Лампа

– Повинуйся мне! – человечек очень старался выглядеть грозным. Ещё бы! Себе в уме он, должно быть, нарисовал уже дивную картинку – вот он, великий, в руках его лампа, и где только нашёл-то, паршивец? Нет, воистину, пора перестать жалеть всяких археологов, что шатаются по пустыням и копаются в наших тайнах…
И вот он, смешной человечек, великий и важный. Только это он себе решил, что он великий и важный. Я так решить не могу. Для меня он всё ещё мешок из плоти и крови, набитый глупостью и костями.
– Ну, во-первых, здравствуй, – человечка пришлось перебить. Слишком уж фанатично горели его глаза, такие люди не дадут сами и слова вставить, всё время приходится их направлять и перебивать. Язык, привыкший к молчанию, шевелился с трудом, и слова давались трудно. Ладно хоть память оставалась, и та сила, что позволяла и мне, и всем мне подобным, но счастливо спрятавшимся и спящим, понимать и говорить на любом людском языке.
Человечек моргнул. В его картине мира, наверное, мне требовалось ответить, что я слушаюсь и повинуюсь, причём с неизменным восточным акцентом – плавали, знаем.
– Во-вторых, как тебя зовут? – наступать так наступать.
– Брайан, – отозвался человечек.
Так, уже лучше.
– А твоё имя как? – с вызовом спросил человечек. Ему не нравилось, что его красивая картинка рушилась, но ещё больше ему не нравилось то, что я не повинуюсь.
Хвала всем силам, что я не умею раздражаться по-настоящему. Так, от людского что-то прибилось, конечно, но истинного раздражения во мне нет.
– А на лампе не написано? – а вот ехидничать я умею.
Человечек смутился, покрутил мою лампу в руках. Конечно, там были знаки и буквы. Но там была инструкция. Полустёртая. И человечек, как и все они, смертные, не удосужился прочитать до конца. Ладно хоть во мне мало этого раздражения, что прибилось от людского, а то можно было бы и разорвать его пополам, и никто бы ничего мне не сказал. В инструкции прямо сказано, что держать лампу в руках нельзя, что после всего её следует поставить на песок и отойти на три шага…
В инструкции вообще много чего написано.
– Здесь стёрто, – отозвался Брайан.
Ну что ж, хотя бы честно. В отличие от моего вопроса, между прочим. У нас, джиннов, нет того, что можно было бы назвать именем. У нас и обликов точных нет – мы принимаем их сами, когда показываемся людям или вынуждены показаться людям. Они бы нас сами никогда не видели. Облик же тесно связан с именем. Имя вообще даёт власть над живым существом и только повелитель джинна может наделить джинна именем и отнять его, сдав власть над ним.
Мудрые повелители были на моём долгом существовании. Они не злоупотребляли властью и отпускали, не на свободу, но от себя. Как прекрасно, что времена меняются и беспечное человечество теряет знания.
– Как тебя зовут? – спросил Брайан.
– Адальбрет, – я могу назвать любое имя. Этот человечек всё равно не поверит мне.
– Ты знаешь кто я? – Брайан, кажется, справился с ситуацией и заговорил строже.
Я знаю, разумеется. Человек. Обычный, не очень умный, нашедший меня благодаря не самым честным археологам. Отвалил такую сумму, что и сам мог бы считаться джинном и исполнять чужие желания.
– Человек.
– Я твой хозяин! Ты должен повиноваться мне. Твоя лампа у меня.
Тоже мне показатель. Да эта лампа в чьих только руках не была! Большую часть времени она хранилась в песках, спала, как и я, но нет – разбудили, надо же.
– Ты назовёшь меня своим господином! – Брайан не унимался.
Назвать? Да пожалуйста. Я кого угодно как угодно могу назвать.
