Глава 67. Последняя болезнь

В Петрограде у поезда Блока встречала жена, Любовь Дмитриевна: "Он не улыбнулся ни разу - ни мне, ни всему; этого не могло быть прежде». Вернувшись домой, Блок пишет матери, живущей в Луге, об итогах московской поездки и, в частности, о медицинских проблемах: «У меня была кремлевская докторша, которая сказала, что дело вовсе не в одной подагре, а в том, что у меня как результат однообразной пищи, сильное истощение и малокровие, глубокая неврастения, на ногах цинготные опухоли и расширение вен; велела мало ходить, больше лежать, дала мышьяк и стрихнин; никаких органических повреждений нет, а все состояние, и слабость, и испарина, и плохой сон, и пр. — от истощения. Я буду стараться здесь вылечиться».

Он, по возможности, выполнял рекомендации врача, но лучше ему не становилось. В середине мая — последняя прогулка с Любовью Дмитриевной по их любимым местам: Пряжка, Мойка, Нева…

17 мая у Блока начинается жар. Смерили, оказалось 37,6. Плохой сон, ночные кошмары. Любовь Дмитриевна пригласила доктора Пекелиса, который жил с Блоками в том же доме. "Вообще состояние «психики», - вспоминала она, - мне показалось сразу ненормальным; я указывала на это доктору Пекелису; он соглашался, хотя уловить явных нарушений было нельзя. Когда мы говорили с ним об этом, мы так формулировали в конце концов: всегдашнее Сашино «нормальное» состояние — уже представляет громадное отклонение для простого человека, и в том — было бы уже «болезнь».

Любовь Дмитриевна вспоминала: "Вообще у него в начале болезни была страшная потребность бить и ломать: несколько стульев, посуду, а раз утром, опять-таки, он ходил, ходил по квартире в раздражении, потом вошел из передней в свою комнату, закрыл за собой дверь, и сейчас же раздались удары, и что-то шумно посыпалось. Я вошла, боясь, что себе принесет какой-нибудь вред; но он уже кончал разбивать кочергой стоявшего на шкапу Аполлона. Это битье его успокоило, и на мое восклицание удивления, не очень одобрительное, он спокойно отвечал: «А я хотел посмотреть, на сколько кусков распадется эта грязная рожа»".

В мае 1921 года К. Чуковский получил от Блока отчаянное письмо, о том, что он побежден: «Сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается, и все всегда болит… Итак, здравствуем и посейчас – сказать уже нельзя: слопала таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка».

Вот что записал в те дни поэт Георгий Иванов: «Врачи, лечившие Блока, так и не смогли определить, чем он, собственно, был болен. Сначала они старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать м-й... Но отчего от умер? «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем». Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до смерти, быть может, единственный правильный диагноз его болезни». Поэт умер от тоски и отчаяния, оттого что все его надежды и мечты, Связанные с революцией оказались иллюзией.

В своих мемуарах «Петербургские зимы» Георгий Иванов писал, что Блок на смертном одре стремился не просто уничтожить, а именно сжечь свою революционную поэму "Двенадцать": "..Блок был уже без сознания. Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры „Двенадцати“ уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть один? „Люба, хорошенько поищи и сожги, все сожги“. Любовь Дмитриевна, жена Блока, терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает…» Разочаровавшись в революции, получив массу гневных откликов на поэму, он, по-видимому, на пороге смерти пожалел, что написал «Двенадцать», и хотел ее уничтожить.

В дни, когда ему было полегче, Блок стал разбирать архивы, уничтожать часть своих блокнотов, записей. И все тосковал о Шахматове: до самой смерти почти, уже в июле 1921 года (а умер в августе), Блок дрожащей рукой писал новые строки в поэму «Возмездие», ловя слабеющим уже воображением дорогие сердцу картины. Образы эти, тотчас переносимые на бумагу, были картинами Шахматова. Так что без преувеличения можно сказать, что Блок жил Шахматовым до последнего вздоха, до последнего удара сердца, до последнего голубого огонька в затемняющемся мозгу.

Огромный тополь серебристый
Склонял над домом свой шатер,
Стеной шиповника душистой
Встречал въезжающего двор.

