Глава 50. О личности поэта

Письма, записные книжки, дневники Блока 1907-1909 годов упорно повторяют один и тот же мрачный мотив:
«Самому мне жить нестерпимо трудно. Особенно тосковал я перед новым годом и в праздничные дни. Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь... Злюсь и оскаливаюсь направо и налево - печатно и устно» (8 января 1908 г.). «Напиваюсь ежевечерне» (27 мая 1907 г.).
«Все опостылело, смертная тоска... ужасное одиночество и безнадежность» (18 июля 1908 г.).
«У меня маленькая лихорадка, по-видимому, с перепоя, пил один, а также с Чулковым и с Зайцевыми - много пил. Страшно тяжело и скучно. Последние дни полегчало» (6 ноября 1908 г.).

С 1910 года - в связи с болезнью матери Блок устраняет из своих писем к ней то, что могло бы ее беспокоить, и они принимают более жизнерадостный, внешне спокойный характер, но дневники и записные книжки попрежнему говорят о том же. «Пью в Озерках... День был мучительный и жаркий - напиваюсь» (18 июля 1908 г.).

«Жестко мне, тупо, холодно, тяжко... Уехать, что ли, куда-нибудь. Куда?» (10 января 1913 г., «Дневник».)

«Дни невыразимой тоски и страшных сумерек» (30 марта 1913 г., «Дневник»).

С фотографии этих лет смотрит измученное, трагическое лицо, не похожее на лицо «молодца из русских сказок», - молодого Блока, писавшего о себе:

Он весь дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество.

Отдельные эпизоды, занесенные в «Записные книжки», говорят о «губительном восторге самозабвенья», мыслях о суициде, которые посещали Блока. Вот как писал Блок об авиаторе, покончившем с собой:

Безумно возалкал паденья
И сам остановил винты.

Мысль о самоубийстве все чаще мелькает в записях Блока, хотя он не мог не понимать, что и без того запойный образ жизни медленно убивает его. Говоря о тупике, в который зашла, по его мнению, интеллигенция, он писал, что она приходит к «неприметному и откровенному самоуничтожению - разврату, пьянству и самоубийству всех видов».

«Сердце тайно просит гибели», - так начиналось одно из его стихотворений.

Конечно, падение Блока как человека не может быть оправдано ссылкой на мрачность эпохи и на трагическое одиночество Блока в его идейных исканиях.

Характерную деталь настроений Блока вспоминает В. Пяст: «Блок мне признавался: «И вот, когда видишь все это кругом, эту нищету и этот ужас, в котором задыхаешься, и эту невозможность, бессилие переменить что-либо в этом, когда знаешь, что вот какими-нибудь пятидесятые рублями ты можешь сделать для кого-то доброе, действительно доброе дело, - но одно, - а в общем все останется по-прежнему, то вот берешь и со сладострастием, нарочно, тратишь не пятьдесят, а сто, двести на никому - а меньше всего себе - ненужный кутеж». (В. Пяст. «Воспоминания о Блоке»).

Блока мучила оторванность от народа, он испытывал муки беспросветного одиночества и растерянность перед надвигающимися грозными событиями. Поэтически он выразил свои переживания в 1914 году:

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы -
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота - то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, -
Те, кто достойней, боже, боже,
Да узрят царствие твое!
(8 сентября 1914 года)

Конечно, душевная жизнь Блока не ограничивалась лишь грустными моментами, были в ней как темные, так и более светлые периоды, литературные дела, встречи, увлекавшие Блока. Но где-то в глубине сознания скрывалось то, что доверялось лишь дневникам и уводило на Гороховую или в Озерки «пить под граммофон», что заставляло его быть «вне себя» («Записные книжки», 20 января 1910 г.), вынуждало написать точно и горько:

... один с самим собою
Я угасаю каждый день.
(20 ноября 1908 года)

Выходят важнейшие статьи Блока («О реалистах», «О театре», «О драме», «О лирике», «Стихи и культура», «О современном состоянии русского символизма» и др.), сборники стихов (в том числе «Снежная маска», связанная с увлечением Блока артисткой Н. Н. Волоховой в 1907 г. и ей посвященная). Три раза побывал Блок за границей (в 1909, 1910 и 1913 году). Поездка в Италию в 1909 нашла свое отражение в цикле его замечательных «Итальянских стихов».

Возникали повседневные дела, за которые Блок как-то хватался, чтобы заполнить ими жизнь. Так, много энергии он затратил на перестройку дома в Шахматове. Было собрано несколько десятков рабочих, началась строительная суетня, о которой рассказывает Блок в письмах к матери. Смысл этой суетни объяснил сам Блок в одном из писем: «Мама... живи, живи растительной жизнью, насколько только можешь, изо всех сил, утром видь утро, а вечером - вечер, и я тоже буду об этом стараться изо всех сил в Шахматове». Но все это кончается тем же выводом: «Тоскливо и страшно пусто» (29 октября 1910 г.).