– Как ты нашёл меня? – вот это мне действительно важно. В следующий раз я хочу спрятаться лучше, умнее. Знаю одного, который залез на самое дно моря, там вот уж точно никто не найдёт, а во мне сентиментальность взыграла. Как же, от дома далеко! А где мой дом? Мой дом – этот мир. Только в другое время. В то время, когда людей ещё не было и уже не будет. Вот в такие эпохи это мой дом. Всё остальное время мне бы спать, чтоб не видеть их и не раздражаться…
Но мечты, мечты! У джиннов, к несчастью, нет собственных джиннов, а сами свои желания они исполнять не могут. И желания друг друга тоже. Это закон. Жестокий закон.
– Это неважно, Адальбрет, – Брайан усмехнулся, – я нашёл тебя, потому что знал где искать.
Что ж, подготовка у него кое-какая имелась. Видимо, хорошо покопался в библиотеках. Никакие новомодные штучки тут не могут, надо именно перелистать гору книг и карт, прочитать сказки, потому что в них прячется указание. Только вот всё это тоже писано людьми, а истинные знания давно уже погребены, остались лишь обломки, малость. И всё же он меня нашёл.
– Плохо, что знал, – это правда. Моя правда. Я не люблю, когда меня находят. Когда мир был молод и свеж, мне даже нравилось, когда меня находили. Можно было проявлять изобретательность и лукавство, извращать желания настоящих и ложных господ, можно было убивать тех, кто нарушал инструкцию. Но мир старел, а с ним старела и моя суть. Люди предсказуемы, так можно ли их винить и наказывать за это? Они умрут. Быстро умрут. Это ли не наказание за их невежественность и предсказуемость?
– Ты должен обращаться ко мне «господин», – настаивал Брайан.
И почему это важно? Какая ему разница?
– Да как скажешь… господин, – мне не жаль слов. Слова ничего не значат для джиннов. Между собою мы общаемся тем особенным способом, который не доступен людскому восприятию, весьма, если честно, примитивному. А с миром и вовсе слов не надо. С миром единственный диалог – это молчание.
Брайан выглядел довольным. Мир в его понимании восстанавливался до того, нужного ему состояния, в котором он был лучше и выше всех.
– Ты должен исполнить три моих желания.
Ага. На самом деле пять, но опять же, если я сочту его своим повелителем. А я не сочту. Инструкцию знать надо. Ну да ладно, я могу и не вредничать, мир не молод, и мне не хочется ссориться и спорить. Если желания того стоят, я могу и помочь. Правда, не три раза – это наглость, но один раз можно.
– Каких? Ты потратил явно много денег, господин, значит, золото тебя не волнует.
– Я не так глуп! – Брайан явно гордился собой. – Моё первое желание состоит в том, чтобы быть знаменитым, всё знать, иметь крепкое здоровье и быть любимым.
Беру свои помыслы назад. Обойдётся он без моей помощи.
– Это не первое желание, это уже набор желаний, господин. Это тоже самое, как сказать, что я хочу одну тарелку еды, но чтобы там были рыба и мясо, овощи, фруктовые плоды и ещё щербет. А так тарелка одна, да.
Брайан недовольно сверкнул глазами. Он был фанатиком. Только фанатик умотает кучу денег и пойдёт в пески ради призрачной сказки.
– Ты должен мне подчиняться!
– это не одно желание. Разве ты не читал инструкцию?
Он притих. Может быть он и готовился, но явно наслушался того, что джинны хитры и коварны, а значит, надо соблюдать инструкции особенно чётко. Между прочим, наше коварство – это глупая ложь, просто люди привыкли загадывать себе одну такую тарелку с набором блюд и удивляться, что их неправильно поняли. Но можно и схитрить, конечно, тут уже зависит от джинна. Мне известны и многие из тех, кто помогал и давал то, что просили у него.
Его ли вина, что люди вообще не знают чего просят?
– Зачем ты проделал такой путь ради простого желания быть знаменитым? – приходилось подсказывать. – Это ведь вторично, не так ли? С твоими деньгами, с теми, что ты потратил, ты уже бы стал таким. Ты мог бы делать бизнес, быть человеком искусства, заняться спортом.
– Я не умею этого, – Брайан думал. Отвечал неохотно.
