Пастушок

                Быль. Из книги «Сборник лучших рассказов»
               


Самый трудный и голодный год в послевоенное время -  1946-ой. Мы жили в глухой сибирской деревеньке. Зиму еле перенесли… в телятнике. В углу телятника мы насыпали ворох соломы, и всю зиму там дрожали и плакали от голода и холода. Окоченевшие руки грели горячей мочой тёлочек, когда они растопыривались, а мы за этим зорко наблюдали сквозь щели в соломе, пулей вылетая оттуда, когда наступало это время. Деревня была перенаселена – в каждой хатке жило по десять – пятнадцать человек, и никто не пускал нашу маму-инвалида  на постой с двумя малолетними детьми. Работы  зимой не было, и мама ходила побираться по деревне, или помогала кому-то в шитье.


 Наконец, наступила весна. Яркое солнце быстро съело снег на полях, но в лесу его ещё было много. Мама начала ходить на колхозные поля – выбивать мёрзлую картошку.  Жёлтые, бледные, трясущиеся, и мы с братом Шуркой начали выползать из телятника. По очереди пользовались одними рваными галошами и тоже ходили добывать картошку.
Идём, еле волоча ноги, по вязкому полю. Издали увидел один бочок картошки - бежишь к ней. А картошка, надо признать, прямо выталкивается из чернозёма, и манит крахмальным бочком. Рассыпчатая! Обжуёшь крахмал и в сумку её! Телятница дала нам сковородку, и мать жарила теперь на ней оладьи из мёрзлой картошки.
А потом выросла первая трава.
Мы  жадно поедали суп из лебеды и крапивы, который готовила нам на костре рядом с телятником мама. Иногда в суп добавляли жмых, отруби или мёрзлую картошку, которую добывали на поле или воровали у телят. Мама у кого-то выпросила ножницы и остригла нас наголо, а также остригла ногти на руках и ногах, которые уже закручивались, как когти. Становилось всё теплее и теплее и мы, наконец, скинули многочисленные  лохмотья. Мать пошла в контору и кинулась в ноги к председателю колхоза:

    - Леонтьевич! Дай нам с детьми какую-нибудь работу! Может быть, заработаем на трудодни что-нибудь на пропитание и обувь, одежду. Голодные сидим, нет обуви, а вместо одежды - лохмоты!

Калякин был в хорошем расположении духа. Он строго посмотрел на мать:
    - Ладно, Углова! Доверю тебе и детям твоим наших свиней. Кормов немного будут подвозить мужики, но, главное, свиней хорошо пасите. Они летом сами найдут, что им есть – траву, коренья. Пасти будете у Замошья, где кончаются покосы. Это в районе Уголков. Главное, чтобы свиньи не травили  поля колхозные. А когда уберём брюкву, турнепс, картошку, овёс  и рожь – тогда по полям будете пасти. Да, Углова! Вот что ещё! Замошье кончается  Гиблыми  болотами – сколько скота там утонуло в трясине. Смотри, чтобы хрюшки туда не забрели! Детям накажи, чтобы следили за этим! А конюх мой вам покажет выпасы. Давай, завтра с детьми на свинарник!
Окрылённая, мать пришла и рассказала об этом всё нам. Пасти свиней для нас - теперь привычное дело, и мы повеселели.

И потекли будние дни. Утром чуть свет мама будила нас и мы вместе – трое, выгоняли свиней на выпасы. Ближе к обеду надо было их пригонять к свинарнику, куда колхозник привозил сыворотку или корм – картошку с отрубями. 
Мы вместе со свиньями кидались, толкая друг друга, когда сердитый сибиряк привозил в бочке сыворотку: пили из грязного деревянного корыта, отгоняя свиней, сыворотку, вылавливали творог и картошку из мешанины. Затем опять выгоняли свиней на выпасы, которые находились в двух-трёх километрах. Все окрестности села  были изрыты их пятачками – они вырывали, видно, сладкие коренья, личинок и червей, а также поедали свежую траву.
Но за свиньями надо было всё время следить – они всё время разбредались и норовили вырваться на колхозные поля, которые находились невдалеке. Теперь мы с братом периодически забирались на какую-нибудь берёзку или осинку и оттуда считали свиней: их у нас было шестьдесят.

Часа в три дня брат  бегал в деревню к свинарнику, где убирала навоз мать, и приносил в узелке немудрящий обед на двоих.
И вот как – то в знойный июльский день Шурка убежал за обедом, а я привычно вскарабкался на дерево. Несколько раз я пересчитывал свиней, но одной не хватало. Я всполошился, и начал бегать по окрестностям кругами, ища её. Сбегал и на соседнее колхозное поле, но её и там не было. Я заплакал:
    - Сволочь! Куда она делась? Нас же Калякин растерзает!

