Полька

Полька,Полька,Полька...

 Курт сидел прикрыв глаза и казалось дремал. Вот уже несколько лет вся его жизнь заключалась в монотонном исполнении одних и тех же действий. Подъём, утренние процедуры, завтрак, полудрёма в кресле, обед, сон, ужин, опять сон. Жизнь казалось остановилась.  Он мало чем интересовался, даже просмотр телевизора был не более чем привычный ритуал. Впрочем, он не столько смотрел сколько спал. Курт стоял в нескольких шагах от своего столетия. 
  
   В тот день в пансионате все было как обычно – завтрак, прогулка во дворе, телевизор. Кто-то случайно переключил каналы с привычной для стариков программы о животных, на музыкальный канал. Современная музыка и молодые голоса ворвались в размеренную жизнь пансионата. 
Полька, полька, полька... 

   В комнате персонала молоденькая  медсестричка лениво листала ленту в Фейсбуке.
 "Ах, какое платье! Надо  со следующей получки купить".
Ноготки, прически, татуаж она пролистывала  – не ее тема. Бали, Сейшелы. Обо всем  этом она могла только мечтать.

   Вдруг в красочную ленту ворвалось черно-белое фото. Белые застывшие личики детей с закрытыми глазками среди тряпья и лохмотьев и подпись: «Расстрелянные немцами дети  железнодорожников.

  "Какой ужас! Зачем это мне? Почему Фейсбук не блочит такой контент. Беспредел!
Когда же русские, наконец успокоятся и перестанут носится с этой войной", – подумала девушка, забыв, что она тоже немного русская. Даже имя ей родители дали Ольга –  в честь русской княгини, но девушке больше нравилось считать себя полькой. А почему бы и нет? бабушка ее прабабушка была чистокровной полячкой.
 
  Ольга уже было пролистнула ленту, но случайно  нажала кнопку "Комментарии".
Шестьсот двадцать восемь комментариев. В основном адекватные: "Зачем мне это?", "Вы что обалдели?", "Зачем публикуете подобные фото? Пишите что хотите, но фото убитых детей зачем?". 

  Понятно, что этот шок - контент нормальному человеку не нужен. Не понятно почему, она продолжает  читать эти комментарии.

 "Бедные детки".
 "Сволочи, кто это сделал".
 "Вы уверены, что это не фейк?"
 "Коммуняцкая пропаганда".
 "Вы это Коле с Уренгоя покажите".
 "Все это печально. Однако в рамках концепции "карма и реинкарнация" это выглядит несколько по другому".

   Люди спорили, ругались, обзывали друг друга, описывали истории одна страшнее другой. Господи, какой негатив несёт в себе эта фотография, только полный дурак может написать: "Спасибо за то что показываете такие фотографии. К сожалению, десятилетия стирают из памяти людей ужасы и боль войн", – подумала Ольга. Она не понимала зачем держать в памяти плохое, надо помнить хорошее.
  
   Следующий комментарий ее возмутил.
 "Принесли европейцы детям цивилизацию, не чего сказать. Нелюди!"

   Пальцы сами по себе забегали по экрану смартфона:
 "Не надо обвинять всех, огульно. У немцев  не было выбора, они подчинялись приказам. Среди них  тоже были хорошие и добрые люди. В доме, где жила семья моей бабушки квартировали солдаты и один из них был очень добр к моей бабушке. Ей тогда было пять лет, но она все хорошо помнит. Он играл с ней, а однажды подарил  плитку настоящего шоколада".

   Отправив комментарий, Ольга взглянула на часы и вскочила. Двенадцать, надо давать лекарство и  делать укол старику Курту. Схватив железный поднос, на котором лежал наполненный шприц и стояла мензурка с лекарством, она  выбежала из кабинета и  быстрым шагом направилась в сторону холла, где оставила старика. 

  Неожиданно Ольга оступилась. Острая боль пронзила ногу и ударила в голову, навернулись слезы. Лекарство вылилось на пол, мензурка и шприц полетели в разные стороны, железный поднос с грохотом покатился по ступеням.
 "Проклятый старик! Жену с сыновьями пережил и нас всех переживет!"

