Чудеса обычная жизнь с Богом!

           – Должно быть, не случайно мы с тобою, Стёпа, встретились. Может, разрешишь мне про жизнь твою написать? – спросил я у старого друга своего.
           – Ничего про меня писать не нужно, – негромко ответил он.
           Такой ответ был ожидаем, потому я сказал заготовленные слова:
           – В «Святом Евангелии» Иисус Христос одним людям запрещает говорить о тех чудесах, что Он творит, а другим – разрешает. Так, жившему во гробах, который был одержим легионом бесов, Он Сказал: «Иди… и расскажи… что сотворил с тобою Господь…» И когда Фотина Самаритянка сама рассказала на улицах города своего (где все были сектантами) о всезнании Христа, то многие повернулись ко Спасителю и приняли Его! И если бы она не рассказала им о своём разговоре с Ним у колодца, то никто там не спасся бы. А теперь посмотри, Степан, как мало людей сейчас ходят в храмы! Многие нынче думают, что Православие уже устарело, а всё самое важное сейчас происходит в телевизорах и в смартфонах.
           В миру писателей называют, и не совсем уж напрасно, инженерами человеческих душ. Ну разреши ты мне, как писателю, для пользы дела про жизнь твою написать! Любой ведь читатель поймёт, что перед ним не выдумка, а правда! А самого тебя в том рассказе не будет. Ведь ты же сам велел мне про кота своего написать!
           Стёпа, те случаи с Богородицей точно были?
           – Были. Я никогда не вру… Ладно, Лёша, напиши для пользы…
***
           Однажды в нашем Успенском храме в воскресный день я заметил пожилого прихожанина, одетого современно, но подчеркнуто – во всё чёрное. Этот человек имел острый взгляд, благообразные морщины и седоватую раздвоенную бороду. Уж очень он нашего прежнего архиерея напоминал. На другую неделю смотрю, а он опять там стоит…
           Когда литургия воскресная закончилась – пошёл я на выход через притвор, а тот прихожанин прямо передо мной вдруг оказался. Хотел я обойти его, но он так внимательно посмотрел на меня, что пришлось остановиться. И человек тот сказал:
           – А я тебя, Лёша, ещё неделю назад тут приметил, да во дворе решил подождать. Но там мы с тобою как-то разминулись.
           Я пристально всмотрелся в его лицо, и под какой-то новой внешностью черты знакомые увидал. И тут же память моя перенесла меня в ту далёкую перестроечную эпоху, когда в Казани открывались первые храмы. В то время кому-то из друзей моих там удалось купить даже Библию, напечатанную на серой бумаге, с местами двоящимися строчками. Но всех нас тогда тянуло в центр города, к Дому печати, где всегда был книжный развал с прекрасно изданной и безумно увлекательной эзотерической литературой…
           Вот именно тогда и сложилась у нас очень хорошая тёплая компания друзей. Все вели разговоры о смысле жизни и о наиболее интересных моментах такого многообразного и столь противоречивого духовного мира. И тогда, из-за отсутствия у многих из нас православных корней и какого-либо своего духовного опыта, все мы дружно влетали то в одну, то в другую прелесть. Вот этот человек не раз бывал в моём доме. И однажды он подарил мне на день рожденья икону Иисуса Христа. Сам Спаситель на ней нарисован маслом, и вокруг всё покрывают золотые крупинки янтаря…
           – А ты, случайно, не Степа Деповский? – с подступившей к сердцу радостью спросил я его.
           – Ну, конечно! – как будто одною улыбкой ответил он и добавил: – Да уж, был я тогда – Деповским! Но потом стал Киево-Печерским, а теперь уже и Хакасским.
           И тогда, как старому другу своему, я протянул ему руку.
           Но вот Хакасский руки своей мне не подал, стал глядеть куда-то вниз и сказал:
           – Мы, иноки, за руки не здороваемся. За каждое рукопожатие нам по двести земных поклонов делать полагается… Вот как до революции в России устроено было? Все мужчины головные уборы тогда носили. Приветствуя друг друга, они их снимали и вежливо друг другу кланялись. А ты, Лёша, без шапки ходишь и меня вот так поприветствовать не можешь… Рукопожатие в России только во время революции прижилось. Пролетарии никому кланяться не хотели и ни перед кем шапок снимать. А нам, инокам, и тогда, и сейчас – ни до одного человека дотронуться даже нельзя…
           Потом Степа вновь посмотрел на меня и спросил:
           – Лёша, а ты какую веру сейчас имеешь?
           Я же, окинув вокруг взглядом, сказал:
           – Так я же православный! Во всех тех «потоках» и всех «родниках», куда с тобою мы ныряли, я разочаровался. Я убедился, что нигде Бога там нет. И как-то вдруг напал на меня тяжкий гнёт. И ощущение было ужасное, будто вишу над огненной бездной на волоске. Как же мне было тяжело… Вот тогда я Богу возопил: «Господи, приведи меня Сам к Себе, иначе я сам никогда Тебя не найду!» Гнёт тот сразу и прекратился. А ещё через пару дней я уже точно знал, что я – православный. И это случилось при всём при том, что я о Православии практически ничего не знал.
           – Как же я рад этому! – с широкой улыбкой сказал мне мой старый друг. – Как же всё это хорошо! А вот многие наши с тобой товарищи так к Богу и не идут. Понимают они, что в их жизни всё идёт не так, но ничего с собою поделать не могут…
           Храм у вас тут хороший. Дух в нём есть, и значит, Церковь Небесная тоже есть. Когда служба здесь начинается, я её в Нагорном чувствую. Брат у меня дом там построил. Сейчас я с Афона в Хакассию еду. А Афон – это великая Благодать!
           – А не погулять ли нам с тобою, Степа, по лесопарку? – предложил я ему. – Там и поговорим…
           – И я с тобою тоже хочу поговорить, – кивнул головою он.
           Вот и побрели мы с другом моей юности по асфальтовым дорожкам лесопарка, усыпанным желтой, а местами красноватою листвой. Сначала я рассказал ему о себе, а потом стал его расспрашивать.
