Ночь Карачуна

Жертвенный нож может быть острым, но жертвенное сердце – острее.
На капище пламя на факелах боролось с ветром и снегом. У идола стоял волхв Чернобор и бормотал слова, которых я не разобрал. Он заметил меня, когда я проходил мимо, нахмурился и отвернулся. Деревня не изменилась с тех пор, как я её покинул. Только теперь на площади стоял большой крест. Купцы с обоза, на котором я приехал, рассказали, что крест установили дружинники князя, когда вера сменилась. В деревне тихо, словно солнце давно село. Никто меня не встретил. Мужики спешили пройти мимо. Возле одной из изб женщина прижимала к себе девочку и что-то шептала ей в волосы.
У дома меня встретила Снежана. Она, несмотря на стужу, выбежала и кинулась мне на шею. Я подхватил её, прижал к себе. Как же быстро она выросла. Когда я ушёл в ополчение, сестра ещё была ребёнком, а теперь –  девица, хоть и с бледным лицом, но очи зелёные, как лето.
– Мика ты вернулся! – смеялась она. Как я злился, когда в детстве она меня так называла. Теперь даже любо. В то же время я увидел, что Снежана тоже встревожена.
У порога избы меня встретила прабабка –  старая женщина. Она перекрестила меня, когда увидела. Губы её привычно складывали слова, которые в деревне ещё не произносили вслух. Она приняла крещение ещё до княжеского указа –  говорили, в Новгороде её наставил какой-то монах. С тех пор она жила с насмешками соседей, но упрямо и стойко хранила свою веру.
Я вошёл в убогую и тесную избу –  низкий потолок, холод и сырость. После Киева, где я жил в теремах, и особенно после Царьграда, где дворцы сделаны словно из камня небесных каменоломен, отчий дом казался пещерой, где монах-отшельник устроил себе приют. Прабабка помогла снять с меня плащ, прогнала поросёнка со скамейки и накормила меня.
– Микула, не худо выглядишь после похода, – молвила она. – Князь отпустил до весны?
– Отпустил, –  кивнул я. –  Отдохнуть и раны подлечить. С булгарами бился. Но и без того пришёл бы. После смерти мате… –  слова застряли в горле. –  Когда мне доставили вашу весть про мать.
Прабабка тяжело вздохнула.
– Нелегко смириться. Она держалась, как могла, всё на себе тащила после того, как твоего отца не стало на порогах. А сердце, видно, надломилось.
– Она приняла веру Христа?
– Крестилась всей деревней в Ильмере, когда дружина с попами-греками пришла, а потом, как и все, снова в леса ушла – с духами говорить. Говаривала: предки верили в богов, и она будет. Власть волхвов здесь сильна.
– Бог простит её, как и отца. –  я посмотрел на Снежану. –  Теперь только она у меня осталась.
Прабабка посмотрела на меня долгим взглядом.
– Потому и вернулся ты. Теперь она твоя забота. Отныне и за отца, и за мать ей будешь.
Я сжал кулак.
– Буду. А когда весной князь снова созовёт дружину, я не оставлю её здесь одну. Возьму Снежану с собой.
Прабабка перекрестилась и покачала головой.
– Тяжёлый путь девчонке. Но коли решил, видно, так тому и быть. Хорошо, что вернулся. Но беда у нас. Сегодня вечером у капища будут жребий метать. Выбирать жертву Карачуну. Зима ныне лютая, такая последняя была, когда Олег Вещий жил. Огни по ночам гаснут сами собой, а Сухого, что живёт у леса, нашли замёрзшим, как лёд. Народ верит –  иначе зима всех нас погубит.
Снежана вздрогнула и прижалась ко мне. Я знал Сухого, он любил выпить греческого вина. Я не дивился, что он мог пьяным просто окоченеть.
– Сделай что-нибудь, – прабабка умоляюще смотрела мне в очи. – Останови их. Ты воин княжий, ты под крестом ходишь. Слово твоё услышат.
Я покачал головой.
– Я один здесь. Что я сделаю? Они боятся идолов, а не Христа. Будь у меня княжеский указ да дружина, я бы выжег эту дьявольщину с корнем. Но ныне моё слово будет пустым.