***  
   Курт сидел прислонившись к орудию и лениво подгонял травинкой маленького красного жучка, ползущего по голенищу сапога. Сегодня было удивительно тихо. Штефан заиграл на губной гармошке весёлую польку. Никто не мог играть так виртуозно как Штефан. Музыка Штрауса увлекала, ноги сами просились в пляс. Солнце прыгало в такт, а облака кружились над горой в хороводе.  
  
   Полдень. Солнце всё выше, жара становится невыносимой. В горле пересохло, Курт потянулся за фляжкой. Подняв глаза, он увидел ее: худенькая девчонка в старом выцветшем сарафане и белой косыночке  стояла возле кустов  и зачарованно слушала музыку. В руках она держала  небольшую  вязанку  хвороста.

  Одна мелодия  сменяла другую. Штефан играл, вкладывая в музыку всю душу. Играл, как в последний раз. Курт махнул девочке  рукой, предлагая подойти ближе, но она попятилась и скрылась в кустах. 

 Вечерело. Жара стала спадать. Солнце садилось за гору. В последний раз.

***
   Внезапный грохот заставил Курта вздрогнуть и открыть глаза. Медсестра уронила большой железный поднос и тот  с грохотом катился по ступеням.
   "Проклятые русские!" – Курт недолюбливал эту криворукую русскую медсестричку с  льстивым слащавым голоском и ужасным акцентом, но он был не в том положении, чтобы выбирать.        

   Проклятые русские! Взрыв и темнота. Не суждено было проснуться его другу  Штефану в тот июльский день. Не увидел он, как из-за Дона встает кроваво-красное солнце. Девочка с хворостом побывавшая вчера в районе их батареи была сама "Кляйне Медхен" –  предвестница артобстрелов. 
 
    Курту опять повезло, да впрочем ему всегда везло. 
    За полчаса до гибели батареи командир послал Курта в штаб с донесением. Там всё гудело, комендант изрыгал громы и молнии обещая  вознаграждение за девочку в цветастом сарафане и с короткой стрижкой.  Кляйне Медхен! 
    
   Оказывается несколькими днями раньше она проникла в комендатуру и похитила со стола пистолет и ценные документы. Старуха - уборщица заметила девчонку и начала причитать: "Шо ты робишь…". Та же пригрозив старухе пистолетом, выскочила в открытое окно и скрылась. 
  
   Если бы знать, если бы знать. В похищенных девчонкой документах был план огневых точек и точные координаты их батареи.

  Недели через две, после гибели Штефана, девчонку подстрелили. Она пыталась переправиться через реку к своим. Ей не суждено было окончить школу, создать семью и родить детей, а Курт выжил. Он пережил всех своих однополчан,  собственного сына, двух внуков и даже правнука.

  "Бедный Штефан!" –  слеза покатилась по щеке старика в инвалидном кресле, воспоминания о друге причиняли  душевную боль.
"Проклятые русские!" – старик не мог спать без снотворного. Почти каждую ночь к нему приходила она – предвестник смерти Кляйне Медхен, девчонка с короткой стрижкой в цветастом сарафане из далёкого сорок второго.

***
  Возле цветочного магазина остановился чёрный Фольксваген, из сабвуферов неслось на немецком : "Полька, полька, полька... " 
  Пожилая женщина, покупающая цветы, вздрогнула. Улыбающееся лицо голубоглазого немца, протягивающего кусок сахара проплыло перед глазами и женщина покачнулась, как от удара. 

  Звук губной гармошки  из прошлого оборвался выстрелом. Она вцепилась в прилавок, как тогда в сорок втором  в юбку окаменевшей от горя матери.  Хотелось кричать и звать папу, но голоса не было. Она пряталась в складках материнской юбки и тихонько всхлипывала. Сумеречные тени пробегали по рыхлой земле и казалось что земля  шевелится от дыхания и стонов погребённых под ней заложников. Среди них папа, папочка, такой родной и сильный.