И вдруг, словно молния пронзила меня:
   - «А не убежала ли она на Гиблые болота, которые совсем рядом? Ведь недаром  всё стадо сегодня так туда стремилось. День жаркий, и им хочется поваляться в грязи».

Побежал в ту сторону и скоро услышал визг. Ноги уже проваливались по щиколотку в грязь, и скоро я увидел своего борова. Так и есть! Это тот – самый шустрый боров с пятном на голове, который больше всех приносил нам хлопот. Он лежал в грязи и верещал. Задние ноги у него, видно, крепко увязли в густой и вязкой трясине, а передние не доставали дна, и он всё время барахтался, вереща и теряя силы. Я заметался, не зная, что делать. Попробовал подбежать к нему, но сам чуть не увяз – еле выскочил. И тут меня осенило. Я нашёл не толстый трёхметровый  кусок осинового бревна без веток, который лежа невдалеке и приволок его к трясине. Думаю:

    - «Брёвнышко, вроде, не гнилое, не трухлявое. Надо поставить  комлем его «на попа» и плюхнуть рядом с головой борова. Только надо так толкнуть, чтобы не задеть голову свиньи, и чтобы вершина упала рядом. А потом я подведу  её под ноги и голову борова, чтобы до прихода мужиков свинья не утонула.  Только скорее бы Шурка прибежал!»

Поднял жердину и сильно толкнул, стараясь, чтобы она упала недалеко от  хрюшки. Лесина плюхнулась буквально рядом с головой свиньи, обдав её  всю грязью. Но по инерции, она  проплыла в жидкой трясине на метр-полтора. Я понял, что не дотянусь до неё. Залез по пояс в грязь, изо всех сил затолкал край жерди под свинью. Частично удалось. Мне кажется, что боров  понял мои намерения – он опёрся головой и одной ногой на кругляк, перестал тонуть и барахтаться. Но в борьбе со скользким деревом я и сам погружался всё более в трясину. Ноги намертво засасывало в вязкую грязь, и я не мог ничего сделать.
 Заплакал, заревел, что есть силы, поняв, что сейчас утону. Голова моя оказалась рядом с головой ненавистного  визжащего борова, и от этого мне стало ещё страшней. Ухватился обеими руками за сучки скользкого бревна. Хорошо, что оно было сухим, и не сразу напитывалось влагой. Руки быстро устали и скользили по гладкому стволу, и я решил поменять положение. Одной рукой поднырнул под  кругляк, и  пальцы рук сцепил сверху бревна в замок. Стало чуть легче, но силы быстро убывали. Мелькнуло:

    - «Неужели это конец? Какую зиму выдержали, а тут так глупо получилось. Из-за какой-то проклятой свиньи погибать?»
 
Я со злостью и яростью плюнул, в ненавистную мне, харю  борова. Он уже не скулил, а, как мне показалось, хитро и весело смотрел на меня, как бы говоря:

    - «Ну, что друг? Вместе утонем? А ведь только недавно ты бил меня хворостиной, а сейчас на равных».

Прошло, наверное, более получаса, как я попал в западню, и силы мои были на исходе. С ужасом понял, что минут через пять-десять руки не выдержат, и я утону в трясине. Из последних сил закричал:

    - Ш – у – р - к – а - а – а!

Он сразу же откликнулся. Оказывается – был рядом. Увидел наши грязные головы (со свиньёй), торчащие из трясины и затрясся:

    - Колька, как же это  ты так влетел? Держись брат, держись! Я мигом! Только что проехала бедарка с двумя мужиками на Уголки – я догоню их!


Уже теряя сознание, краем глаза увидел  примчавшихся двух мужиков с верёвкой и двумя плахами. Через некоторое время нас со злосчастным боровом  вытащили из трясины…

Мать, после этого случая  долго бранила меня:

    - Колька! Вечно ты куда-нибудь  влезешь! Прошлый год  под лёд на реке  чуть не утянуло, сейчас – в трясине. Мало тебе, что чуть не помер с голоду в эту зиму, так ещё и приключения на свою жопу ищешь? Больше не смей бегать на эти  Гиблые болота.



Теперь мы пасли свиней с Шуркой по-новому. Всегда находились с ним на расстоянии 50-100 метров друг от друга и обязательно спиной к этому  проклятому болоту, не давая свиньям туда даже близко приблизиться.