Из воспоминаний жены поэта Л.Д. Менделеевой-Блок: «Несомненно, вся семья Блока и он были не вполне нормальны - я это поняла слишком поздно, только после смерти их всех". В 1939 году, незадолго перед смертью, Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок написала, что сделала в своей жизни две непоправимые ошибки: «вышла замуж и не развелась». По-видимому, чувствовала она себя глубоко несчастной в союзе с Блоком и даже посвященные ей возвышенные стихи о Прекрасной даме ее не утешали. Она хотела простого женского счастья. Согласно официальной биографии, у Блока не было родных детей. Он их не хотел, писал в дневнике: «Пусть уж мной кончается одна из Блоковских линий. Хорошего в них мало».

Жизнь его шла без событий, без связи с настоящим общественным движением, с теми кругами общества, где бурлила подлинная жизнь; поэтому годы подъема рабочего движения не сказались на Блоке сколько-нибудь определенно, хотя в какой-то мере, судя по дневнику, он их заметил.

«В прошлом году рабочее движение усилилось в восемь раз сравнительно с 1911. Общие размеры движения достигают размеров движения 1906 года и все растут. Оживление промышленности. Рост демократии», - записал Блок в «Дневник» 1 января 1913 года. «Большие забастовки и демонстрации», - отмечает он в том же году 9 января.

Особенно интересна запись о Горьком, в котором привлекает Блока его воля к жизни и позитивный настрой: «Спасибо Горькому и даже «Звезде». После эстетизмов, футуризмов, аполлонизмов, библиофилов - запахло настоящим. Так или иначе, при всей нашей слабости и безмолвии, подкрадыванье двенадцатого года к событиям отмечается опять-таки в литературе» (4 марта 1912 г.).

Но все же это лишь беглые записи; в творчестве Блока эти мотивы заметно не отразились.

«Я не могу усвоить данных памяти, - вспоминает поэт Сергей Городецкий, - что этот период тянулся целых 8 лет - с 8-го по 16-й, когда я уехал на Кавказ, - настолько цельным и неизменным стоит передо мной Блок этих годов. Я помню его в разных позах и жестах, но, кажется, что это прошел год, а не восемь. Где-то на Литейной, в каком-то доме пьянства, под утро, за коньяком, с Аничковым, в оцепенении, с остеклившими глазами. Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив, - весь в себе. На эстрадах каких-то огромных белых зал, восторженно встречающих его чтение, все тех же стихов, и посылающих в момент ухода с эстрады девушку с восторженными глазами, подававшую ему лилии и розы».

Так шли годы вплоть до империалистической войны, которая изменила течение жизни Блока, определила новый период ее. как ни странно, но именно тогда Блок вдруг повеселел, он почувствовал вкус к жизни.

***
Многие знакомые поэта сходились на том, что Блок слабо ориентировался в окружающей действительности. Зинаида Гиппиус определила это как блоковское «ничегонепонимание».

Она оставила очень интересные воспоминания, которые озаглавила "Мой лунный друг". Гиппиус встретила Блока в 1902 году и была дружна с ним в течение 15 лет.
"Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятно. Он, во-первых, всегда, будучи с вами, еще был где-то, я думаю, что лишь очень невнимательные люди могли этого не замечать. А во-вторых, каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово легкое или даже много легких слов не годились в ответ..."

З.Н. Гиппиус при первой же встрече с поэтом интуитивно почувствовала его трагическую незащищенность "от всего, от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти". «Своеобразность Блока мешает определить его обычными словами. Сказать, что он был умен, так же неверно, как вопиюще неверно сказать, что он был глуп».

Блок, по мнению Гиппиус, был необыкновенно, исключительно правдив... "Может быть, и косноязычие его, тяжелословие, происходило отчасти благодаря этой природной правдивости. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание, или ощущение, очень прозрачное для собеседника, что он ничего не понимает. Смотрит, видит, и во всем для него, и в нем для всего - недосказанность, неконченность, темность". Очень трудно жить в высокоинтеллектуальной среде с этим чувством передать это мучительное чувство недопонимания. 

Кроме того, заметила проницательная Гиппиус, что Блок "при всей значительности.., при его внутренней человеческой замечательности, при отнюдь не легкой, но тяжелой и страдающей душе.., был безответственен. "Невзрослость» его - это нечто совсем другое, нежели естественная, полная сил светлая юность; а это вечное хождение около жизни? а это бескрайнее, безвыходное одиночество?  А в 1907 году Зинаида Гиппиус как-то весьма уничижительно отозвалась о блоковской критике: «...мысли Блока — это мухи, беспомощно мечущиеся».

Журналист и публицист Виктор Гольцев в статье «Александр Блок как литературный критик» утверждал: «Блок в весьма малой степени был приспособлен к последовательному и систематическому мышлению». Вероятно, это отголосок суждений Андрея Белого, к которому Гольцев в ту пору наезжал в Кучино: «Блок откровенно не любил философии; откровенно не понимал ничего в ней; я уважал его за откровенный отказ от отвлеченностей...» (А.Белый, Начало века).