    Женщина купила  красные гвоздики.  Сегодня  панихида в урочище на месте расстрела и захоронения. Сладковатый вкус валидола с глюкозой на языке – солено-сладкий  вкус слез и сахара из сорок второго.

***
– Комм, комм ! – Отто  жестом подозвал девчушку, игравшую возле одной из хат и протянул ей кусок сахара.  У Отто было отличное настроение: вчера он получил письмо из дома. Маргарет писала, что Герхард поправляется, а Моли всегда просит отдать свой кусочек сахара младшему братишке.
  
   Через два дня  всех жителей села согнали  на центральную площадь.
Вольфган вглядывался в лица людей. Он пытался угадать, кто бросил вчера гранату в комендатуру? Говорят, то были мальчишки. 

   Какие мальчишки? Партизаны! 
   Его лучший друг Отто погиб. Бедный, бедный Отто. Добрый, хороший, романтичный Отто. Как написать об этом Маргарет?
 
 Вольфганг был в ярости. Проклятая страна, проклятые русские! Руководствуясь только одному ему известным чутьём, он выбирал: 
– Этот! Эта! Вот тех троих, и мальчишку тоже. 
 Солдаты выдёргивали из толпы тех, на кого он показывал, и отводили в сторону.  Утром следующего дня всех заложников отвели в урочище. Взрослые сами  копали себе могилу. 
  
***
    Август. Вторая половина лета. В огородах уже можно подкопать молодой картошки, наломать молочной кукурузы. В садах налились сладким соком яблоки и груши.; 
    
  Здесь в урочище среди листвы синеет сизый тёрн, склоняются к земле ветви диких яблонь и груш с терпкими, вяжущими плодами. От их сока сводит скулы и дерет в горле. Родник пробивается сквозь толщу меловой горы, что бы напоить людей студёной, прозрачной, как слеза водой.;
; 
  ; Белая часовенка стоит на страже мира и покоя. В чёрном граните; отражаются синее, синее небо и белые барашки облаков.  Мирный стук вагонных колес разносится над урочищем. Серо - красная змейка вагонов ползёт по склону горы на юг, к морю. Белый голубь кружится над крайними домами, взмывая ввысь над плакучими ивами. В ветвях над могилами гортанно кричит какая-то птица.;;
; 
 – Во блаженном успении вечный поко-о-ой... И сотвори им вечную память...

 – Вечная па-а-а-мя-я-ять ! Вечная па-а-а-мя-я-ять ! – вторят за батюшкой певчие.; ; ; 

  Тропинка убегает в тёмный проход к роднику и дальше по склону от могилы к могиле. Здесь граница света и тени, жизни и смерти, добра и зла. Кажется, ещё минута и там за этой гранью прогремят автоматные очереди, заглушая детский плач. Содрогнуться горы от криков и стонов.; 

  – Помяни Господи во царствии твоём рабов божьих... Пелагею, Прасковью, Ивана, Сергея, Виктора, Анастасию, Евдокию, Федора, Ирину, Наталью, Марию…
И сотвори им вечную память и вечный покой…

Ком в горле, озноб по всему телу.
 
 – Кто может пройдём вверх  к дальним могилам.
 – Бог даст дойду, – шепчет женщина, судорожно сжимая в руках с алые гвоздики.
 – Вам плохо?   –  девушка протягивает  таблетку валидола, и предлагает  опереться на руку.
 – Спасибо. Я обязательно дойду. У меня здесь папа.

   Они присоединяются к длинной веренице людей и  медленно идут по бетонным плитам над заболоченной низиной к часовне и роднику. Вот и склон, тропинка круто уходит вверх. Девушка с женщиной делают небольшую передышку и снова присоединяются к людскому потоку.

   Идти все тяжелее и тяжелее, женщина уже практически всей тяжестью висит на руке своей спутницы. Девушка не рада, что предложила помощь, но дороги обратно нет и она невольно вслушивается в разговор идущих сзади.