           – В моей семье одна только бабушка веру большую имела, – сказал вначале тогда Степан. – Родители мои были уже мирскими, а я вообще эгоистом был. Любил я всё по-своему делать и никого никогда не слушал…
           Один наш общий друг привёл меня в вашу компанию. Такого вот духа чистого и такой искренности очень в жизни мне не хватало… Вот иду я как-то вдоль трассы, у озера Лебяжьего, и про вас – новых друзей своих вспоминаю. Вдруг вижу, на траве лежит Библия, в ярко-зелёной обложке с крестом черным. Знал я, что «Библия» – это Священное Писание. Хотел было мимо неё пройти, но тут гром рядом грянул, ну и туча черная из-за вершин дерев показалась. Вот и сунул я «Библию» себе за пазуху и побежал от дождя. Дома я положил эту книгу себе на стол и стал читать её иногда…
           И вскоре уже моя судьба так завертелись, что мы с тобой больше не виделись. Потом жил я у старца Никодима в Чувашии пять лет, затем четырнадцать лет жил в Киево-Печерской лавре и ещё три года – в закарпатском Свято-Архангело-Михайловском монастыре. И там, в 2015 году, настоятель собрал всех русских монахов и сказал: «На Украине на всё российское гонения начались. Всем вам лучше уехать в Россию прямо сейчас!» И он нас на это благословил.
           Во время двух моих поездок на Афон я там много русских иноков из Киево-Печерской лавры видел. В какой монастырь ни приду – везде они сами ко мне выходят. О, какая же там стоит Благодать! Хотя и в украинских монастырях дух тоже хороший был.
           Братия в Киево-Печерской лавре, как и везде, очень неоднородна. В ней собраны люди с разной степенью устремлённости и разной духовной зрелости. Все братья приходят в монастырь по Божьей Воле, и каждый находит в нём какую-то пользу для себя. В церковное руководство выходят вышедшие в отставку генералы, высокие чиновники и учёные. Все они имеют особые таланты, приносящие пользу Церкви. Сама монастырская жизнь для всех трудна, и особо для тех, кто искренне подвизаются. Всем подвижникам, чтобы там выживать, необходимо общение с такими же иноками, как и они.
           Вот потому, как только в Киево-Печерской лавре появляется новый инок, ему сразу кто-то из подвижников делает подсказку. Если новичок благодарит, значит, он тоже подвижник, а если оправдываться начнёт или ругаться, то всё – он нечестивый. Вот так там сразу всех отцеживают. Потом к новому иноку, похожему на подвижника, подходит другой и что-то скажет ему фразою из Псалтири. Если тот быстро синтез всех псалмов сделает и что-то дельное из той же Псалтири ответит, то всё – он для всех ревностных подвижников свой. А если кто от своей головы городить начнёт, то это значит, что он слаб и никому больше не будет уже интересен. Затем интересного новичка могут по какой-нибудь фразе из Писания спросить, чтобы он верхнюю планку свою показал…
           Ну, а в Свято-Архангело-Михайловском монастыре братия ещё более сильной была.
           А вот как ты, Лёша, думаешь. Почему в больших монастырях хорошо молиться?
           – Ну, должно быть, там стоит особая тишина, – пожав плечами, сказал я.
           – А вот и нет! – с улыбкой произнёс Степан. – Если хоть кто-то один в большом монастыре в духе молится, то его связь с Богом – всему братству передаётся, и оно всё с Господом соединяется!
           В одном монастыре, в первую поездку свою на Афон, я знакомого священника увидал… Получил я однажды в Киево-Печёрской лавре благословление водить по Ближним и по Дальним пещерам греческих туристов. И с ними вот этот священник был. Должно быть, по ритму дыхания его я понял, что он постоянно молится молитвой Иисусовой. А когда мы из тёмных пещер на свет в абрикосовый сад вышли, то я пристал к нему, чтобы он меня молитве Иисусовой научил. Очень удивился он тогда, что я молитву его заметил, и кое-что дельное мне сказал.
           И вот на Афоне тот священник тоже меня узнал и очень обрадовался. Он привёл меня в большой красивый зал, посадил перед собой за резной лакированный стол, и стали мы с ним разговаривать. Сначала он всё больше меня о России расспрашивал, о том, как и чем люди наши живут. Потом тот священник сам стал с большой любовью про Афон говорить, и даже кое-что такое мне рассказал, о чём не все афонские старцы знают. Долго мы говорили с ним. Потом в зал тот монахи афонские зашли. Священник им рукою махнул, чтобы не мешали, и они вышли. А потом, когда я монахов тех в монастырском дворе увидел, они мне сказали, что это и есть их игумен.
           На другой день утром я снова пришёл в тот зал и тому священнику сказал: «Игумен, прими меня в свой монастырь!» А он как это услышал, так и руками замахал: «Ой-ой! Да что ты! Такие дела у нас так не делаются!… Если ты сам так пойдешь по всем афонским монастырям и скитам место себе искать, то никто нигде тебя не примет. Чтобы остаться у нас, на Афоне, только два способа есть. Во-первых, ты можешь сам за большие деньги построить себе каливу в каком-нибудь братстве каливитов. И тогда ты и будешь именно там под покровом старца жить. А вот если у тебя денег нет, то ты можешь стать сиромонахом и ходить по всем афонским дорогам и тропам от монастыря к монастырю как странник. С голоду ты здесь не умрёшь – всех странников у нас кормят, но постоянного пристанища никто нигде тебе не даст. И только по прошествии нескольких лет, когда от тебя останутся «кожа да кости» и ты не единожды докажешь свою верность, вот тогда сама Игуменья Горы Афонской тебя куда-нибудь пристроит, на освободившееся место…»
           Во время последней моей поездки на Афон я понял, что то великое Богочеловечество, которому суждено в Грядущем Веке жить, прямо сейчас и зарождается на Земле. Уже более двух тысяч лет все те, кто видят в Иисусе Христе свой идеал, сами входят в этот народ. Ведь вступив в Церковь Земную, ты сразу входишь и в Церковь Небесную! Тело Христово – это единство людей во Святом Духе, идущих в Царство Божие. Монахи – это та часть детей Бога, что идут в Царство Божие самым коротким путём. И только на этом пути, кроме состояния «спасения», имеется ещё и состояние «совершенства», что является ощутимым обновлением человека Святым Духом. В состоянии же святости человек окончательно исцеляется от всех своих душевных травм.
           Как только ты начнёшь исполнять Заповеди Христовы – у тебя сразу начнёт исправляться совесть, которая у всех нас слепоглухонемая. Только за этот труд возлюбит тебя Господь. Когда совесть твоя достаточно очистится, то пойдёт очищение и сердца. Потом придёт благоговение. Когда ты не давишь ни на кого – это называется духовным благородством. Если ты найдёшь себе настоящего старца-духовника, то пойдёшь ко Господу семимильными шагами. А без опытного наставника ты будешь всё время падать.
