Глава 35. Башня Иванова

Начиная с 1905 года и в течение последующих трех лет Александр Блок был частым посетителем знаменитых "сред" В. Иванова. Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949 гг.) – одна из ключевых фигур русского символизма. Поэт-учёный, филолог-классик, теоретик искусства и религиозный мыслитель, он соединил в своём творчестве глубины античной культуры, славянофильские идеи и философские искания Серебряного века. Он объездил чужие края вдоль и поперек. Он так долго жил в Италии и Греции, что имел возможность изучить эти страны до мелких подробностей. Современники говорили, что В. Иванов почти не может мыслить образами иными, чем древний грек или римлянин, весь ушедший в мифологию. Его жена, Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал,  тоже была интересной и своеобразной писательницей.

Вернувшись из-за границы в Петербург осенью 1905 года, В.И. Иванов и его жена устроили у себя на «башне» журфиксы по средам. В начале это были скромные собрания друзей и близких знакомых из литературного мира. Но они сумели создать вокруг себя совершенно особенную атмосферу и на их "среды" стали приходить люди самых различных душевных складов и направлений. Бердяев вспоминал: "Поистине В.И. Иванов и Л.Д. Зиновьева-Аннибал обладали даром общения с людьми, даром притяжения людей и их взаимного соединения. Много талантливой энергии тратили они на людей, много внимания уделяли каждому человеку, заинтересовывались каждым в отдельности и заинтересовывали каждого собой, вводили в свою атмосферу, вокруг своих исканий". Быстро стало понятно, что В.И. Иванов не только поэт, но и широкий ученый, мыслитель, мистически настроенный человек очень широких и разнообразных интересов.

Пришелец, на башне приют я обрел
С моею царицей – Сивиллой,
Над городом – мороком – смурый орел
С орлицею ширококрылой.
(Вячеслав Иванов "На башне").

Андрей Белый вспоминал, что быт жизни «башни» был совершенно незабываемым и  единственным.
"Внутри круглого выступа – находилась квартира, – на пятом, как помнится, этаже; по мере увеличения количества обитателей стены проламывались, квартира соединялась со смежными: и под конец, как мне помнится, состояла она из трех слитых квартир или путаницы комнатушек и комнат, соединенных между собой переходами, коридоришками и передними; были – квадратные комнаты, треугольные комнаты, овальные чуть ли не комнаты, уставленные креслами, стульями, диванами, то прихотливо разными, то вовсе простыми; мне помнится: коврики и ковры заглушали шаги; выдавалися: полочки с книгами, с книжицами, даже с книжищами, вперемежку с предметами самого разнообразного свойства; казалося: попади в эту «башню», – забудешь, в какой ты стране и в какой ты эпохе; столетия, годы, недели, часы – все сместится; и день будет ночью, и ночь будет днем; так и жили на «башне»...

Квартира нередко до такой степени заполнялась литературным и иным народом, что присутствующие сидели на полу, очищая небольшой круг для тех, кто хотел говорить  или читать свои произведения. Здесь с бесконечным снисхождением и радушием встречали и пестовали всех, кто, нося в себе искру таланта, приходил сюда за советом. Некоторые из посторонних, как, например, М. А. Кузьмин, жили здесь годами на положении оседлых жильцов. Другие, наездами, гостили здесь по целым неделям и месяцам. Гости ежедневные здесь почти не переводились. Ночи здесь постепенно превращались в дни, а дни – в ночи. Обедали здесь нередко в 9 час. вечера, ужинали в 2 ночи, а расходились в б утра. Как сводились «материальные» концы с концами, при минимальном заработке всех, было непонятно…"

Начинались среды обычно чем-то вроде ученого диспута. Спорили и говорили парадоксы. При этом по какому-то молчаливому соглашению никогда о книгах. Высказывались только от себя, поднявшись над переживаемой минутой; если удастся, то пусть в аспекте вечности. Тут выступали гости не поэты: профессора Ростовцев, реже Зелинский, высоко ценившие Вячеслава Иванова как эллинисты, и другие, случайные, часто из любопытства добивавшиеся приглашения в это святилище; чаще других бывал Луначарский. Слушал эти споры, молчаливо сидя в стороне, еще мало известный, Федор Сологуб. А сам хозяин, прохаживаясь по комнате, прежде всего всех примирял и досказывал мысли, угадывая все ценное, что кто-либо сказал, и уже этим самым любезно, но уверенно поучая.

Как-то дискутировали на тему любви. Говорили: Иванов, Бердяев, Белый, Л. Ю. Бердяева. А.А. Блок сидел в дальнем углу, прислонив свою голову к стенке, откинувшись, очень внимательно слушая, с полуулыбкой; когда обратились к нему, чтоб и он нам сказал что-нибудь, он ответил, что говорить не умеет, но что охотно прочитает свое стихотворение: и прочел он недавно написанное стихотворение "Влюбленность". Он был в этот вечер в ударе; уверенно, громко, с высоко закинутой головой бросал в нас строками:

Королевна жила на высокой горе,
И над башней дымились прозрачные сны облаков.
Темный рыцарь в тяжелой кольчуге шептал о любви на заре,
В те часы, когда Рейн выступал из своих берегов.