Прабабка перекрестилась и отвернулась, словно отрезая себя от моих речей.
– Коли выпадет на меня – я пойду.
Я боялся, что жребий падёт на Снежану. И будь сегодня обозы, я увёз бы её.
– Не позволю, не отдам!
– Коли не я – кого-то другого поведут.
К своему стыду, я надеялся, что выпадет на иного, кого мне не придётся защищать. А коли Снежана – защищу ли? Но что я сделаю против толпы? Убежать? Деревень рядом нет, обозов сегодня нет. Или смирюсь?
К вечеру люди собрались у капища. Холод хлестал пуще. Блёклая плотная толпа стояла вокруг идолов, очи у людей сверкали в огне, как у бесов в царстве Сатаны. Волхв Чернобор поднял руки. Он был стар, но в теле ещё держалась сила, голос его был громок.
– Карачун требует своё. Пусть жребий решит, кто станет мостом меж людьми и зимой.
Я молился, незаметно шевеля губами. Только не Снежана.
Старик потряс амулетом из кости и бросил его к идолу. Он упала в снег. После этого Чернобор долго глядел на амулет и что-то шептал. Затем медленно повернулся, посмотрел на толпу, и поднял руку. Люд был нем, только слышался вой ветра и потрескивание костров.
– Снежана. – Чернобор указал на неё.
  Все головы повернулись. «Нет, только не это. За что?»
Толпа загудела. Женщины охнули, мужчины нахмурились. Снежана не вскрикнула, не упала, а шагнула вперёд. Лицо её было бледно, но взгляд –  словно ничего не случилось.
– Я иду.
То могло быть только наказание за мою трусость. Теперь мне придётся защищать. Я схватил её за руку.
– Нет! Не допущу!
Она посмотрела прямо в очи. Испуганная, не за себя, а за меня.
– Ты уже чужой им. Но я – их. Ныне никто, кроме меня.
Толпа притихла. Кто-то крикнул:
– Пусть идёт! Таков жребий!
– Видите? Даже она согласна. Таковы обычаи предков.
Я всё ещё держал Снежану. Коли сам позволю – потеряю её навсегда. Я отпустил её руку. Сделал шаг вперёд. Мужики зашумели, хватаются за топоры.
– Обычаи?! Ваши обычаи – жрать своих детей да называть то жертвой! Ваши боги – молчащие деревяшки...
Чернобор прищурился.
– Хочешь спорить с богами, что помогают нам, богами, которых я видел своими очами? Твоего распятого бога я не видал. – он оскалил свои тёмные щербатые зубы. – И тебе вряд ли довелось его лицезреть.
Не ведаю, что будет. Слов они не поймут. А он может своим лукавством натравить на меня люд. Буду поступать как Добрыня – огнём и мечом.
– Твои боги мне не помогли, когда я их просил.
Я выхватил меч. Толпа зашумела, кто-то бросился вперёд, но не решился коснуться меня. Видел, как Снежана качнула головой, словно моля остановиться. Но уже поздно. По-иному они не поймут.
Взмах. Голова Чернобора рухнула в снег, и красное пятно растеклось по белому, будто заря пробилась из-под земли.
Тишина. Только потрескивал костёр. Толпа застыла. Никто не крикнул, не бросился. С этого мгновения назад дороги нет. Снежана смотрела на меня.
–  Зачем ты это сделал?
Я взял Снежану за руку, не убирая меч.
–  Пошли!
Мы пошли домой, толпа нехотя расступилась.
Мы вернулись в избу. Снежана присела у огня, грела руки и пыталась улыбаться. Но улыбка выходила натянутой, я видел, как дрожат её плечи. Прабабка перекрестилась, глядя на нас.
– Слава Богу, что ты её спас, Микула. Но ведай – люди тебе того не простят.
Я понимал, она права. Все здесь упорно держатся за бесов. Снаружи донёсся шёпот, приглушённые голоса. Я вышел к двери и затаился. Возле дома говорили мужики.
– Без жертвы не будет весны.
– Он дружинник княжий, при мече. Кто к нему подойдёт?
