Пустые глаза

В этой комнате всегда царил какой-то необыкновенный едкий смрад. Определить точную причину его Царь не мог, хотя честно пытался это сделать, но не выходило – это не было запахом гниения или затхлости, но это было что-то такое жуткое и явное, что проникало в его ноздри сразу же, едва переступал он порог этой комнаты, и не отпускало ещё долго, пусть даже и вышел он давно на воздух.
Да и темно тут было. Правильно, конечно, зачем слепцу свет? Он его не увидит и не оценит, но ощущение было всегда особенно мрачным. Стоило появиться здесь, стоило пройти пару шагов, и Царь погружался в полумрак, который разгоняли к его приходу усилием заранее принесённых свечей. Эти свечи и выдавали его присутствие. О, как бы хотел Царь укрыть от своих врагов –  в меньшей степени и в большей – от друзей, что он навещает это место, ведь хотелось быть самостоятельным и мудрым, хотелось показать всем и прежде всего самому себе, что он не утратил способности решать проблемы сам, что он не зависит от чьего-то мнения…
Ловя себя на этих мыслях, Царь понимал отчётливо – он не повзрослел. Всё было так, как и раньше, когда он торопился убегать  и уклоняться от советников и наставников, которые обещали ему, что сделают его самым-самым умным и мудрым, что покажут ему истину, а он верил, что и без них всех способен к решениям.
Вера эта не прошла. Она осталась бликом детского света и детской радости, той самой первой и сильной уверенностью, которой никогда не бывает после и сталкиваясь с реальностью, эта вера отзывалась досадным уколом – он не всемудр и не всемогущ!
Он не знает о кораблях и обороне. Он не знает деньги и казну. Он даже иной раз и народ свой толком не знает. От всех ошибок его готовы уберечь, подстраховать другие, но ему всё же хотелось вспоминать почаще тот детский блик радости и самоверы, когда он казался себе самым мудрым и уже готовым к решениям. Царь был бы счастлив, если бы свечи не выдавали его прихода в эту комнату, но без этих свечей он и порога бы толком не перешёл и запнулся бы каблуками о первую же ступень!
Тьма не рассыпается в испуге перед Царями. Но в силах Царя эту тьму развеять, сделать хоть сколько-нибудь видимой.
Впрочем, эти свечи были нужны не только для того, чтобы не споткнуться и не распластаться в позорном неразличимом по источнику, но неиссякаемом в сути покое чужой комнаты.
Нет, эти свечи, не как источник света, но как шевеление подле, как подготовка, нужны были тому, кто здесь обитал. Как его звали? Царь не помнил толком. Он и не пытался этого узнать. Безликий, ослепший, безымянный пророк – таким был обитатель этой комнаты, и он не менялся с самого детства Царя ни внешне, ни внутренне.
– Это Мудрец, – представил его когда-то будущему Царю его собственный отец. «Мудрец» прозвучало непоколебимо и значимо и стало для будущего Царя именем обитателя.
Приготовления свечей, шёпот заинтригованной и вспуганной прислуги показывал Мудрецу, что сейчас сюда придут. По множеству приготовлений и по шуму возни Мудрец без труда понимал, что идёт Царь – всем прочим посетителям, которые отваживались переступить порог этой комнаты и этого страшного неизмеримого мира уделялось меньше почёта. Сообразив, что возле него в комнату возятся сразу же не меньше полудюжины, Мудрец понимал – Царь идёт.
Когда же всё стихало и перепуганно-заинтригованная прислуга выметалась прочь, и оставались звучать лишь одни шаги – ещё твёрдые, но как бы неловкие в самом факте своего присутствия здесь, Мудрец обращал слепые глаза к дверям, которые угадывал безупречным своим слухом, и приветствовал хрипло:
– Мой Царь!
И в самом этом приветствии для Царя было что-то жуткое. Он знал, что люди перед ним склонялись в поклонах и даже падали ниц, но никто не приветствовал его боле так, как этот человек – никто не сидел перед ним спокойно  и при этом чуть устало, ссутулившись, никто не говорил так привычно:
– Мой царь!
В этот раз всё было также. И смрад, и темнота, кое-как подсвеченная свечами, и то же приветствие. Но в этот раз Царь был встревоженнее обычного и тревога его души легко ощутилась Мудрецом, он знал, как быстро меняются чувства людей и как рябит от внутренней силы их душ воздух.