           Если ты не сможешь Господу верность свою доказать, то так и будешь на месте своём сидеть и тупо на мир глядеть. А потом придёт к тебе ангел в сиянии неземном и скажет: «Не бойся, Лёша! Я твой ангел-хранитель… Всё, друг мой, нам пора! Сейчас мы пойдём, со всеми твоими духовными сокровищами, что ты приобрёл на Земле, в Вечность!» Тогда ты очнёшься и скажешь: «Как всё?! Нет у меня никаких сокровищ! Но я уже завтра начну читать молитву Иисусову и всем людям помогать! Подожди, друг мой, и я клянусь, что всё так и будет!» И на то ангел тебе скажет: «Нет, Лёша! Время жизни, отпущенное Богом на покаяние, уже кончилось!» И вот к тому мудрость: «Если человек потерял время, то не сможет найти другого взамен потерянного…»
           У нас, у монахов, два жизненных правила есть. Первое гласит: «Постоянно спрямляй свой путь к Богу». И второе: «Делай правильно то, что раньше делал неправильно или вовсе не делал». Многие подвижники для того, чтобы успеть при жизни добиться большего, принимают только иноческий постриг и далее по церковной лестнице – ни ногой. Ведь чем больше ты сам взвалишь на себя забот – тем меньше у тебя останется времени и сил для своей духовной жизни. Афонский старец Иероним сказал: «Следите за своим умом. Не связывайте его ничем. Я и о построенных мною церквах сожалею, потому что я обременял свой ум многими заботами и препятствовал ему молиться».
           И ещё один ключевой момент тут есть. Лишь только при помощи чистой молитвы каждый из нас может соединиться с Богом. Для установления связи с Богом совсем неважно, быстро или медленно ты молишься. Вот что ты десять молитв в минуту читаешь, что одну молитву за минуту – эффект будет одним и тем же. Но, чем быстрее читаем мы каждую молитву, тем сложнее бесам от неё нас отвлечь.
           Есть заповедь Христова: «Выйдите из среды их и не сообщайтесь с людьми, и Я буду вам Богом, и вы будете моим народом, и Я приму вас». Вот именно её все иноки и исполняют. Все иноки понимают, что весь окружающий нас мир слизан с язычества…
           Вернувшись в родную Казань с Украины, я сразу же пришёл в Епархию. Те монахи, что там были, меня встретили радостно… Но ответа на своё прошение «определить меня в какой-нибудь монастырь» я так и не дождался. Должно быть, служба епархиальная по милицейской базе меня пробила…
           Пока был я на Украине, старец Никодим умер, почти все родные мои в Казани тоже умерли, а жить тут, в Нагорном, я не могу. Никто из них в церковь не ходит, и даже ночью у них телевизор не выключается…
           Тогда вспомнился мне друг один по Киево-Печёрской лавре, бывший родом из Абакана. Звоню ему. Он сказал, что у них в Хакассии мужских монастырей нет. В миру жить он не хочет, и потому решил исихастом стать. Дом себе в предгорьях Саян он уже присмотрел. Деньги на покупку его у него скоро будут. Природа, как сказал он, там чудная, и многие наши святые именно так и жили…
           Идея его мне понравилась, но денег на покупку кельи у меня не было. Всё равно в Хакасию я приехал и стал там в предгорьях Саян от села к селу по таёжным тропам и дорогам ходить. За пропитание и ночлег или за небольшие деньги я колол там местным дрова и ремонтировал их постройки. Работать как плотник я умею и люблю.
           Уже в августе месяце хорошо я помог по дому одному староверу, и он вместо оплаты разрешил мне в своём омшанике пожить. Омшаник – это сухая землянка, вырытая на склоне и обшитая изнутри нестрогаными досками. Поскольку омшаник находится под землёй, то мороза зимою в нём не бывает. А какая же была в том омшанике тишина, и какой был покой! И весь антураж, и дух в нём был точно монашеский. Я даже на зиму решил в нём остаться и уже печку-буржуйку себе добыл. Однако тогда вновь всё вокруг меня завертелось, и староверы мне сказали: «Вот тебе дом. Живи тут и за нас молись!»
           – Вот ничего себе! Это как это? – удивлённо спросил я Стёпу.
           – А чтобы понять тебе это, Лёша, мне нужно про всю жизнь мою тебе рассказать. Ведь ты ничего обо мне не знаешь. Ну слушай… Был я в юности большим хулиганом – Робин-Гудом таким, районного масштаба. И по одной только Милости Божьей не схлопотал я большой срок.
           – Это что же, Степа, ты казанским группировщиком был? – спросил я его.
           – Бери выше. Мы над всеми этими бандами стояли. Все пацаны у нас в районе Стёпу Деповского знали и боялись. Вот начал стройбат рядом с домом моим новую пятиэтажку строить. Прохожу мимо и вижу, как «деды» над своими «чижиками» и «скворцами» издеваются. Тогда я зашёл к ним через открытые ворота, велел собрать всех дедов, сказал им кое-что и в те же ворота вышел. Часа через три возвращаюсь домой и вижу – все «скворцы» и «чижики» на солнышке лежат, а «деды» – с тачками по всей стройке бегают!
           И была у нас в районе беда – целым посёлком цыгане жили. Воровство страшное во всей округе они развели. Из квартир всё выносили и ничего в общак не давали. И вот мы с дружками к ним в гости наведались. Сказали, как можем… На другой день ни одного там уже цыгана не было. Они весь посёлок свой бросили и вообще из Казани ушли. А теперь, смотрю, цыгане опять на улицах появляются.
           Все блатные в районе у нас ох как меня уважали и сами предложили мне над ними смотрящим стать. Редкое это дело, чтобы кто-то без отсидки смотрящим стал.
           В то время мама так сильно переживала из-за меня, что заболела. А бабушка молилась за меня Богородице день и ночь. Моя бабушка такой большой верующей была, что, когда умирала – сама Матерь Божия на мгновение рядом с ней появилась. И мама моя тоже это видела. А перед тем бабушка меня уговорила к одному иеромонаху – сверстнику моему съездить. Каким же светлым и умным оказался он. Тот парень жил при монастыре с малых лет. После ухода бабушки я рассказал ему о предложении братков насчёт смотрящего. Он строго сказал: «Ни в коем случае!» Ну, я и отказался.
           Ох и весело мы с моими дружками жили. Всё время чего-то мутили, и за это частенько в ментовские обезьянники попадали. А мой дядя тогда в МВД генералом был. И как только он трубку снимет, нас отовсюду и отпускали.
           Но вот однажды я в КГБ попал. Из такого серьёзного учреждения мой дядя меня вытащить уже не мог. Мы просто с дружками партию дефицитного риса вьетнамцам за доллары продали, а потом стали сами эти доллары продавать. Доллары были уже в ходу. Мы и думали, что продавать их тоже можно. С ними-то нас и взяли. В советские годы по 88-й статье, что мне светила, давали вышку…
           Вот мечусь я по камере, как волк загнанный, а в голове все возможные действия, как на свободу выйти, просчитываются. Ну, все уже возможное я учёл, а выхода нет… Всё, поймали!! Тогда упал я на железную решётку камеры и зарыдал. Того паренька, иеромонаха, тогда я вспомнил. Пришла мне мысль, что надо искать выход ещё выше. И тогда я от всего сердца и от всей своей больной души возопил: «Господи, услышь меня! Спаси меня! Если спасёшь, то я буду вечно Тебе служить!!»