– Тогда ночью сделаем. Утащим девку да привяжем к древу. Пусть Карачун возьмёт своё, иначе всем конец.
Они готовы на всё, лишь бы задобрить идола.
– Завтра в Новгород.
– Микула. Зачем ты меня спасал? Люди не стерпят. Коли боги так решили…
Я положил ладонь ей на плечо.
– Жребий ничего не значит.
Нужно пережить ночь. Они придут, но я не позволю. До утра не сомкну очей. Прабабка за печью шептала молитвы, Снежана легла на лавку. Я сидел у огня и слушал вой ветра, пытаясь уверить себя, что она в безопасности подле меня. За окнами деревня стихла, будто притаилась. Сон брал своё, в ветре мне под ухо нашиптывали колыбельную.
Мне снился Лес из ледяных деревьев и поляна в снегу. На ней идолы и люди в звериных шкурах. Они пели:
«Карачун, отец ночи,
возьми дыханье, возьми силу,
дай солнцу родиться вновь…»
У идола в центре лежала Снежана.
– Уберите её! – я бросился вперёд, но начал тонуть в снегу, как в трясине.
Идол воззрился на меня. Камни заскрипели, льды затрещали.
– Ты сам придёшь, – молвил идол. – Ты сам отдашь...
Я хотел вскрикнуть, но губы онемели. Меня засыпал снег, я замерзал.
Я очнулся. В избе студёно. Я быстро встал и увидел, что дверь настежь. Сразу подумал, что украли. Глянул на лавку, где лежала Снежана, – лавка пуста. В этот момент я разгневался на себя. Сколько раз мне приходилось бродить в дозорах по ночам. Никогда не засыпал.
Я кинулся к порогу. На снегу перед избой виднелись следы ног. Их оставили двое. Снежана ушла не сама. Следы уходили в сторону леса, и ни одна снежинка их не занесла, будто сама ночь берегла их, чтобы я видел путь.
Я быстро оделся и схватил меч. И выбежал из избы. Холод впивался в тело. Я шёл по следам, дышал тяжело, а сердце колотилось. Древня скрылась за деревьями. Я был в лесу. Чем дальше я шёл, тем гуще становилась тьма. Только слабый свет луны да звёзд тускло освещал путь. Шёл долго, было очень тихо, пока не послышался треск. Потом человеческий стон. Среди сосен я увидел безголовый силуэт. То был волхв, которого я лишил головы. Он не мог меня видеть, но я чуял, что он смотрит на меня. Я перекрестился, но он не исчезал. Чем дольше он на меня глядел, тем студёнее становилось. Он указал рукой в сторону следов, потом растворился во тьме лесной. Стало теплее. «Видение али наваждение?» Я крепче сжал меч, бессильный против нечести. Здесь помог бы только крестик, я хотел его нащупать, но его не оказалось. На шее была лишь нитка. Я хотел воротиться и сыскать его, но не стал. Найти Снежану важнее. С помощью Бога или без неё, я её сыщу.
Следы вели глубже, к самой чаще. Я шёл за ними и чуял, что ступаю туда, куда человеку ходить не должно. Коли остановлюсь – Снежана погибнет.
Впереди мелькнул красноватый отблеск, как от печного огня. Меж сосен показалась изба. Её завалил снег. Из трубы тянулся дым, в окне сиял слабый свет. Следы уходили к двери.
Я хотел толкнуть толкнул её. Но дверь сама раскрылась. Мягко, словно ждала меня. Я обнажил меч, зашёл в избу. Внутри огонь не грел. В избе студёнее, чем снаружи. На столе стояли яства, не уступающие княжеским пиршествам, их покрывал иней. С печи послышалось лёгкое дыхание. На ней лежала Снежана. На ней лежало одеяло, она спала.
Я шагнул к ней, остановился. В тени у стены сидел старик. Он был худ, кожа как у замёрзшего мертвеца, борода бела как снег, вместо очей – бездонные впадины, из них веяло холодным ветром. Одет в чёрную одежду, из-под которой сыпалась изморозь.
– Микула, – молвил он тихо, но голос его прокатился по избе, будто гул ветра по зимнему полю. – Я ждал тебя.