– Да-да…– сказал Царь неторопливо, – это я, Мудрец. Я пришёл к тебе.
– Что тебя тревожит? – Мудрец услышал и тон. Торопливый, встревоженный тон. Что-то явно случилось. Нет, у Царя всегда что-то должно случаться, то мор скота, то неурожай, то заговор, то война на порог тянет, но это всё со временем становится тревогой привычной и уже знакомой, а здесь в тоне звучало что-то новое. Настоящий страх? Почти паника, да. Прикрытая воспитанием и обязательствами, но паника.
– Тревожит? – и смешок этот был неестественным и сказал многое о состоянии царя, подтверждая всякое предположение о наличии этой тревоги.
Царь помолчал. Как это вышло, что его тревогу раскусили столь быстро? Разве плохо держал он лицо? Разве плохо держал осанку? Да что может разглядеть этот слепец?
И всё же была тревога – в том ошибки не было. Была настоящая тревога, которая рано или поздно касается каждого разумного человека невесомым почти крылом, но расходятся от этого крыла и дрожь, и испуг, и ярость по всему телу, сливаются воедино, создают тот самый первобытный страх…
Кто-то переживает его, почти не заметив, лишь мигом испуга. Кто-то начинает верить во всё подряд. Кто-то ищет смысл. Кто-то боится до самого конца. Царь был из тех, кто ищет ответы. Он знал, что смертен, как и всякий смертный, но когда тебя молят, когда просят на коленях, когда клянутся тебе и склоняются всячески, трудно помнить, что и ты всякий смертный, а меж тем это так.
И Царь как-то не замечал в себе этой тени и этой мысли до сегодняшнего утра.
А случилось всё в купальне. В любимой им светлой купальне, где было много пара и витал в воздухе аромат масел, и где была, продолжалась его власть, и не заметил бы он этой тени, если бы по глупости какой, а может по велению тёмному, не соскользнули бы его ладони от опоры и он, словно обычный человек, не дрогнул, не потерял бы равновесия.
Конечно, была суматоха. Конечно, всё обошлось. Больше испугом, чем действительным повреждением, но случилась эта тень, мелькнуло то незримое крыло, прошло по самой коже Царя, обожгло…
Он понял, что однажды умрёт. Полдня гнал он от себя эту мысль, понимая и убеждая, что смертен каждый, а к вечеру не утерпел, пришёл спросить.
– Вопрос у меня к тебе, Мудрец, – сказал Царь, собравшись с мыслями. Знал, что смешно, сам себе удивлялся, а всё же не мог он оставить этого вопроса, знал уже, что сон к нему не пойдёт. – Скажи мне, как я умру?
Мудрец подумал. Он всегда мучительно долго думал, прежде чем дать ответ. Возвёл он слепые глаза в самое лицо Царя, и хотя темно было в комнате, а всё же в блике свечей показались те глаза Царю не просто пустыми, а бездонными. Причём бездна была страшная – напрочь белая, без самой капли тёмного торжества и злорадства, что живых от мёртвых отличают.
– Как все, мой Царь, – ответил Мудрец, чуть подумав.
Царь нервно усмехнулся. Такой ответ его не устраивал. Что значит – как все?
– Я хочу знать, Мудрец, от чего я умру? – он ещё не потерял терпение, но ему почудилось, что этот человек над ним издевается. – От меча? От старости? От яда?
– От меча, от старости и яда, – ответил Мудрец спокойно. На этот раз ответ пришёл чуть быстрее, но не стал понятным.
Это было уже слишком.
– Ты вздумал издеваться надо мной? – страх, полнивший Царя весь день, плеснул через край его души. – Я спрашиваю у тебя истину! Я спрашиваю у тебя то, что я хочу знать, а ты мне шутки?
– От меча, от старости и яда, – повторил Мудрец ровным, спокойным голосом. Угроза Царя не произвела на него никакого впечатления.
Царь с трудом перевёл дыхание. А чего он хотел? Этот мудрец… да кто провозгласил его таковым? Наверняка, был просто советником, к которому его отец прибегал, когда от советов всех доброжелателей становилось дурно!
