Непонимние Блока

Через три месяца после смерти Блока в издательстве «Картонный домик» вышел сборник «Об Александре Блоке». Провожая гроб поэта с Офицерской до Смоленского кладбища, вспоминал издатель, «мне пришла в голову мысль издать сборник памяти Блока. Прежде чем все разошлись, я поговорил с Виктором Максимовичем Жирмунским, с Борисом Михайловичем Эйхенбаумом, с Юрием Николаевичем Тыняновым, с Юрием Верховским».

Последняя из близких Блоку в послереволюционные годы современниц, шедшая за его гробом, Евгения Федоровна Книпович через шесть с лишком десятилетий выпустила собственную книгу под тем же названием: "Об Александре Блоке". Через год, в 1988-м, девяностолетняя Книпович умерла.

Ее воспоминания об Александре Блоке удивляют с первых страниц уверенностью, что она «умнее» Блока. Е. Ф. К. (так чаще всего Книпович обозначена в записных книжках Блока, так, для краткости, станем ее именовать дальше) даже объяснила: «Сейчас очень легко быть „умнее“ Блока, потому что он действительно не знал революционной теории и не верил в ее значение...». Утверждение не только из времен, когда Е. Ф. К. проникалась «единственно научной» теорией. Не она одна рассуждала об «уме» Блока. Ее соратник по работе в Ассоциации по изучению творчества Александра Блока Виктор Гольцев в статье «Александр Блок как литературный критик» утверждал: «Блок в весьма малой степени был приспособлен к последовательному и систематическому мышлению». Вероятно, это отголосок суждений Андрея Белого, к которому Гольцев в ту пору наезжал в Кучино: «Блок откровенно не любил философии; откровенно не понимал ничего в ней; я уважал его за откровенный отказ от отвлеченностей...»

Так считал не один Белый. Сразу после смерти Блока Зинаида Гиппиус рассуждала: «Своеобразность Блока мешает определить его обычными словами. Сказать, что он был умен, так же неверно, как вопиюще неверно сказать, что он был глуп». Георгий Чулков заявлял: «Блок никогда не был способен к прочным и твердо очерченным идейным настроениям».

Идеологи противоположных воззрений сходились на том, что Блок мало что понимал. Гиппиус даже употребила тяжеловесное «ничегонепонимание». Самоуверенные обвинения писателей в непонимании того или этого — традиция, зародившаяся до победы единомыслия в отдельно взятой стране. А советские критики повторяли не раз и на разные лады, что Александр Блок «слишком плохо понимал революцию в ее действительном смысле и ее движущих силах» .

В революционной непримиримости тот, кто встретил грозовой вихрь по-иному, чем уверовавший в единственную (партийную, и не важно какой из партий) точку зрения, все другие суждения объяснял непониманием. Александр Бенуа в день смерти Блока, вспоминая и размышляя, писал: «Это был человек хорошей души, но не большого ума. Революция его загубила. Он не осилил ее». И добавлял, уточняя: «...он был вообще по природе более авгур и оракул, нежели мыслитель. Процесс слагания в символы в его мозгу шел бесспорно быстрее, нежели логический процесс. Ему больше всего хотелось, зналось, виделось, чувствовалось, нежели он этого хотел, знал, видел, чувствовал. При попытках осознать и формулировать, он почти всегда пасовал и, во всяком случае, эта работа давалась ему с величайшим трудом и с мучительными усилиями рассудка. Из всего этого, как следствие, следует вывести, что он был божьей милостью подлинный поэт». В характеристике этой немало верного. Хотя Бенуа, возможно, мешала «тугость речи» поэта, о которой он упоминает. Впрочем, слишком разного склада были они — поэт и художник.

В 1919 году Блок говорил о себе похожее: «Я не преклоняюсь перед тем, что есть, и не приветствую того, что есть. <…> Художник не преклоняется, а только видит <…> Я, как художник, не говорю ни да, ни нет, я — глаза, я — смотрю. Свое да или свое нет скажет тот, кто будет больше, чем художник».

Судили высказывания Блока с безаппеляционностью те, кто не принимал язык поэта, видимо считая, что они «больше, чем художник». Зинаида Гиппиус еще в 1907 году уничижительно отзывалась о блоковской критике: «...мысли Блока — это мухи, беспомощно мечущиеся».

Однако также не веривший в единственно верную теорию Пришвин в дневнике писал: «...русские люди большого разума — Толстой, Блок...», противопоставляя «большому разуму» «малый обезьяний».

Тот же Андрей Белый говорил, что в Блоке «чувствовался большой конкретный ум».

Виктор Шкловский через полвека вспоминал о разговорах с поэтом: «У меня было впечатление от Блока, что он глупый, но, когда он говорил об определенных вещах, он был очень умен». Там же Шкловский говорит, что Блок его спросил: «...;почему вы все понимаете?» Это не похвала.

Юрий Анненков в поминальной заметке «Смерть Блока» написал: «...домашний, комнатный, не книжный Блок был не менее мудр, велик и прекрасен, чем в стихах». О мудрости Блока писала близко его знавшая актриса Веригина, между тем вспоминая: «Андрей Белый знакомил меня с марксизмом.<...> Александр Александрович тут мало что знал. Я даже хвасталась перед ним тем, что прочла первый том „Капитала“, а он мне на это говорил с особой интонацией: „Какая вы образованная, Валентина Петровна, а я не читал“».

В пятидесятых Георгий Адамович написал, что в Блоке «была скорее мудрость, чем ум...»

«Непонимание» Блока — отказ от готовых выводов, умозрений, партийных теорий и вер. И конечно, сознательный выбор другого ума. Он отличал «малый разум» от «большого», который чувствовал в себе далеко не всегда. Это сознательный отказ от рассудочности, прежде всего политической. В июле 1917-го Блок написал в дневнике: «Я никогда не возьму в руки власть, я никогда не пойду в партию, никогда не сделаю выбор, мне нечем гордиться, я ничего не понимаю». Все понимали люди «малого разума», уверенно делавшие выбор, не раз менявшие точки зрения. То же отвечал Ремизов на обвинения в большевизме: «Да ведь большевик-то марксист прежде всего уверен, что знает, что и как нужно, чтобы устроить на земле человека. А я в этих делах ни в чем не уверен и ничего не знаю; я только чувствую...»

Еще в 1928 году Е. Ф. К. спорила с такими признаниями Блока, уверяя, что они преувеличены, что «Блок понимал многое и с каждым днем понимал все больше». Она имела в виду понимание смысла большевистской революции. Но уже тогда, встав в ряды советских критиков, стала твердить и о «тонком», «очень невещественном» яде, отравлявшем Блока. А затвердив марксистско- ленинские идеологические «отвлеченности», ловко ими оперировала. Но высказывания ее видоизменялись вместе со временем. К концу жизни она писала: «Блок по природе своей человек исторического мышления, первоначальной формой которого была чуткость к самому движению истории, проявившемуся даже в раннем творчестве».

Блоковед Станислав Стефанович Лесневский рассказывал, и не мне одному, как, гуляя с Е. Ф. К. по переделкинским улочкам, расспрашивая о поэте, услышал, что Блок ей однажды сказал: «А вы знаете, я человек среднего ума...»

Всегдашнему хору умников в статье о Верлене ответил Пастернак: «Кем надо быть, чтобы представить себе большого и победившего художника медиумическою крошкою, испорченным ребенком, который не ведает что творит. Наши представления <...> недооценивают орлиной трезвости Блока, его исторического такта, его чувства земной уместности, неотделимой от гения».