Поэт и прозаик Георгий Чулков тоже хорошо знал Блока. Они были приятелями, иногда бражничали вместе, иногда оппонировали друг другу в литературных диспутах. Так вот Чулков заявлял: «Блок никогда не был способен к прочным и твердо очерченным идейным настроениям». В своём анализе Чулков развивает мысль о противоречивости личности поэта. Он отмечает, что Блок не стремился к теоретическим построениям («ему надобен был мятеж»), а его внутренняя жизнь была полна мучительных колебаний. При этом поэт пытался обустроить свой быт упорядоченно и благообразно, создавая «уютную» сторону жизни, за которой, однако, скрывался «страшный незнакомец — хаос».
Чулков также указывает, что Блок часто увлекался не столько реальными идеями или личностями, сколько мифами о них. Например, он любил не самого философа Владимира Соловьёва, а миф о нём. Кроме того, есть свидетельства, что Блок едва ли дочитал до конца работу Соловьёва «Оправдание добра». Таким образом, Чулков подчёркивает внутреннюю раздвоенность Блока: мятежный дух и неспособность к устойчивым, завершённым идейным позициям.

Выдающийся художник Александр Бенуа в день смерти Блока, вспоминая и размышляя о нем, писал: «Из театра телефон: утром скончался Александр Блок. Я иду на панихиду в 9 часов. Во второй раз в жизни „у него“… Странное дело, но при всей симпатии моей к этому чистому и доброму человеку, который с особой симпатией относился ко мне, я не „находил в нём потребности“», мне было скучно с ним, меня сразу утомляла затруднительность его речи. Это был человек хорошей души, но не большого ума. Революция его загубила. Он не осилил её… Как большинство интеллигенции, он считал своим долгом питать культ к ней, к революции, к её реальной сущности, и, застигнутый врасплох её реальной сущностью, он опешил, а затем пришёл в какое-то уныние отчаяния. Сама его поэма „Двенадцать“ представляется мне именно отражением такой „истерии отчаяния“. Это результат усилия „полюбить их черненькими“, какая-то судорога приятия, притом того, что „душу воротило“. Но именно после такого усилия ничего больше не оставалось, как умолкнуть и угаснуть…»

В 1919 году Блок признавал: «Я не преклоняюсь перед тем, что есть, и не приветствую того, что есть... Художник не преклоняется, а только видит... Я, как художник, не говорю ни да, ни нет, я — глаза, я — смотрю. Свое да или свое нет скажет тот, кто будет больше, чем художник».

Виктор Шкловский через полвека вспоминал о разговорах с поэтом: «У меня было впечатление от Блока, что он глупый, но, когда он говорил об определенных вещах, он был очень умен». Там же Шкловский говорит, что Блок его как-то спросил: «почему вы все понимаете?»

Актриса Веригина, близко его знавшая Блока вспоминаяа: «Андрей Белый знакомил меня с марксизмом...  Александр Александрович тут мало что знал. Я даже хвасталась перед ним тем, что прочла первый том „Капитала“, а он мне на это говорил с особой интонацией: „Какая вы образованная, Валентина Петровна, а я не читал“».

Уже в пятидесятые годы ХХ века Георгий Адамович написал, что в Блоке «была скорее мудрость, чем ум». «Непонимание» Блока — отказ от готовых выводов, умозрений, партийных теорий и вер. И конечно, сознательный выбор другого ума. Он отличал «малый разум» от «большого», который чувствовал в себе далеко не всегда. Это сознательный отказ от рассудочности, прежде всего политической. В июле 1917-го Блок написал в дневнике: «Я никогда не возьму в руки власть, я никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбор, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю».
Все понимали люди «малого разума», уверенно делавшие выбор, не раз менявшие точки зрения. То же отвечал Ремизов на обвинения в большевизме: «Да ведь большевик-то марксист прежде всего уверен, что знает, что и как нужно, чтобы устроить на земле человека. А я в этих делах ни в чем не уверен и ничего не знаю; я только чувствую...» Советские критики повторяли не раз и на разные лады, что Александр Блок «слишком плохо понимал революцию в ее действительном смысле и ее движущих силах».

Последняя из близких Блоку в послереволюционные годы современниц Евгения Федоровна Книпович через шесть с лишком десятилетий выпустила книгу "Об Александре Блоке". Она писала: «Сейчас очень легко быть „умнее“ Блока, потому что он действительно не знал революционной теории и не верил в ее значение...». В то же время она уверяла, что «Блок понимал многое и с каждым днем понимал все больше». Она имела в виду понимание смысла большевистской революции.

Блоковед Станислав Стефанович Лесневский рассказывал, как, гуляя с Е. Ф. К. по переделкинским улочкам, расспрашивая о поэте, услышал, что Блок ей однажды сказал: «А вы знаете, я человек среднего ума...»