           Обычно все лежаки в КПЗ бывают заняты, а тут смотрю – один свободный стоит. Упал я на него, потом повернулся и стал вверх смотреть. Здание то было старое и, должно быть, церковное, потому что имело сводчатый потолок… И вдруг прямо в центре того свода появилось сияющее золотым ослепительно яркое пятно, которое стало расширяться, и из него на меня хлынул золотой поток света! О, какая же это была Благодать!!
           Все другие ЗК, что в камере были, тоже всё это видели. Потом они убеждённо мне так говорили: «Завтра тебя отпустят!» И подсадка тот, что душу выматывал – сам ушёл.
           На другой день повёл меня конвоир на допрос и за стол напротив следователя посадил. Сам следователь был серьёзный такой, пожилой, в сером костюме. Сначала он почему-то долго молчал и всё время в глаза мне смотрел. Потом папку с делом моим в сторону отодвинул и стал о простых вещах со мной говорить. Сначала про бабушку расспросил, и о родителях моих тоже. Затем попросил рассказать и обо всех друзьях моих, и о соседях, не называя их имён. Всё рассказал я ему, и про нашу компанию, Лёша, тоже…
           Потом тот следователь сказал: «Нет, не будем мы тебя сажать. Такие, как ты, не должны в тюрьмах сидеть! Вот если ты сейчас мне, как мужик мужику, слово дашь, что все связи с криминалом порвёшь, то я тебя отпущу, и дело твоё закрою». И тогда я сказал ему как мужик: «Завяжу!!» Он дал мне ручку и бумагу и стал диктовать, что писать. Написал я всё это, и кое-что от себя добавил… Следователь всё это просмотрел и кнопку нажал. Вошёл тот же конвоир. Провёл меня по длинному коридору с решётчатыми дверями и вывел прямо на улицу. И там он отдал мне мой паспорт и ушёл…
           Шёл-шёл я куда-то по тротуару, приткнулся головой к дереву, да и заплакал навзрыд. Ведь ясно же было, что это сам Бог меня спас!! И как спас?!
           Придя домой, я открыл свою зелёную Библию и стал запоем её читать. В те дни, когда спать я ложился, то ощущал, что как бы бестелесным стал. А потом даже среди бела дня я стал отделяться от тела и через форточку на улицу вылетать. Летал я над всем нашим районом, как ребёнок, в состоянии великой любви к Богу. Много было тогда чудес.
           И вот со всем этим я к своему иеромонаху пришёл. А тот выслушал меня и строго так говорит: – «Если хочешь Господу Богу долг свой отдать, то поезжай трудником в Тойский монастырь. Это место для самых трудных. Тяжело там будет, но ты держись…»
           Ему я доверял, слов нет, и Богу хотел долг свой отдать. Потому в тот же день я в этот монастырь отправился… Там меня поставили на ремонт старого двухэтажного дома. Работал там в зимнем холоде и в пыли я один. Согласно проекту перепланировки я разбирал одни стены, а другие собирал. Спал в подвале жилого общежития, отапливаемом буржуйкой, на бетонном полу. По вечерам ко мне спускались хмурые бывшие ЗК. Поначалу был у нас мордобой, но потом мы поладили. А ещё каждый день перед сном, в свете керосиновой лампы, я медицинским пинцетом со всей своей тёплой одежды и из-под мышек вшей с полбанки набирал. Сколько смог я там – продержался. А потом у меня на груди здоровая шишка выросла. Поехал я с ней в Казань. Там меня в больницу положили, антибиотиками покололи и всё прошло.
           После выписки я опять к моему иеромонаху пришёл. Он выслушал меня, одобрительно качнул головой и сказал: «Духовник тебе нужен – не мне чета… Если хочешь душу свою спасти – поезжай к старцу Никодиму, что в Чувашии на Волге живёт…»
           Домой я пришёл, тут же рюкзак собрал и в путь новый отправился. До села, нужного мне, я на попутках добирался.
           В те годы к старцу Никодиму со всей России и из-за границы приезжало много людей. Сначала все они записывались к нему на приём в очередь, а потом многие дни так сидели в его тенистом дворике, уставленном чурбаками и лавками. И я тоже пять дней там сидел. Все люди говорили, что старец Никодим по силе своей духовной и по внешнему виду вполне мог украсить даже плеяду великих оптинских старцев! Сам имел он седую окладистую бороду, ходил в выцветшей монашеской мантии и был очень добр.
           Когда вошёл я в келью старца Никодима, увидел там зажженную толстую свечу и много-много икон. Тогда я всё рассказал ему о себе и попросил его наставничества. И он мягким голосом мне сказал: «Если хочешь, оставайся у меня на послушании…»
           Так я же об этом пять дней только и мечтал! Как же хорошо мне было у Никодима жить. Рай земной, да и только. Старец сам привёл меня в другой дом, в небольшую светлую комнатку, с видом на Волгу. Там он положил мне утреннее и вечернее правило по молитвеннику, чтение Писания и Псалтири, почаще исповедоваться у него и посещать все службы в сельском храме. Всё это я исполнял с радостью и во всём, и в доме, и по саду ему помогал. Самого же старца удавалось видеть мне нечасто. И при всякой к тому возможности я с расспросами к нему приставал: «Отчего так всё в жизни происходит? И в чём состоит смысл жизни?»
           Пять лет прожил я у старца Никодима, как один день. Иногда в те годы ездил я, по благословению старца, домой – в Казань, или в Абхазию – в Ново-Афонский монастырь. Книг православных тогда было мало, а в библиотеке Нового Афона их было много, и все – с дореволюционными ятями. Когда я начитался там житий святых и всех других святоотеческих книг, вот тогда в голове моей и стало проясняться.
           Потом старец Никодим мне сказал: «Всё, что мог – я тебе уже дал. Если хочешь самым коротким путём к Богу идти, то поступи в какой-нибудь монастырь…»
           – А в Киево-Печёрскую лавру можно? – спросил я его.
           И он сразу меня на это благословил…
           По приезду в Киево-Печерскую лавру я там три месяца трудником жил. Потом с моим новым другом мы положили перед Престолом, в алтаре, три земных поклона и приняли из рук настоятеля лавры подрясники, монашеские пояса, чётки и скуфьи. Мой искус послушника в лавре длился полтора года. Затем я принял иноческое пострижение и тем был сопричислен к ангельскому чину.
