Все люди - скрипачи

Я пришёл поиграть в футбол на поле, где играю каждую неделю. Людей было мало, всего две группы по трое ребят. Обычно на поле приходило столько народу, что невозможно было пробежать от ворот до ворот, не вступив в борьбу за мяч, но, видимо, нестерпимая жара многих не выпустила из домов.

Я решил сыграть с ребятами помладше. Они словно не чувствовали усталости и играли весело, буйно, дико, и мне это нравилось. Один из них попросил меня пинать не сильно, я, улыбнувшись, кивнул, и мы решили побить в ворота по очереди. Мяч взмывал в воздух, нёсся во вратаря, отскакивал обратно, и всё со скоростью бега метеора по ночному небу. Скоро меня окликнули моя девушка и брат, и я попрощался с ребятами.

- Ну вот, ты весь вспотел, а нам уже выезжать надо. - Упрекала меня Влада.

Теперь я вспомнил, зачем выходил играть в джинсах и чёрной рубашке, а не в привычных шортах и футболке - мы втроём хотели посетить филармонию, и пока Рома с Владой отлучались, я решил немного попинать мяч, пообещав едва двигать ногами.

- Да я пытался играть аккуратно и не бегать, - я врал. - Но тогда бы я даже мяча не коснулся!

- Ну, будем надеяться, что не опоздаем, пока ты мыться будешь. - Она отвернулась от меня и слегка насупилась. Мой брат просто шёл вперёд и не обращал внимание на наши дрязги.

Мы зашли домой, и я почувствовал лёгкую прохладу. В полумраке дома, куда деревья во дворе не позволяли вдоволь проникнуть свету, сейчас было особенно приятно, хотелось остаться здесь. И я бы сделал это, наплевав на концерт, Рома с Владой просто пошли бы вдвоём, но неясное, мутно ощущаемое чувство толкало меня в филармонию. Оно словно шептало, что если я останусь дома и пропущу концерт по "Моцарту и Сальери" Пушкина, то что-то в будущем изменится, не пойдёт как нужно, и даже если я не хочу, эту шишку, как и многие другие, нужно набить.

Я быстро помылся, переоделся, и мы пошли на остановку. Жара не ослабла ни на градус, и все люди на улице стремились либо в тень, либо в любой транспорт, чтобы не ходить под  солнцем лишние метры. Еще до приезда автобуса я представил, какая там толкучка, какая духота. Он приехал скоро, мы даже не успели облить потом весь асфальт. Внутри было ужасно, люди засеяли собой всё и своей теплокровностью нещадно усиляли жар с улицы. Окна были открыты, даже дул кандиционер, и хоть я не стоял под ним, но думаю, что и там духота убавилась лишь слегка.

- Рома, ты в первый раз в филармонию идёшь? - Мне резко стало интересно, хотя я и предвещал наиболее вероятный ответ.

- Конечно, в первый, ты как-будто не знаешь.

- Не, ну мало ли. Как думаешь, тебе понравится?

- Не знаю, я такую музыку не слушал.

Спустя почти час мы приехали. Перед нами высился настоящий дворец музыки, его размеры поражали. Столь он был огромен, что в нём имелось два входа в разные концертные залы: большой и малый. Сначала мы наткнулись на первый, к дверям которого вёл бесчисленный сонм ступенек гранитового цвета. Затем мы пошли вокруг, всё оглядывая массивы белых плит филармонии. Вход в малый концертный зал находился ниже, чем в большой, и к нему не вела ни лестница, ни лифт. У нас проверили билеты и пропустили внутрь. Всё сияло, и на всём можно было найти отражение всего, кроме, разве что, автоматов с кофе и диванов у окон, выходящих на спокойный Енисей.

- Если бы что-то случилось с миром, и все пропали, я бы жил здесь. - Проронил я.

- И что бы ты делал? - Спросил Рома.

- Просто бы смотрел на Енисей.