Он был амбаром с острой крышей
От ветров северных укрыт,
И можно было ясно слышать,
Как тишина цветет и спит.
* * *
И серый дом, и в мезонине
Венецианское окно,
Цвет стекол – красный, желтый, синий,
Как будто так и быть должно.
* * *
Бросает солнце листьев тени,
Да ветер клонит за окном
Столетние кусты сирени,
В которых тонет старый дом.
* * *
Да звук какой то приглушенный –
Звук той же самой тишины,
Иль звон церковный, отдаленный,
Иль гул (неконченной) весны.
* * *
И дверь звенящая балкона
Открылась в липы и в сирень,
И в синий купол небосклона,
И в лень далеких деревень.
* * *
Белеет церковь над рекою,
За ней опять – леса, поля…
И всей весенней красотою
Сияет русская земля.

Это писалось по памяти. Ничего в Шахматове в это время уже не было. Не было уже и самого Шахматова, как такового. Вначале крестьяне разграбили дом, а в 1921 году сожгли усадьбу.

18 июня 1921 года- последняя запись поэта в дневнике: "Мне трудно дышать, сердце заняло полгруди". Почти сразу после его смерти многие современники стали вспоминать речь Блока «О назначении поэта», произнесенную на вечере памяти Пушкина 11 февраля 1921 года.
Поэт Ходасевич говорил: «В пушкинской своей речи, ровно за полгода до смерти, он (Блок) говорил: „Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармоний. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем: жизнь потеряла смысл“. Вероятно, тот, кто первый сказал, что Блок задохнулся, взял это именно отсюда. И он был прав. Не странно ли: Блок умирал несколько месяцев на глазах у всех, его лечили врачи — и никто не называл и не умел назвать его болезнь. Началось с боли в ноге. Потом говорили о слабости сердца. Перед смертью он сильно страдал. Но от чего же он все—таки умер? Неизвестно. Он умер как-то „вообще“, оттого что был болен весь, оттого что не мог больше жить. Он умер от смерти».

В последний год Блок находился в очень тяжелом душевном состоянии. Это было вызвано фатальным несоответствием ожиданий от революции и действительности. Старый мир стремительно разрушался, причем уничтожалось не только несправедливое и пошлое, но самое доброе и прекрасное. Увы, поэту и правда - дышать было нечем. И от этого поэтического диагноза не уйти.

Поэму «Двенадцать» не поняли, не приняли многие. Шахматово, родовое имение, сожжено. Расстреляны 800 бывших царских офицеров. Две ночи, в 1919-м Блок и сам отсидел в ЧК. Пять полешек по разнарядке на обогрев жилья, пайки хлеба по ордерам. Нависла угроза подселения в квартиру чужих людей - Блок переехал с женой в квартиру матери двумя этажами ниже и наблюдал, как жена и мать ссорятся: чья очередь чистить ржавую селедку.

Два с небольшим последних месяца - это уже было не жизнью, а медленным и мучительным умиранием. Вспоминает Евгения Книпович: «К началу августа он уже почти все время был в забытьи, ночью бредил и кричал страшным криком, которого во всю жизнь не забуду. Ему впрыскивали м-й, но это мало помогало...»

Друг семьи, Самуил Алянский, писал:
«На мой вопрос, как больной, Пекелис ничего не ответил, только развел руками и, передавая мне рецепт, сказал: "Постарайтесь раздобыть продукты по этому рецепту. Вот что хорошо бы получить, - и он продиктовал: "Сахар, белая мука, рис, лимоны".
4 и 5 августа я бегал в Губздравотдел. На рецепте получил резолюцию зам. Зав. Губздравотделом, адресованную в Петрогубкоммуну. В субботу 6 авгутса заведующего не застал. Пошел на рынок и купил часть из того, что записал. Рецепт остался у меня. В воскресенье 7 августа утром звонок Любови Дмитриевны: "Александр Александрович скончался. Приезжайте, пожалуйста».


***
Блока нет ни для кого дома. Но запрет не касается нескольких избранных, ближайших друзей. Вл. Пяст — опустившийся, оборванный, полубезумный поэт. Зоргенфрей — корректного вида господин, инженер по профессии, любитель Жюль Верна и знаток Каббалы. Евгений Иванов — юродивый с проблесками гениальности, похожий на рыжего мужика из сна Анны Карениной.

Этим гостям Блок всегда рад. Они приходят и уходят, когда вздумается, с ними Блок ведет бесконечные разговоры (ну, о чем, например, с Зоргенфреем, неужели о Жюль Верне?), с ними совершает длинные прогулки и записывает потом в дневник:

"Провел приятный вечер. Гуляли с Пястом по Лахте и ели колбасу".