Над зелеными рвами текла, розовея, весна.
Непомерность ждала в синевах отдаленной черты.
И влюбленность звала - не дала отойти от окна,
Не смотреть в роковые черты, оторваться от светлой мечты...

Как-то на башне в одну и ту же ночь Александр Блок прочел «Незнакомку», а Сергей Городецкий свои стихи об Удрасе и Барыбе, вошедшие в его лучший первый сборник «Ярь». Блок стал к 1906 году уже поэтом известным и Вяч. Иванов относился к нему с уважением.

Три года продолжались эти «среды». Известный философ Николай Бердяев, по собственному признанию, не пропустил ни одной «среды» и был несменяемым председателем на всех этих собраниях.

Душой, психеей «Ивановских сред» была жена Иванова Л.Д. Зиновьева-Аннибал. Она не очень много говорила, не давала идейных решений, но создавала атмосферу особой женственности, в которой легко протекало общение и шли разговоры. Л.Д. Зиновьева-Аннибал была совсем иной натурой, чем Вяч. Иванов. Она была бурной, порывистой, стихийной, вечно толкающей вперед и ввысь. "Такая женская стихия в соединении с утонченным академизмом Вяч. Иванова, слишком много принимающего и совмещающего в себе, с трудом уловимого в своей единственной и последней вере, образовывала талантливую, поэтически претворенную атмосферу общения, никому и ничего из себя не извергавшую и не отталкивавшую" (Н. Бердяев)

С. Городецкий писал: "В период «Снежной Маски» среды сыграли для Блока большую роль… Большая мансарда с узким окном прямо в звезды. Свечи в канделябрах. Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал в хитоне... Собирались поздно. После двенадцати Вячеслав и Аничков или еще кто-нибудь делали сообщение на темы мистического анархизма, соборного индивидуализма, страдающего бога эллинской религии, соборного театра, Христа и Антихриста и т. д. Спорили бурно и долго. Блестящий подбор сил гарантировал каждой теме многоцветное освещение – не лучами одного и того же волшебного фонаря мистики. Много в этих средах было будоражащего мысль, захватывающего и волнующего,  После диспута, к утру, начиналось чтение стихов. Это происходило превосходно. Возбужденность мозга, хотя своеобразный, но все же исключительно высокий интеллект аудитории создавали нужное настроение. Много прекрасных вещей, вошедших в литературу, прозвучали там впервые. Оттуда пошла и «Незнакомка» Блока. В своем длинном сюртуке, с изысканно-небрежно повязанным мягким галстуком, в нимбе пепельно-золотых волос, он был романтически прекрасен тогда, в шестом-седьмом году. Он медленно выходил к столику со свечами, обводил всех каменными глазами и сам окаменевал, пока тишина не достигала беззвучия. И давал голос, мучительно-хорошо держа строфу и чуть замедляя темп на рифмах. Он завораживал своим чтением, и, когда кончал стихотворение, не меняя голоса, внезапно, всегда казалось, что слишком рано кончилось наслаждение и нужно было еще слышать. Под настойчивыми требованиями он иногда повторял стихи. Все были влюблены в него, но вместе с обожанием точили яд разложения на него".

Блок писал матери 1 апреля 1908: "А вот, кого опять я понял, это – Вяч. Иванова. Перед его отъездом в Москву (ночью, когда ты ехала в вагоне отсюда), мы говорили долго и очень откровенно. Он совсем уж перестает быть человеком и начинает походить на ангела, до такой степени все понимает и сияет большой внутренней и светлой силой".

И в своем дневнике Блок записывал: "В 1-м часу мы пришли с Любой к Вячеславу (Иванову). Там уже – собрание большое. Кузьмин (читал хорошие стихи, вечером пел из «Хованщины» с Каратыгиным – хороший какой-то стал, прозрачный, кристальный), Кузьмины-Караваевы (Е. Ю. читала стихи, черноморское побережье, свой «Понт»), Чапыгин, А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи чем дальше, тем лучше). Сюннерберг, m-eur Reau, Аничков. Вячеслав читал замечательную сказку «Солнце в перстне». В кабинете висит открытый теперь портрет Лидии Дмитриевны работы М. В. Сабашниковой – не по-женски прекрасно.
Все было красиво, хорошо, гармонично".

"Вяч. Ив. Иванов – такой же грешный человек, как все, со всеми ошибками, падениями и слабостями. Но скажу одно: в то время как иные блудили, блуждали и окончательно заблудились в трех соснах, он один, можно, гордясь им, сказать, с честью вышел из тяжкого положения".

Вячеславу Иванову Блок посвятил стихи:

Был скрипок вой в разгаре бала.
Вином и кровию дыша,
В ту ночь нам судьбы диктовала
Восстанья страшная душа.

Из стран чужих, из стран далеких
В наш огнь вступивши снеговой,
В кругу безумных, темнооких
Ты золотою встал главой.

Слегка согбен, не стар, не молод,
Весь – излученье тайных сил,
О, скольких душ пустынный холод
Своим ты холодом пронзил!..

И много чар, и много песен,
И древних ликов красоты…
Твой мир, поистине, чудесен!
Да, царь самодержавный – ты.

А я, печальный, нищий, жосткий,
В час утра встретивший зарю,
Теперь на пыльном перекрестке
На царский поезд твой смотрю.
18 апреля 1912 г.