 – Знаешь кого мы туда водили? Наташку ! Она тогда уже совсем плохо ходила, но пошла. Мы её тащили, тащили. Я и  Витька.  А потом обратно. У него брат  здесь расстрелян, а у Наташки сестра. Когда раскапывали, её по платью узнали –  синему  в горошек.

 – Вот ведь жизнь.  Наташка считай  чудом тогда спаслась, а столько прожила. 

 –  Сто три года! Подумать только.  За всех жила, за всех!

   Дошли! У самой дальней могилы женщина кладёт на чёрный гранит гвоздики и с трудом встаёт на колени:
– Папочка, – слезы катятся по щекам и капают на холодный камень, девушка стоит рядом. Сегодня ее душу и сердце потрогала  своими холодными, костлявыми пальцами далёкая и старая война.

   Полька летит  над миром над морями и океанами, от Рейна до Волги и Дона.
В её звуках слышится лязг гусениц и вой сирены.  Ахтунг! Ахтунг!   

***
  Ганс шёл с аэродрома, весело насвистывая, и представлял, как обрадуется шоколадке Марта, трёхлетняя дочка хозяйки квартиры, где он жил. Далеко в Саксонии его ждало такое же белокурое и кудрявое чудо. Как же он соскучился по своим девочкам. Сегодня, что бы порадовать малышку,  он выменял  у Вальтера - лётчика Люфтваффе  за пачку сигарет плитку настоящего шоколада. 
 
  Хороший, добрый дядя Ганс никогда не задумывался о том, куда падают бомбы, которые он возит на аэродром. Он просто работал, а работа - это не преступление.
Вальтер устало смотрел вниз , он выполнил приказ, можно возвращаться.

  Среди руин вокзала, вдоль искорёженных путей в месиве человеческой крови и плоти белели детские головки, виднелись маленькие ручки и ножки. Плюшевый Мишка стеклянными глазами смотрел в хмурое октябрьское небо.
Маши и Пети, Саши и Кати никогда не узнают вкуса шоколада, о котором Марта будет рассказывать своим внукам. И внуков у них не будет.

***
  Сергей осторожно выбирал  комья земли из очередного раскопа. И вот под руками детский ботиночек. Маленькие косточки практически полностью растворились в земляной жиже. За года работы в полях он уже кажется привык ко всему, кроме маленьких раздроблённых черепов.
 
  "Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся", - плакала в темноте русская гармонь, заглушая немецкую губную гармошку.


***
 Ольга, прихрамывая на одну ногу медленно везла  по коридору кресло -каталку. Надо же именно сегодня, так неудачно подвернуть ногу. Вечером у неё намечалось свидание с Гансом. Наконец-то он пригласил её в ресторан. Травма была так некстати. 

  Старичок в кресле - каталке проснулся и что-то пробормотал. Ольга весело защебетала в ответ, успокаивая капризного старика. Он был самый привередливый из всех постояльцев пансионата, и почему-то больше всего придирался именно к ней.
 
– Шнелле, шнелле, русиш швайне! – старик сегодня с самого утра был явно не в духе. Ольга ускорила шаг, стараясь не думать о боли в ноге. Скорее бы сдать смену, впереди два выходных дня.

   В ресторане играла старомодная музыка 60-х, приглушённый свет создавал романтическую атмосферу. Ольга надеялась, что сегодняшний вечер перерастёт во что то большее. 
  
  Ах, Ганс, Ганс! Герр  Ганс!  Он был намного старше её, но разве это помеха настоящей любви? 

   О, майн гот! Ольга вспомнила, что забыла поздравить прабабушку Марту с днём рождения. Мама уже два раза сегодня напоминала ей об этом. 
  Девушка  потянулась за телефоном, но тут заиграла музыка и Ганс протянул ей руку приглашая на танец. "Успеется! Завтра поздравлю старушку!", –  подумала Ольга, чувствуя на своей щеке возбуждённое дыхание кавалера.

  Музыка успокаивала и дарила надежду: “Даже если мир сгорит в огне мы останемся вместе. Не важно откуда мы пришли, раз мы нашли себя здесь”.