…Часа два ночи. Какой-нибудь мелкий петербургский ресторан — «Яр», «Черепенников», «Давыдка». Дым, пьяный говор. За одним из столиков — Блок.

Строй пустых бутылок все растет. Кто-то подсаживается к столику, кто-то чокается. Блок пьян, лицо его красно, глаза уставлены неподвижно в одну точку. Что он видит там — свой голубой грот? Или звезды, которые видел Фофанов. Или ту, что
Медленно пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Душа духами и туманами,
Она садится у окна.

***
Или, вернее всего, -

Ледяную рябь канала,
Аптеку, улицу, фонарь, —
страшную, невыносимую скуку жизни. Той жизни, чтобы оправдать которую — надо полюбить кого-нибудь сильнее ее…

…Пяст, задыхаясь, бормочет под нос бред в стихах о гнилых зубах и Эдгаре По.

— Саша! — вскрикивает Георгий Чулков и бьет себя в грудь.

— Саша! — Пьяные слезы текут по его лицу. — Выпьем за вечную женственность, Саша!
***
В статье «Интеллигенция и революция» (1918) Блок пытается оправдать преступления революции и призывает современников «всем телом, всем сердцем, всем сознанием» услышать ее музыку. Эти же мысли встречаются и в дневниковых записях.

Он даже не осуждал крестьян, разграбивших его родовое имение "Шахматово", хотя в душе ему было очень больно. Шахматово Блок беззаветно любил. Его ответ на вопрос анкеты: «Место, где бы вы хотели жить?» Был - «Шахматово» . Он даже оправдывал грабителей и убеждал себя, что крестьяне и пролетариат, "чистые и первозданные", являются возмездием «страшному миру» дворянства и буржуазии, погрязшему в духовном разврате.

Однако вскоре ужас от происходящего В России заслонил эти аргументы. 11 июня того же года Блок описывает крестьянский разгул без всякого сочувствия: «Загажено все еще больше, чем в прошлом году. Видны следы гаженья сознательного и бессознательного».

Вскоре у Блока начался кризис, из которого у поэта уже не получилось выйти до конца жизни. В 1919 году автор «Двенадцати» оставил в своем дневнике запись, определившую его отношение к новой власти: «Чего нельзя отнять у большевиков — это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей».

***
В последние месяцы семья Блоков жила в нищете. Любовь Блок вспоминала в своих мемуарах: «Полетело на рынок содержимое моих пяти сундуков актрисьего гардероба! В борьбе за „хлеб насущный“ в буквальном смысле слова, так как Блок очень плохо переносил отсутствие именно хлеба, наиболее трудно добываемого в то время продукта».
И все же и сам Блок, и Любовь Дмитриевна имели небольшой заработок: она продолжала работать в театре, он служил в нескольких организациях. Какую-то помощь, например скромные продовольственные наборы с картошкой и селедкой, Блоки получали от Петроградского комитета по улучшению быта ученых;
 
***

Только 23 июля было решено «пересмотреть ранее принятое постановление Политбюро относительно поэта А. А. Блока и разрешить ему выехать за границу по состоянию здоровья». При этом Любовь Дмитриевна разрешение на выезд так и не получила, хотя передвигаться самостоятельно к этому времени Блок уже не мог. В июле о выезде Блоков также ходатайствовал министр просвещения Анатолий Луначарский. 29 июля 1921 года он пишет в ЦК: «Прилагая при сем срочную телеграмму М. Горького об отпущенном согласно решения ЦК РКП А. Блоке, очень прошу ЦК признать возможным выезд жены его и уведомить об этом решении Наркоминдел и ВЧК».
 
1 августа Любовь Блок снова пишет Горькому:
«Многоуважаемый Алексей Максимович.
Еще раз прошу Вас о помощи. Благодаря Вам Ал. Ал. получил пропуск за границу; положение его теперь очень тяжелое и воспользоваться поездкой нужно бы как можно скорее, если наступят дни некоторого улучшения. Поэтому мой пропуск решает все дело; если он опоздает — пропуск Ал. Ал. может оказаться уже бесполезным».

В самом начале августа Луначарский телеграфирует Горькому, что «к выезду жены Блока стороны высшего органа возражения не встречаются».
 Однако полностью документы на выезд Блоков были подготовлены лишь к 7 августа, в день смерти поэта. ЦК тянуло так долго с решением о выезде поэта, по-видимому, опасаясь, что Блоки в СССР уже не вернутся.