– Ты знаешь, что я могу тебя убить? Я могу вспороть твоё брюхо и поджарить то, что останется, – напомнил Царь. Он был зол. На себя зол, на Мудреца зол, на страх свой зол.
– Можешь, – согласился Мудрец и его слепые глаза продолжали пристально вглядываться в то место, где было лицо Царя, точно слепец мог видеть его!
– Ты не стоишь моих усилий, – сказал Царь. Он поднялся со своего гостевого места – специально принесённого для него кресла, по установке которого Мудрец тоже вычислял то, что его посетит Царь. – Ты не Мудрый пророк. Ты всего лишь безумный старик и лжец. Сказочник!
– Сказки, мой Царь, были правдой, – Мудрец не обиделся. – Безумство было благословением. Ложь – добродетелью.
– Ты даже не можешь на прямой вопрос ответить! – Царь не уходил, хотя собирался. Всякий человек жаждет встречи с непонятным. Он желает убедиться, что не забыт высшими силами, что те посылают ему знак. Царь не верил и верил в этот знак.
Мудрец притих. Он слегка опустил голову, точно хотел вспомнить что там за вопрос ему задали, шевелились только старые его губы. Иссохшие в тысячах слов, шептали что-то своё, беззвучное.
Не зрячим пришёл он в этот мир. А может быть и ослеп, когда увидел красоту и гнев его? Этого он уже не помнил, да оно и неважно было. Давно уже прошло его рождение, давно наступила слепота. И множество веков скиталась душа его в слепом обличье, и десятки раз он был убит, и под множеством лиц смешались его жизни, его существования…
Всё он видел, не видя мира. Подчас спохватывался – может быть он какой-то бог или сын его? Но разве боги бросают паству свою и своих детей? А может и не забыт? Может то испытание? Или не добрыми силами послан он?
Но молчали и небо, и земли, и люди. Ни у кого не было ответа, и было лишь бесконечное возвращение с памятью, что оставалась при нём, и с тем же даром видеть, не видя.
Как мог он объяснить, что ответил уже на вопрос Царя? Много было таких царей и царьков на его пути. И все желали знать то одно, то другое. Когда вопрос был простым, он отвечал. Когда вопрос был сложен, он отвечал уклончиво, но ведь отвечал! Не властен он был изменить чью-либо судьбу, но отвечал, надеясь, что всё сложится иначе и другой успеет поймать свою судьбу, да может и не оступится, переменит всё?
Царь спросил как он умрёт и перечислил всё, что убьёт его: меч, старость и яд. Мудрец не солгал ему, когда ответил на его вопрос, но ведь Царь сам виноват – он не спросил о какой именно смерти речь.
Если говорить о теле, том самом, что легко разломать, разбить, переломать, перетереть меж жерновами истории и людского потока, который хлынул в мир Божий, как вода в половодье, так то верное – меч ждал Царя. Меч прежнего союзника, что долго будет подле него, что вызнает всё, что возьмёт женою сестру Царя, а после и предаст и кровь его, и род, и земли, и знамёна, сам вознамерившись стать Царём.
И долго можно разбирать, кто там прав, кто виноват и кто кого обошёл, кто кого обидел и кто достойнее был и будет, Мудрецу всё людское, подобное, всегда казалось непонятным. Он любит открытые вопросы и истинные ответы. Истинный ответ же рёк меч от того, кто был близко, а после стал ещё ближе, став недругом, врагом пойдя на войну.
И гордыня заденет Царя. Обожжёт его, схватит ненавистью. Взревёт всё внутри него, что к тому моменту ещё не истлеет и бросится он сам на войну, и там найдёт смерть его тело.
В том не соврал Мудрец.
Если говорить о смерти того, что незримо живым, но имеет ту беспощадную силу, что определяет и поступь рока, и характер, и даже самые сны – о душе если говорить, то умрёт она прежде тела, умрёт от старости. Молод может быть человек, а душа его может быть стара, и напротив – в старом теле юность может обитать. Не дано того распределения, той сути Мудрецу, знает он только, что души разные бывают, и та, что старее, так та умирает, бывает, если не заботиться о ней, если не чтить её, не помнить, не укреплять ни истинной верой, ни истинным смыслом, если в людское одно уйти да на небо забыть смотреть – не для молитвы, нет, а для того, чтобы вспомнить, что есть оно, есть, над головами-то, небо!