Я сжал рукоять меча.
– Кто ты?
Старик усмехнулся.
– Зови Карачуном. Так кликали меня твои пращуры, еще до Буса. Я – стужа, я – ночь, я – та смерть, что родит весну.
– Сатана! – выдохнул я и, сотворив крестное знамение, зашептал «Отче наш».
Старик же не отшатнулся, а рассмеялся – сухо, словно пересыпались ледяные крупицы. Я замолк.
– Уймись, воин. Твой заморский бог тебе не поможет, здесь моё княжество. Что касается её... – он взглянул на Снежану. – Твоя сестра сама пошла. Чтобы принести себя в жертву. Чтобы спасти люд в твоём доме, и главное – спасти тебя. – он помолчал и посмотрел на меня, затем продолжил: – Но я щедр: могу отпустить её… коли примешь иную судьбу.
Он хлопнул ладонью по столу. Из тени в углу выступила девица. Высокая, бледная, волосы её черны, как смоль, очи – как лёд.
– То Марена, дочь моя, – рек Карачун. – Зима течёт в её жилах. Стань её мужем – и сестра твоя воротится к людям. Ты и сам ведаешь: смерть можно победить только смертью. Я не стану лукавить, не видать тебе более тепла мирского. Ты останешься в моём княжестве вечного холода и зимы. Можешь поступить иначе: оставить сестру нам на вечное служение. Она станет мне как дочь. Ты воротишься домой и проживёшь счастливую жизнь. Вместе с жертвой твоей её в мир воротится и тепло.
Марена подошла ближе. Протянула руку. Я взглянул на Снежану. Она спала. Откажусь – она погибнет. Коли соглашусь – погибну я, и с тем предам свою веру и свяжусь с нечестью. Я вновь вспомнил всё прекрасное, что видел. Не хочу лишиться всего этого. Но пусть, лучше я не увижу, чем сестра. Не предам Христа – пожертвую собой, как Он жертвовал собой ради людей. Даже коли для того нужно связаться с тьмой.
– Я согласен, – прошептал я.
Снежана открыла очи.
– Нет, – тихо, но твёрдо молвила она. – Я сама пришла сюда.
Она поднялась, шагнула вперёд.
– Я ведаю, люди тебя не простили. Коли б я не пришла сама, они пришли бы за мной, а тебя убили. Коли жертва нужна – пусть буду я.
– Нет, – сказал я. – Не перечь. Ты воротишься домой, а я останусь.
Пламя в очаге качнулось – голос прокатился по избе:
– Храбрая дева… Ты не уступаешь брату своему. Он поднял меч на волхва, а ты принесла себя самой зиме.
Снежана едва дрогнула. Но очи её не опустились.
– Коли жертва нужна, пусть она будет с меня, – повторила она.
Карачун улыбнулся, губы треснули. Из тени выступило безголовое тело, возложило ей на плечи богатую белую шубу и вложило в руки резной ларец.
– Прими дары для преданной. Иди по тропе, не сворачивай. Она выведет тебя домой.
– Нет, я останусь здесь, коли не вместо тебя, то с тобой.
– Снежана, – молвил я, и голос мой впервые за долгое время стал ровен. – Ты выбираешь тьму. Здесь нет ничего. Я уже сделал свой выбор, когда убил волхва. Я прошу как тот, кто взял вину на себя: воротись. Мир снаружи живой. Тебе надобна жизнь. Ты должна меня послушать.
Я обнял её. Тепло её тела било, как весна.
Она шепнула:
– Живи, брат. Но живи ради того, что выше страха.
Она подошла к двери, оглянулась в последний раз – и вышла на тропу, где уже теплело. Я остался в избе, рядом с дочерью Карачуна. Я протянул к ней руки и сжал ладонь Марены. Сначала руки обожгло стужей, но потом меня обдало жаром. Жаром таким, что дух перехватило, будто я снова сидел у печи. Жар тот сулил покой. Такой жар чует человек, когда умирает от холода. Чем сильнее становилось тепло, тем сильнее хотелось остаться здесь с Мареной навсегда. Я понимал: то приближение смерти и вечности.