– Есть и такие, кто ничего не умеют. Они открывают фонды, борются за что-то или против кого-то. И потом, ты не просишь таланта. Нет, определенно, быть знаменитым – это вторично. Опять же, за те деньги, что ты потратил на мои поиски, можно поддерживать здоровье… разве что это уже не имеет смысла?
Можно было бы пролезть во все его мысли. Можно было легко вывернуть всю душу его, но зачем, когда всегда есть речь? Она нам не особенно нужна, но раз уж мой язык вспомнил как ему двигаться, надо пользоваться, прежде чем идти спать снова.
– Я болен, – подтвердил Брайан. – Это наследственное. С годами будет развиваться всё сильнее. И лечения нет. Первое желание касается того, чтобы болезни не было. Выполняй.
Надо же… выполняй! А ведь он почти начал вызывать сочувствие.
– Сформулируй как следует. Скажи, что это первое твоё желание и что ты этого просишь у меня. Свои «выполняй» можешь оставить на родине.
На родину он, впрочем, не вернётся. Его болезни не станет, это так. Но не станет вместе с ним.
– Я, твой господин, повелеваю тебе исполнить моё первое желание. Я хочу, чтобы болезнь исчезла, чтобы у меня не было больше никаких заболеваний. Исполни это, мой слуга, призванный из лампы.
Ну и перевод! Наверное, он отдал кучу денег на то, чтобы получить его. Руки бы выдрать таким переводчикам и вставить вместо ног.
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! – внутреннее ехидство не дало мне отреагировать иначе, кажется, даже акцент прорезался, тот самый, восточный, и Брайан расслабился, поверил. 
Щёлкнуть пальцами было нетрудно. Да и что, щелчка мне жалко? А ведь давно было уже установлено нами, джиннами, что когда происходит магия, происходит так, как положено, незаметно для людского глаза, люди не верят. Им подавай щелчки пальцами, заклинания вроде нелепицы из букв, да ещё пыльные бури. А магия ведь не завязана на вспышках молнии и бормотании чепухи. Магия – это сила. Но нет, людям подавай видимость магии.
Помню царя Соломона. Он хоть и многомудр был, а туда же. Пока я ему пальцами перед носами не пощёлкал, не поверил!
Это порода такая. Людская, ничем не вытравишь.
– Больше ты не заболеешь. Даже простуды не будет.
Наверное, Брайан и правда расслабился, потому что ему показалось самому, что ему стало легче. Он даже сподобился улыбнуться.
– Обещаешь?
Легко! Он не доедет до родины. Его вообще можно уже ничем не тревожить.
– Обещаю.
– Тогда второе желание, – продолжил Брайан.
Ну чего неймётся? У тебя есть деньги. У тебя есть здоровье… ну, на самом деле нет, тебе жить осталось совсем немного, но ты же этого не знаешь. Так чего ещё? Не это ли тебе было важно?
– Я хочу, чтобы мои родители мною гордились. Мной, а не моим братом!
Ну так может для этого нужно что-то сделать? Деньги, что ты имеешь, дорогой мой господин, не твои вовсе. Родительские. Они-то в курсе на что ты их спустил? Впрочем, на твоих похоронах это будет сказано.
– Гордились как именно? – для порядка уточняю. Исполнять не собираюсь, но он все равно этого не узнает. Инструкции надо читать, инструкции! Да и вообще – определиться надо, стоит ли оно того? Стоит ли все это, чтоб стоять передо мной идиотом?
– Хочу быть лучше своего брата. Исполняй, слуга, призванный из лампы.
Ну это несложно. По сути, ты станешь лучше. Ты станешь незаживающей раной в своей семье.
– Слушаю и повинуюсь.
– Господин, – подсказал Брайан и это было очередным нарушением инструкции: нельзя обращаться со словами «повелитель», «владыка», «господин» и тому подобными без другого слова. Формулировка «называй меня господином» или «ты забыл добавить господин» – безопасна, отдельно брошенное слово – это опасность, прямое разрешение джинну считать самого себя господином, владыкой или повелителем. То есть, если джинн будет не таким усталым и разочарованным как я, он может легко толковать таким образом, что человечек отдаёт ему власть.