           Господа-Сеятеля слушали многие, но только «двое» смогли из Его «семечек» вырастить по «цветочку». Вначале ты просто ежедневно ухаживаешь за ним. А потом, через много лет, смотришь – растёт твоё «дерево счастья»! И по мере роста его – кто-то горшочек его расширяет и землю в него подсыпает…
           Когда, Лёша, я хулиганом был, то многим людям в сложных ситуациях помогал. И теперь куда ни приеду – везде они меня как брата встречают. Вот и в Киеве двое таких сами меня нашли. Один уже генералом, а второй – депутатом Верховной Рады стали. Сидим мы у нашего келейного корпуса на лавочке, и они мне говорят: «Нам на Украине, при наших связях – всё возможно! Хочешь, Степа, мы тебя устроим учиться в духовную академию? А по окончании её ты у нас сразу епископом станешь!»
           При тех словах я рассмеялся даже: «Ну, вы, хлопцы, даёте! Мы же все не карьеру тут делать собрались, а живём в Божественной юрисдикции! О том Давид-Псалмопевец сказал: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения!»
           Потом я рассказал им, как друзьям, про наши монастырские будни, где и многая несправедливость, и клевета бывают. Они при этом сразу же напряглись, встали и говорят: «А ну-ка, ну-ка, давай их имена! Завтра же всех их из лавры выгонят!»
           Тут снова я посмеялся и сказал: «В монастыре всякая несправедливость – в порядке вещей. К тому же страдания эти должны быть такими же долгими и такими же тяжкими, как у кровоточивой, чтобы соединение с самим Спасителем произошло. Каждый человек сам выстрадать своё душевное исцеление должен. Только от корня страданий растёт и укрепляется наша вера. Кто хочет в Рай – бери свой крест и иди туда за Христом!
           – А знаешь ли, Лёша, что такое второе крещение? – потом спросил у меня Степан.
           – Наверное, это монашеское пострижение, – вполне уверенно сказал я ему.
           – А вот и нет, – улыбнулся он. – Хотя даже в монастырях многие так считают. На самом деле второе крещение – это исповедь. А ты знаешь, как она работает?
           – Вообще-то нет… – пожимая плечами, сказал я.
           – Вначале ты замечаешь в себе только самые крупные камни-грехи Враг-дьявол хочет, чтобы ты сберег всё это в тайне до Страшного Суда. Но если ты в присутствии священника, с чувством раскаянья назовёшь какой-либо грех, ты этим над дьяволом посмеёшься. Затем Бог тебе точно по исповеди несколько ситуаций испытательных подаст. И если ты правильно их пройдёшь и докажешь, что стал другим, то Господь всё это с души твоей сотрёт.
           Затем ты начнёшь замечать в себе камни-грехи поменьше, которые между большими камнями лежали. Ты всё это тоже поочерёдно исповедуешь и в испытательных ситуациях подтверждаешь. Потом ты видишь, что и под камнями второго уровня камешки ещё меньшего размера куда большим числом лежат. И так, проявляя усилия, ты можешь дойти до того, что увидишь грехов своих – как песок морской. Тогда ты поймёшь, что никаких сил и никакой жизни не хватит, чтобы все это вычистить…
           Вот потому для нас самое главное – это быть всегда на пути к Богу. Где время жизни твоей окончится – туда Господь руку и прострёт, и к себе тебя оттуда заберёт. За те немногие победы, что ты сам над своим ветхим человеком одержишь, Он тебе весь твой долг простит и тебя до ангельской белизны очистит… Очищая себя от греховной накипи, мы также подготавливаем себя и к видению Фаворского Света. А всех тех, кто сами себя на Земле не очистят – этот Свет ослепит у Небесных Врат…
           – Слушай, Степан, а пойдем ко мне чай пить, – предложил я ему.
           – Что же, охотно зайду.
Когда шли мы по лесопарку и затем по городу, он ещё рассказал следующее:
           – Однажды в Киево-Печерской лавре, когда я из пещер вышел, мне передали: «Духовник ждёт тебя во флигеле, у Аннозачатиевской церкви. Скорее иди к нему!» Наш духовник имеет сан архимандрита, и он человек серьёзный. Торопливо иду к нему и думаю: «За что сейчас-то мне нагорит?» А когда я подошёл под его благословление, он мне сказал: «Пора тебе, инок, иеромонахом стать…» Услышать такое мне было приятно, но я для себя ничего ещё не решил и потому ответил: «Ваше высокопреподобие, позвольте мне прежде себя испытать. О своём решении я Вам сообщу». И он меня на это благословил.
           Вот иду я по тропе, вдоль каменной монастырской ограды, и думаю: «Что лучше – синица в руках или журавль в небе? Благодать священника – это «синица», а достоинство совершенного человека – «журавль». Если возьмёшь «синицу» – то будешь всю жизнь только ею заниматься, а получить в одни руки и то, и другое – вряд ли удастся. Но по силам ли мне поймать «журавля»? На него нужна ещё милость Божья… Так что же стоит за предложеньем духовника – испытание Божье или Божья Воля? Хочу ли почёта я? Какова моя мера? Что избрать, чтобы успеть побольше сделать для спасения души?»
           В конце концов я решил сделать так: «Если угодно Господу Богу, чтобы я священником стал, то тогда и сорокадневный пост Он мне пройти поможет». А ты знаешь, Лёша, как постился сам Иисус Христос перед тем, как вышел на Служение Своё? Да Он сорок дней вообще ничего не ел. Вот и я так же поститься стал. Двадцать дней попостился, и всё – больше не могу. Конечно же, можно было и во второй заход ещё двадцать дней попоститься. Другие ведь так и делают. Но я почему-то продолжение поста всё время откладывал…
           Потом призвал меня к себе благочинный и сказал: «Вот тебе переводная грамота в закарпатский ставропигиальный Свято-Архангело-Михайловский монастырь. Без объяснения причин…» И это оказался для меня – дар Свыше. Тот монастырь был основан ещё до Киево-Печерской лавры. В его стенах был сделан первый перевод Библии на славянский язык. Самый первый её экземпляр там сейчас в монастырской экспозиции так и лежит.
           Сначала игумен Свято-Архангело-Михайловского монастыря благословил меня на скитскую жизнь. Начальник того скита мне сказал: «Нам нужен повар». Я отвечаю: «Не умею я ничего готовить». А он: «Ничего, научишься». Ну, я и научился.
           В том скиту я по утрам по всегдашней своей привычке физическую зарядку делал. Отжимался я подолгу и ещё боевые упражнения, так, для формы, выполнял. Кто-то доложил о том самому игумену. Тот меня к себе вызвал, расспросил о прежней моей жизни и благословил быть его келейником. Вот так я и попал в игуменские покои как келейник и как охранник. Поселил меня игумен рядом с собою, в старой монастырской гостинице, в келье со сводчатым потолком.