И если не помнить про небо, если не помнить про ветер, если ничего, кроме сиюминутного не помнить, то не выдержит старая душа. Юная ещё сдюжит, справится, а старая рассыпется напрочь.
И то случится с Царём. Мало ему будет золота. Мало ему будет меха. Мало будет почтения и красоты, мало и мало… и бесконечная россыпь звёзд будет ему не нужна и даже станет его раздражать, а потому в один далеко не прекрасный, хмарный и тоскливый денёк разорвётся в груди его что-то, словно проволока натянутая не сдержала, лопнула. Тело тогда не умрёт, нет. Оно останется жить, есть, пить, спать. Оно останется существовать, просто будет ощущать в себе какую-то странную неполноту, но понять её не сможет.
Да может ночью ещё поразится – как засыпать легко и надо же – совсем без снов! – как удивительно!
А сны-то что? Они от души. А нет души и нет снов.
И не лгал Мудрец, случится то с Царём, и душа его умрёт от старости.
Если же говорить о том, что держит цепко тело и душу, что оглядывает весь мир, что пути выбирает земные, из тех, что душою прочертаны были, о разуме, словом, если говорить, так прежде души и тела будет он убит, отравлен ревностью.
Самым страшным ядом. В его парах сгниёт разум. Всё будет казаться ему фальшивым, всё будет вызывать в нём гневливую ревность, потому как некоторая внутренняя слабость, перешедшая в тело, лишит Царя опоры и самоверы. А там подозрения. А там и гнев, и ревность, и туманится разум ревностью, и всё уже видится не тем и не так.
Умрёт тело от меча. Умрёт душа от старости. Умрёт разум от яда.
Ни в чём не солгал Мудрец.
– Не могу ответить, Царь, потому что вопрос не прямой, – наконец промолвил Мудрец и снова страшно сверкнули бездонной пустотой его глаза. – Смерть разная была и будет.
Царь фыркнул. Слова Мудреца не производили на него никакого впечатления, зато пугали и пленили пустые глаза. Что могли видеть эти пустые глаза? Весь мир? Все три мира? Или ничего, одну выжигающую, такую же страшную пустоту, что страшнее тьмы? Во тьме есть перестук, проблеск, а в белой пустыне света нет и не будет ничего – ни одна тень не проникнет туда.
– Скажи хоть, Мудрец, – Царь произнёс последнее слово нараспев, показывая свою насмешку, – будет ли хоть дождь назавтра?
– Будет, мой Царь, – ответил мудрец, не задумываясь. Этот вопрос был прямым и не требовал никакого пояснения.
– Дурак! – рассмеялся Царь. – Слепой дурак! На небе солнце и нет ни облака.
От неловкости ответов Царю стало легче. Испуг, пережитый им утром, отступил. Он почувствовал себя живым и могучим. Это его захватило, вернуло ему уверенность и не знал Царь своего мрачного будущего, не знал своих трёх смертей.
– Прощай, слепец! – и Царь, рассмеявшись своей жизни, своей силе, пошёл прочь. Был он собою очень доволен и не тревожило его ничего. Испуг, что был жив утром, сейчас казался ему смешным. Он жив, и будет жить ещё долго и счастливо, а пророки, даже самые мудрые, что они понимают? Что они видят в этом мире – надменные слепцы?!
Мудрец не оскорбился. Слишком долго он жил на свете, чтобы переживать из-за этого Царя, чьего имени он даже не помнил и не хотел уже даже запоминать.
Он проводил Царя пустыми бездонными глазами, через которые никогда не смотрел на этот подлунный мир и тихонько бормотнул себе под нос:
– ты не уточнил, мой Царь, где именно будет дождь…
Впрочем, и в этой земле назавтра он вдруг тоже случился, налетел совершенно неожиданно, словно пригнала его какая-то сила, и был недолог, расступились облачка, сбежали под властью солнца и снова стало ясно и солнечно, но это было уже совсем о другом.
Впрочем, Царь, находясь в тот момент на заседании малого совета, ощутил какую-то смутную тревогу, когда случился этот дождь, но его тотчас отвлекли вопросом о пополнении флота и средствах, которые нужно было отыскать на это.
Тут бы поскорее разрешить рутинные проблемы, где уже тут думать о смерти, дожде или бездонной выжигающей белой пустоте, где нет никакой тени?