Знойное лето быстро подошло к концу и сменилось дождливой холодной осенью. Уже в сентябре убрали все колхозные поля, и я начал там пасти свиней. После уборки турнепса и брюквы оставалось много сочных листьев, которые с охотой поедали свиньи. А вот плодов практически не попадалось. Я быстро обегал всё поле, выискивая брюкву или турнепс, и таким образом опережал свиней. Найду овощ – с удовольствием хрупаю, не обращая внимания на грязь. А вот на овсяных и ржаных полях (там свиньи подъедали колоски) я придумал для себя  другое удовольствие. Так как опять до самого снега (а он выпадал в начале октября) мне приходилось бегать босиком, то, естественно, очень мёрзли ноги. Но и здесь я нашёл выход. Загоню свиней на середину поля, а сам быстро забираюсь на скирду соломы (их обычно ставили на краю поля). Зароюсь в тёплую солому – наблюдаю сверху за стадом. Хорошо и тепло на скирде соломы! Мыши внутри так и шуршат, пищат и даже выскакивают наверх.  Мечтаю:

    - «Вот бы превратиться в мышку! Как там – внутри стога хорошо и тепло! А пищи – вдоволь! Вон – сколько колосков не обмолоченных! А сколько друзей бы я там нашёл! Да, хорошо быть мышью! Но вот и у них есть враги. Коршуны и ястребы так и барражируют над скирдой. А летом – зимой лисы и совы охотятся на мышей. Нет, пожалуй, не буду мышкой».

Разбредутся далеко свиньи – соскакиваю со скирды и опять их собираю в кучу. Но свиньи быстро всё подъедали, и приходилось перегонять их на новые поля, где не было скирд. Это было самое ужасное. Ноги мёрзнут; стараясь согреться, я всё время двигаюсь, бегаю от кочки до кочки на краю поля. А сзади остаются на мёрзлой траве или инее следы. Разгребу иней на кочке, зароюсь ногами в её середину, обложив ноги сухой травой – и так  до следующей погони за свиньями. Или прыгаю сначала на одной ноге, затем на другой.

Но всё время погода ухудшалась. Холодные дожди сменились  морозным инеем и первым мелким снегом. Теперь по утрам, провожая меня, мать плакала, предлагала мне свои галоши, но я отказывался, зная, что у мамы одна больная нога и ей будет ещё хуже. Ухожу  за околицу, оглянусь – мать ревёт и крестит меня вдогонку. Я теперь тоже начинаю плакать, проклиная свиней. И так весь день реву, бегая за свиньями.
Наконец, мои мучения закончились, и свиней загнали на зиму в тёплый свинарник.

 Матери председатель колхоза вдобавок к двум парам галош, дал два мешка турнепса и брюквы, а также по мешку ржи и овса. С этими припасами нам опять предстояло прожить вторую зиму в телятнике. Мать в закутке телятника к тому времени соорудила  шалаш – набили его свежим сеном и соломой. Но холод всё равно донимал нас. Теперь мы все  лежали в телятнике, зарывшись в солому, и грызли замёрзшую сырую брюкву и турнепс, а также рожь и овёс. Печки и посуды, естественно, в телятнике не было, а костёр, который иногда мать  разводила рядом, не особенно выручал нас. Выскочим из телятника к костру - а на улице морозище! Погреем один – другой бок, поджарим брюкву – и опять пулей в свой шалаш.
 
Как-то услышали, как скотник  рассказал телятнице, что его чуть не съели волки:

    - Чудом сегодня спасся от волков! В начале зимы они иногда прибегают в наши  болотистые  края. Я знал это, но не ожидал, что сам встречусь с ними! Поехал на Уголки за сеном. Хорошо, что взял самого сильного и ходкого быка. Только связал воз, выехал на дорогу, чую: что-то не то! Собака мечется, носится вокруг быка, норовит ко мне запрыгнуть наверх. А они мгновенно наскочили! Пять штук! Бегут рядом: собаку всё-таки поймали и разорвали. Отстали. Бык бегом несётся, хрипит, мычит! Хорошо, что колея накатанная – каждый день на Уголки за сеном ездят с десяток саней. Молю Бога, чтобы скорей приехать. Они опять догнали, прыгают на оглобли и на голову быка. Я вилы воткнул в сено - приготовился отбиваться, если будут прыгать на воз. Длинной лесиной их пугаю – отгоняю. На меня они, вроде, не обращают внимания, а на быка прыгают. Бог помог мне! Уж как бык поддел рогом одного – я и не заметил. Только увидел, как они все завизжали и накинулись на раненного собрата! А тут и показались огни крайних изб.

Я перестал плакать и дрожать от холода, услышав этот жуткий рассказ….