           В тот монастырь постоянно приезжали то старцы, то архиереи. Все они жили рядом со мною, и я мог со всеми ими поговорить. Однажды сижу в своей келье и чувствую, уж больно сильно Благодать пошла. Я ведь рядом со старцем Никодимом жил и знаю, как бывает, когда святые молятся. Спустился я к другу, к стойке администратора, и спросил: «Кого это ты рядом со мною поселил?» И он сказал: «В большую келью на три дня въехали три старца из российских монастырей».
           Подошёл я к ней, постучал, отклик услышал и вошёл. Все трое имели вид подлинных старцев и были одеты в серые стираные-перестираные подрясники. Я спросил: «Могу ли я с кем-нибудь из вас поговорить? У меня есть вопрос». И один сказал: «Вот поговори с оптинским старцем. Он у нас главный». Все они были сильными, а от оптинского старца всё время шла Благодать. Тот назначил мне время встречи на другой день. И встреча та состоялась. Ох и крепко оптинский старец вправил тогда мне мозги и на много лет вперёд путь указал. До сих пор я не всё это исполнил…
           И духовник монастыря нашего точно святым был. Когда он шёл по аллее, то благодать от него далеко разливалась вокруг. Если кто из монастырского руководства хотел ему указание дать, то кричал издали и подходить ближе десяти метров боялся. Игумен нас с этим старцем по всему Закарпатью на своём прекрасном авто возил. Где наш старец ни выйдет – всюду простые люди вокруг него собираются. Все они счастьем светятся и ходят за старцем как овцы стадом. Уже в России мне сказали, что на смертном одре духовник наш сказал: «Храните веру православную…»
           Во время последней поездки на Афон я узнал, что, оказывается, мой старец Никодим раньше на Святой Горе жил. Сама Богородица ему в Россию велела вернуться! Нигде я сейчас на Афоне старцев такого уровня не увидел…
           А у старовера того, у которого я в омшанике жил, вдруг под осень жена умерла. Сказал я ему, что по усопшей нужно Псалтирь почитать, и что я могу это сделать. На это он согласился. Сел я у гроба и стал по покойнице псалмы читать. И вдруг она в гробу села! Сама ожила она как-то!!
           С той поры все староверы стали приходить ко мне говорить на духовные темы и уговаривать перейти к ним жить. Один из них избёнку мне под келью предложил и сказал: «Живи тут, Христа ради, и за нас молись». С полгода прожил я в ней, до пыльной бури… Каждую весну по Хакасской степи пыльные бури гуляют, и иные на юг до нас долетают.
           Однажды, когда я на Волге у старца Никодима жил, налетел сильный ветер. Тогда старец взял серебряный наперсный крест, встал с ним в развевающемся сером подряснике против ветра, и как поднял его, – ветер сразу и стих. Тогда я спросил у Никодима: «Как можно сделать такое?» И он ответил: «Крест Христов сам по себе большую силу имеет, когда ты им с верой что-то крестишь».
           В другой раз, когда вновь с Волги сильный ветер подул, я попросил крест у старца и с ним на берег вышел. Поднял его и сказал про себя: «Утихни!» И ветер утих сразу… Потом я при каждом сильном ветре такое делал.
           А когда нас в Хакассии пыльная буря навалилась, все дома затряслись, тайга затрещала и ветки кругами вверх полетели, взял я с стены освящённый деревянный крест и с ним на просёлочную дорогу, идущую по задам, вышел. Долго бурю я ту мотал, а она меня мотала, но всё ж утихла. Как оказалось, кто-то всё это видел, и о том узнали все…
           Заработать на селе хорошие деньги очень трудно. Но после воскрешения женщины и схватки с бурей все староверы на селе меня зауважали и стали с собой на заработки то на лесопилку, а то и на лесоповал звать. В то лето заработал я много денег и сказал местным, что хочу в Грецию, на Святой Афон съездить, и, может быть, и жить там останусь... Староверы посовещались и мне сказали: «Вот ежели ты сразу после Афона к нам возвратишься, то мы тебе подарим дом!»
           Да, Афон – это Афон. Там всё свято. Но Богородица благословила моего старца Никодима вернуться в Россию. Вот, видно, и мне не судьба там жить…
           И алтайские староверы дом в самом деле мне подарили.
           Когда, Лёша, мы о ком-то думаем, то тут же соединяемся с ним. О тех, кто живёт неправильно, ты даже не вспоминай, а то грязи от них сразу же наберёшься. Мы не святые, а это только к святым грязь не прилипает.
           Сейчас к нам на Алтай много сектантов приезжает. Иные из них махатм в горах ищут, обещанных им контактёрами. И кто-то там у них появляется на горных тропах, а потом исчезает. Я говорю им: «Ну это ж обычные проделки бесов – в любом обличии появляться и исчезать. Это они всегда в пустынях Египта делали!» А они: «Да ты что!! Ничего ты не понимаешь! Всё это так серьёзно и так важно…»
           Узнал я, в каком селе гуру у них живёт. Пришёл я к нему с толстым огарком свечи, который взял в закарпатском монастыре, у распятия, где исповедь принимались. Подаю его я гуру и говорю: «Вот как люди у этой свечи каялись, так и ты каяться будешь!» Так тот сразу белым стал и как осиновый лист затрясся. А все важного вида приближенные его, стоявшие рядом, вмиг куда-то поразбежались.
           Потом шёл я домой по грунтово-галечной дороге, через сосновую тайгу. И там меня молодая женщина догнала – утончённая, очень умная и красивая. До возвращения в Россию она в Риге в какой-то правительственной структуре работала. И были у неё немалые экстрасенсорные способности. Она мне и говорит: «Погибаю я здесь. Мошенники тут одни. А ты другой. Помоги мне к православию приобщиться!» Сказал я ей: «Есть рядом с Саратовом хороший женский монастырь. Поезжай туда, поживи с сёстрами… Сама всё поймёшь». Предложение это ей очень понравилась. И она говорит: «Хорошо. Только ты сам меня туда отвези. А я тебе билеты и туда, и обратно куплю».