Нам подсказал охранник, как пройти на балкон в зале, и, поднимаясь по пролётам, мы встретили группу китайских туристов: мужчина, женщина и маленькая девочка. Они что-то говорили друг другу, точнее, молниеносно метали друг в друга слова, но не повышали тон. Каждый из них был отлично и опрятно одет, но я, приостановившись, перевёл взгляд с их костюмов и платьев на руки мужчины: кровяные и загрубевшие мозоли, ясно говорящие своим видом, что не пройдут никогда.

Концерт начался незадолго до того, как мы вошли на балкон и сели на свои места. В зале не было ни одного пустого сиденья, их все заполонили люди разных возрастов, увлечений и проффесий. Со сцены актёр задал вопрос публике:"Действительно ли Сальери убил Моцарта?". Правда, сразу ответил сам себе, сказав, что это не имеет значение, и важен автопортрет Пушкина в произведении. Спустя несколько минут витиеватой речи, актёр вернулся к первому вопросу и опять ответил: "Вы сможете сами найти ответы на интересующие вас вопросы в музыке прекрасных авторов и в великой трагедии Александра Сергеевича Пушкина".

К оркестру на сцене значительной и неторопливой походкой вышел седой дирижёр, медленно поднял руки, стремительно обрушил их вниз, и музыка окутала зал. Мелодия шла медленно и мягко, будто старалась убаюкать, затем начинала ускоряться, пока в кульминации не обрушала на мир совершенный союз звуков. Я уверен, что в эту секунду слух всех людей в зале собрался в скрипках, контрабасах, флейтах, саксофонах и пианино. Музыканты завладели и управляли каждым человеком, который мог слышать их мастерство.

Наступил антракт, мы вышли на улицу и, ни на секунду не переставая курить, стали обсуждать услышанное и увиденное:

- Вам понравилось? Я в восторге! . - Я не преувеличивал.

- Согласен. Это круто. Очень понравилось, Моцарт особенно.

- Да! Мне флейта больше всего понравилась, я вообще в какой-то момент только её слушала.

Проговорив весь антракт, мы вернулись на балкон. Актёры сыграли "Моцарта и Сальери" под сопровождение в эту секунду творящей музыки. Я пропустил почти всю трагедию, потому что безустанно прокручивал начальный монолог Сальери. Мне казалось, что я был с ним против всего мира. Я множество раз обсуждал великую трагедию Пушкина с друзьями, учителями, разовыми знакомыми и никто ни разу не проронил даже намёк на мысль о том, как жаль Сальери. Всех заботило, что он в бешенстве и злобе от зависти убил гения, но я всё думал: разве справедливо, правильно, честно ли, что все его усилия в музыке с раннего детства привели к тому, что в истории он прослыл лишь отравителем? Сальери отдал жизнь ради музыки, заключил всего себя в построение нот, и стихийный гений смёл его усилия подчистую.

Трагедия закончилась, отзвучала последняя нота, и я подумал, что уже можно аплодировать музыкантам и актёрам, но скрипачка вышла вперёд, и вновь задрожали струны, но теперь играла лишь она. Игра была безупречна, и даже если я просто неискушенный слушатель, то всё равно готов спорить, что все люди ощущали восторг: те, кто всю жизнь отдал музыке, и те, кто не отдал ни секунды. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю только на пальцы, которыми она пережимала струны. Это было совершено беспощадно. Я вспомнил - когда-то и я пытался играть и скрипел зубами от боли - и подумал, сколько мозолей натёрла эта женщина, сколько крови пролилось на пол перед нотными листами..

Музыка закончилась окончательно, все аплодировали ещё громче, ещё сердечнее, чем после шедевров Сальери и Моцарта. Скрипачка улыбалась, и я понял, что все её мозоли были нат;рты не зря, и ни одна капля крови не пролилась напрасно. В эту секунду я вспомнил все прошлые игры в футбол, разбитые ноги, ночи над страницами со своими рассказами, того китайского мужчину, и решил, что все люди - скрипачи.