Счастье Брайана в том, что я не следую инструкциям, что они истлели в небытие, стали ненужными, как память о нас. Счастье Брайана, что моя суть уже стара, как весь этот замусоренный мир, который очень скоро станет свободным и вернётся к своему истинному образу, когда небеса были светлы, ночь темна, а мир наполняли духи, незримые для людского мира, имеющие истиной вечность.
Счастье Брайана, что я жду этого часа так долго и так верно, что уже не хватаюсь за возможность капризничать и лукавствовать. Я жду часа, когда последний человек умрёт, и тогда треснут наши лампы, бутылки, сосуды, поднимутся из песков и морей, выкатятся из расщелин в горах и пещер, и мы поднимемся единством,  и снова будем властвовать и молодеть, как мир молодеет с нами.
Счастье тебе, Брайан, что джинн умеет жить счастьем того ожидания.
– Господин, – добавить легко. Слово не весит, когда нет настоящей магической сделки, а он с самого начала нарушил все инструкции, не прочтя их так, как подобает – в оригинале и до конца. Пусть на моей стороне время и подстерло буквы –  моя ли то проблема?
Щелкнуть пальцами снова. Щелчок тоже не весит. Брайан доволен. По его мнению он здоров и любим родными больше своего брата. По моей он мертвец и наглец.
– Третье желание, – лицо Брайана обретает так хорошо знакомую мне ухмылку человека, который решил, что он умнее меня. – Третьим своим желанием я повелеваю тебе, слуга, явленный из лампы, навсегда стать моим прислужником!
Он доволен собой так, словно он первый до этого додумался. Много было хитрецов и прежде. Одни говорили, что их желания увеличить количество желаний, а другие хотели обратить меня в рабство. Ну-ну…
Это такой же бред, как попытаться поймать ветер или обмануть его.
– Ну и идиот… – я хохочу. Хохот – хорошее людское изобретение. Когда наступит прежний  мир, я возьму его с собой. Это весело.
Брайан ещё долго не понимает, видимо, он и правда глупее, чем показалось не ещё в самом начале.
– Повинуйся! Повинуйся! – кричит он.
Но пыльная буря, поднявшаяся змеёй е его ног, уже поглощает его слова также успешно, как поглощает его тело, перемалывая в тот самый песок, на котором он так гордо стоял несколько минут назад, уверенный в том, что умнее и хитрее всех.
Он нелепо барахтается в этом песке, точно хочет вынырнуть, но вынырнуть ему уже нельзя. Зато я исполняю и правда не одно, а целых два желания, не имея к тому обязательство – его болезни больше нет и он лучше своего брата, хотя бы на какое-то врем, ведь его будут оплакивать.
Правда, как пропавшего, но велика ли разница?
Пустыня всё помнит. Раскалённый песок, так страшно холодный в ночи, тоже помнит. Его крупицы – свидетели самых древних времён и самых лучших. Его крупицы – перемолотые души наглецов и хитрецов, что дерзнули и сглупили, не рассчитав своей силы.
Я хохочу долго. Пустыня не выдаст меня. Она – моё море. Она – моя могила и моя колыбель, моя вечность, моё пристанище. А пока это пристанище всё ещё осквернено людским духом, его жизнью, я возвращаюсь в лампу, возвращаюсь, чтобы спать ещё тысячу лет, в надежде, что никто не потревожит моего сна.
Пыльная буря подхватывает мою лампу и несёт через пыльные волны-холмы, чтобы спрятать, снова спрятать от всяких любителей лёгкой и быстрой власти, от глупцов, от живых ещё смертных.
Я забываю быстро и Брайана, и своё маленькое приключение, всё это – ничто перед лицом моей вечности и моего долгого сна. Я закрываю глаза, мне надо спать – пока здесь ещё люди, надо спать. Они мне не нужны. Они нам всем не нужны, наше время прошло, но придёт снова. А пока – только спать, спать в глубинах песка – это единственное, чем можно спасти свою вечность от тоски.
В мире, что вернётся, мы лишимся сна.