           Ну как мог я в такой помощи отказать? Женщина та все билеты купила в купейные вагоны на скорые поезда. В Тюмени была у нас пересадка. Чтобы время не тратить попусту, я предложил ей сходить в хороший Архангело-Михайловский Храм. И в дверях его моя экстрасенша без памяти так и упала. Позеленела вся, и конвульсии у неё начались. Местные прихожане помогли мне её в Храм занести. Там с нею то же самое снова началось. Позвали священников. Те стали её святою водой обильно так окроплять. Когда моя спутница пришла в себя, то горько-горько заплакала. Один священник предложил ей исповедоваться. Она согласилась, и он её к распятию подвёл. Покаяние было долгим. Потом тот священник мне сказал: «Сколько служу – никогда такой исповеди не слышал!» В конце концов, ещё и с другими приключениями, мы доехали до места, и там я её с рук на руки сёстрам сдал… Года не прошло, звонит мне она и говорит: «Вчера я в Саратове замуж вышла, за дьякона. Меня уже матушкой называют…»
           А когда мы со Степой чай в квартире моей пили, рассказал он следующее:
           – Дом мой стоит на краю села, у дороги на лесопилку. Из трёх передних окон его я вижу огромный, с белыми вершинами, Саянский хребет и целое море зелёной тайги. Есть в моём огороде три яблони-ранетки, заросли облепихи и малины, и ещё кусты чёрной, белой и красной смородины. Для полива имею шланги и электрический насос. Живу я там в тишине, по своему иноческому распорядку. Местные жители в нашем селе старый храм восстанавливают. Скоро уже его освятят, и тогда у нас свой священник будет. А пока я каждый день на планшетке службы Почаевские онлайн смотрю и слушаю. Они оттуда на весь мир онлайн вещаются. Этим только и спасаюсь.
           И первую же Рождественскую ночь, когда я только хозяином дома стал, со мной такой случай был. Вышел я в полночь на крыльцо, чтобы на Вифлеемскую звезду посмотреть. Полюбовался я звёздным небом, опустил глаза, а возле меня – пёс огромный уже стоит, и ноги мои обнюхивает. Вот так в холке по грудь мне он был. Шерстка у него серая с проседью, гладкая и в лунном свете так и искрится. Уж такой он красивый был. Поднял он морду на меня и чисто-чисто так смотрит. Говорю я ему: «Подожди! Я сейчас тебя в честь Праздника угощу!» Захожу в дом, беру со стола три пряника и выхожу. Пёс на том же месте стоит и на меня смотрит. Даю ему с руки первый пряник. Он берёт его и жуёт. Меж тем я за холку его потрепал. Даю ему второй пряник, затем третий. Потом говорю: «Ну всё, а теперь иди». Он повернулся, через весь двор неспешно прошёл и за дом куда-то ушёл.
           Утром я у магазина двух знакомых староверов увидал и их спросил: «Чей пёс в эту ночь ко мне приходил?» Они отвечают: «Да ты что! У нас все собаки – на привязи! Тебе это привиделось…» Тогда я спросил: «А чьи это следы на моём дворе?» Мужики опять за своё, но захотелось им самим посмотреть на те следы. Долго смотрели они, и потом один и говорит: «Да это же волк! Ух, и матёрый был зверь…»
           В том же году, в конце зимы, со мной ещё вот такой случай был. Тогда кто-то повесил у магазина рукописное объявление: «Граждане-односельчане, будьте осторожны! Возле нашего села замечена стая волков!»
           Всю зиму возле моего дома бульдозер чистит дорогу на лесопилку. По ней я обычно и гуляю. А морозы тогда стояли трескучие. Мне вместе с домом досталась охотничья шуба, очень тёплая, правда, местами прожженная. К ней я и валенки, молью побитые, на чердаке нашёл. Подумалось мне: «Ну, какие могут быть днём волки?» Вот и пошёл по дороге той, как обычно, гулять.
           Вот иду я, по обе стороны от дороги искрятся груды сугробов, метрах в ста далее стоят островерхие зеленые сосны в белых нарядах, а ещё выше – белеют громады гор. Так я дошёл до первого засыпанного снегом навала брёвен. Как вдруг неизвестно откуда передо мной появился огромный волк. Расставил он лапы, да ещё и зубы скалит! И я ему строго так говорю: «Чего тебе надо тут! А ну, иди ты отсюда!» Да и шлёпнул его ладошкой по уху слегка. Тот рот закрыл сразу и попятился. Потом он с удивлением посмотрел на меня. Затем повернулся и неспешно так по снежному насту к ближайшему сосняку побежал.
           Дошло до меня тогда, что и я в свои молодые годы таким же волком был! Вот потому этот волк меня за своего принял…
           А ещё у меня кот есть, да такой умный. Вот ты, как писатель, напиши где-нибудь о нём. Всю жизнь я живу без денег, и потому еда у меня есть не всегда. Однажды как раз в такой трудный период мой кот притащил что-то большое в дом. Подхожу, смотрю, а это здоровый кусок красной рыбы. И где он только взял его? У нас в сельпо такую не продают… А в другой раз он зайца поймал и также в дом его приволок… Сказал я спасибо ему и всё это съел.
           – А большой кот-то?
           – Да нет, обычный – британец дымчатый.
           – Степан, а какое в твоей жизни самое большое чудо было? – потом спросил я его.
           – Ну, конечно же, это явления Богородицы, – посветлев как-то, ответил он. – Когда я только в Хакасию приехал и стал по тайге ходить, то у Петропавловки возле меня один местный бандит на мотоцикле притормозил. Нож выхватил и сказал: «Давай деньги, не то убью!» Тут смотрю, а рядом с нами очень красивая женщина идёт и говорит: «Ну что ты! Кинь ему, как собаке кость!» Сунул я руку в карман, а там только одна монета была. «На…» – протянул я её ему. Бандит монету из руки моей выхватил и сразу по газам дал. Вскоре он понял, что я оскорбительно мало дал ему, и резко затормозил. Взяв камень, он метко швырнул им в меня. Ох, как больно ногу задел… Бандит умчался. Ищу глазами ту женщину… А Её вообще нигде нет!!… Только тогда дошло до меня, что это была сама Богородица.
           Сам-то я с тем бандитом по-мужски хотел вопрос наш решить. И неизвестно, чем дело бы кончилось. Но при любом исходе, без Богородицы, я бы «дерево счастья» своё точно сжёг…
           Первое испытание такого рода мне было дано ещё в Киево-Печёрской лавре. Берег Днепра у Дальних пещер так крут, что на нём вообще ничего не растёт. Весь этот обрыв состоит из обнаженных слоёв глины и песка. Вот смотрю, а прямо по тому склону к нам очень быстро спускается очень красивая женщина и говорит… Нет, тут я не буду ничего говорить, а то можно других вызвать… Но здесь главное вот в чём. Затем та женщина, тем же путём, очень быстро поднялась наверх. Потом я не раз приходил на то место и всякий раз убеждался, что там вообще никто ни спуститься, ни подняться не сможет. Нигде никаких следов там вообще нет. Вот там я впервые и увидел сам Богородицу. И Она, должно быть по бабушкиным молитвам, спасла меня. Опытные наши монахи мне сказали, что у нас в лавре Матерь Божия многим вот так помогала. Но все, кому это было – никому о том не рассказывают.
