Ночи, Волли

 
 Я даже не заметила, как стало  очень поздно. В квартире холодно, и этот холод не прячется по углам — он идёт прямо сквозь стены, садится на плечи, заставляет кутаться в свитер, который уже не греет, а только напоминает, что ты всё ещё здесь, в этом времени.

 День был длинным: лаборатория, запах сероводорода, эти вечно суетливые,  пьяные мыши. Всё это было таким нормальным, таким земным, что, когда я вернулась, реальность оказалась слишком плотной, слишком тяжёлой, чтобы в ней можно было просто дышать. И тогда я села писать тебе.
 Потому что с тобой реальность могла стать тоньше. Могла разойтись по швам, и сквозь них проглядывало бы что-то большее: практики, измерения, знаки, созвездия на руках. Я верила, что если задать достаточно вопросов, если собрать их все в один список, если даже пошутить про «пьяных мышей», чтобы снять напряжение, — ты наконец-то остановишься, выдохнешь и скажешь что-то настоящее. Простое. Человеческое.

 Сосчитай до десяти, Юпитер. Я буду задавать вопросы. Одиннадцать вопросов. И такая робкая надежда: «Буду рада, если ответишь на восемь». Как будто восемь — это уже победа, уже доказательство, что ты меня слышишь. Что я не кричу в пустоту.
А потом эти слова, которые было страшно писать, потому что они слишком много открывали: «Люблю тебя». И сразу следом — «не сердись». Как будто любовь должна быть удобной, должна просить прощения за саму себя.

 Иногда я ловила себя на мысли: пусть будет проще. Пусть Марико будет той, что  кивает на каждое слово, говорит «прекрасно» и не задаёт никаких вопросов. Пусть она будет удобной. «Марико всегда будет согласна с тобой, а я — нет. Марико будет петь тебе дифирамбы, а я — провоцировать и задавать вопросы». Я повторяла это про себя, как заклинание: не становись удобной. Не прячь свою сложность

 И я не упрощала. Я вываливала всё: и про Кундалини, и про холотропное дыхание, и про холодную воду, которой возвращалась в тело, когда практика шла не туда.

 И вот я сижу, перечитываю то, что написала, и понимаю: я не хотела быть просто  Мари. Я хотела быть той, что задаёт неудобные  вопросы. Той, что не боится выглядеть странной, когда говорит про холодную воду, про контроль сновидений, про жрецов Мельхиседека. Я хотела, чтобы ты увидел меня всю: и ту, что меряет лета мгновением, и ту, что сегодня устала и просто хочет, чтобы в квартире было тепло.

 Но ты не отвечал. Или отвечал так, что становилось ещё холоднее. И в какой-то момент я поняла, что согреться от этих писем не получится. Что тепло нужно искать не в чужих словах, а в своих делах: в учёбе, в гранте, в дороге из Стокгольма в Уппсалу, в чашке чая, которую можно спокойно выпить днём, когда никто не ждёт от тебя ни откровений, ни загадок

 Теперь я могу написать тебе коротко и спокойно: «Намасте. У меня всё в порядке». И это правда. Не для того, чтобы что-то доказать, а просто чтобы зафиксировать: я прошла через эти ночи, через эти вопросы, через эту надежду, которая сжималась в груди, как кулак.
Но иногда, когда город засыпает,  и тишина становится такой густой, что в ней можно услышать старые письма, я снова вижу эту строчку: «Ночи, Волли». И улыбаюсь той себе, которая так старалась быть понятой. Которая верила, что одиннадцать вопросов могут пробить стену. Которая не боялась быть сложной.

 Пусть эта ночь останется там, в прошлом. Пусть она будет не про боль, а про смелость хотеть большего. Про смелость  сказать: люблю

 Ночи, Волли.
 Теперь уже без ожидания ответа.