Сонное марево

Город плавится, и в этом есть что-то окончательное. За его пределами — ровно та же душная, неподвижная кома, в которой увязаешь по колено. Воздух до того густой, что его, кажется, можно резать ножом, как остывший за ночь кисель. Над ухом нудно, на одной ноте, заколачивает гвозди в твою бессонницу монотонный хор слепней. Небо выцвело, потеряло цвет; по нему лениво, бесконечной вереницей тянутся эти нелепые, вздутые облака, похожие на пивную пену в дешёвом привокзальном баре. В сосновом бору — чистая ловушка. Плетёшься наугад, а под старыми кедами сухим хрустом рассыпается мёртвый белый мох. На буграх песок раскалился так, что жжёт подошвы сквозь обувь. И тишина кругом — глухая, плотная, как в пустом зале ДК наутро после тяжелого концерта, когда все давно разошлись, а звон в ушах остался.
Но стоит какому-то случайному, бродячему сквозняку сорваться с цепи — и всё мгновенно меняется.
Зелёные дубравы вдруг оживают, начинают шуметь, как-то нервно охорашиваться, словно провинциальные девки перед зеркалом. Зеркальная до этого речная заводь пойдёт мелкой, колючей рябью. А из самой чащи донесётся сухой, надрывный скрип старого дерева — чистый, противный фальцет, от которого сводит зубы. Старость вообще всегда напоминает о себе не вовремя.
А потом всё стихает. Опять наваливается этот липкий дневной зной и сонное жужжание пчёл.
Спасение, если оно вообще есть, караулит только у реки. Там хорошо. От тугих речных струй, зажатых в тиски осоки и жёлтых кувшинок, веет злой, настоящей прохладой. Река движется вопреки всему, она пульсирует, как живая, наполненная свежестью артерия, которой глубоко плевать на этот застывший день. Скидываешь обувь, шагаешь в воду — и понимаешь, что до вечера, пожалуй, ещё можно дотянуть.