           А всего я Матерь Божию пять раз видел. В трёх остальных случаях это всё было мельком и чуть-чуть. Один раз Она как учительница была…
В Киево-Печерской лавре я каждый день на свежем воздухе зарядку делал. И тогда, и сейчас при каждом подходе я столько раз отжимаюсь – сколько мне лет. Однажды это наш духовник увидел и долго смотрел. И сразу после этого игумен дал мне постоянное послушание – мощи святых в Дальних (Феодосиевых) пещерах охранять. А там сорок девять святых покоится.
           О как же по временам те пещеры благоухают! Однажды к нам в лавру приехал толстый-претолстой епископ. Когда узнал он, что Дальние пещеры снова заблагоухали, то страсть как захотелось ему самому райским воздухом подышать. Вот залез он в пещеры и у самых дальних келий застрял. Ох и намучились с ним мы тогда. Еле-еле его вытащили.
           А за год до этого посмеялся я при друзьях над одним священником за его живот. И вот посмотри, Лёша, и у меня почти такой же вырос. Вот потому над тем толстым епископом я уже не смеялся. Ну что мне теперь с животом моим делать? Да ничего. Продолжать свой путь, спрямляя его к Богу!
           Перед Пасхой и по некоторым праздникам пещерные монахи мощи святых в новые ризы облачают, а их прежние одежды они на верёвках просушивают. Редко кто из иноков во флигель тот попадает. Ну, а я с теми монахами дружбу вёл, и они меня сами туда привели. Вот иду я меж тех верёвок, закрыл глаза. Ай-яй, как пахнет! Будто по саду или по лугу какому, несравненно благоуханному, иду.
           До революции, на Пасху, в одной из наших пещерных церквей сам игумен кадить стал. И когда он крикнул: «Христос Воскресе!», ему из пещер все мощи хором ответили: «Воистину Воскресе!» – да так громко, что все ахнули!» А до революции тогда осталось время, равное возрасту Иисуса Христа, уже исполнившего своё земное Служение.
           Каждое тело святого – это освящённый Храм Святого Духа. Вот потому они и остаются нетленными по окончании земной жизни святых.
           Однажды ту подземную галерею, где я обычно стоял на посту, перегородили для паломников лентами крест-накрест. Ну, а я, пока пещеры были открыты, всё равно не мог никуда с поста уйти. Вот стою и гляжу, как пещерные монахи гроб преподобного Иллариона Киево-Печерского – ученика Феодосия Печерского и современника Ярослава Мудрого – из ниши достают. Потом они гроб тот открыли и начинали медленно-медленно нетленные мощи святого переодевать. Другие монахи новый красивый гроб принесли, и потом все вместе они святого в него переложили.
           Когда только начали работать они, мне пришёл помысел: «Нехорошо как-то за переодеванием монаха смотреть». И, как бы в ответ, мне подумалось: «А на что тут ещё смотреть?» Потом дошло до меня, что ту первую фразу сам святой мне сказал. Ведь, по какому-то сладкому побуждению, я достал из кармана «Святое Евангелие» и стал в свете лампады его читать. И с таким упоеньем я его читал, что не мог оторваться до закрытия пещер…
           И на этом те чудеса не закончились. Когда пещеры для паломников были закрыты, я пошёл к выходу из них, но потом по какому-то неясному побуждению вернулся. Там я увидел, что те монахи старый гроб преподобного Иллариона Печерского обычной ножовкой на дощечки пилят. Подошёл я поближе и говорю: «Братья, дайте мне хоть что-нибудь от этого гроба». Знал я, что все частицы от гробов святых являются мощами и просто так никому не даются… Тогда монахи переглянулись, и один протянул мне кипарисовую дощечку величиною с ладонь.
           Только на выходе из пещер дошло до меня, что эту дощечку, как и то упоительное чтение Евангелия, я от самого Иллариона Печерского получил. Сейчас та дощечка в моём иконостасе в хакасской деревне стоит. Фонит она сильно и уже дважды благоухала.
           Конечно, я бы и в Казани остался жить, но нет здесь жилья у меня. Храм ваш хороший. Но самое главное место в Казани – это собор Казанской иконы Божией Матери, поскольку он стоит на святом месте. Когда я зашёл в него в первый раз, то сразу это почувствовал. В таких местах к Пресвятой Богородице обращаться можно. Что Ей ты скажешь, то Она и услышит.
           – А как, Степан, в том соборе к Богородице обратиться можно? – спросил я его.
           – Лучше всего прийти в собор тогда, когда там мало народа. Встань, где понравится, и прочитай богородичную молитву. Потом осознай, что ты стоишь перед самой Пречистой, и самое важное мысленно Ей скажи. И не забывай при этом – Кто Она! Так Она услышит тебя и, может быть, потом что-нибудь сделает.
           – А может ли Богородица нам как-то сказать в ответ?
           – Да что ты! Если Богородица или Ангел в ответ хоть слово скажут, тогда бесы от Их имени всё время говорить с нами будут… Вот потому ни ангелы, ни Богородица с людьми словами не говорят. Это ты можешь что-то Им сказать. А Они всё это слышат и иначе действуют. Это только самым великим пророкам Господь Бог на все их вопросы словами отвечал. Но это ж как высоко! Куда нам до них!
           Стой, Лёша, во время службы в храме и все, что читают и поют, слушай. Просто позволь всему этому быть в тебе. Всё это боговдохновенно и потому души наши омывает. Когда ты в духе в храме стоишь, то с тобою Церковь Небесная работает. Ангелы с тебя сор духовный очищают и тем оздоравливают. А то, что смыть они пока не могут – нам надо покаянием, своими поступками, а то и страданием размягчить. Благодатней всего в храме на вечерней службе стоять, поскольку тогда основное очищение происходит. А ещё, в Божьем храме под видом хлеба и вина раздаётся бесплатно самое дорогое и самое лучшее лекарство – Кровь и Плоть самого Бога.
           Когда ты отвлёкся от службы в храме Божьем, то тебя там нет. Ангелы от каждого пустого тела тут же отходят. Осознал, что улетел, – обратись к Богу: «Господи, помилуй!» И тогда ты вновь в храме окажешься, и процесс твоего обновления продолжится. Пришла тебе какая-то левая мысль – пинка ей… Когда мы исповедуемся и причащаемся – у нас сердце, прежде всего, очищается. Те, люди кто часто в храмы ходят – избавляются от всех болезней. Вот я до сих пор без лекарств обхожусь…
           Люди неверующие могут с восторгом сказать: «Там было чудо! Или тут было чудо!» Для людей же верующих все чудеса – в порядке вещей. Через веру правую мы только и можем возвратиться в своё естественное сверхъестественное состояние. Чудеса – это обычная жизнь с Богом!