Дачники 13

Повисла мертвая тишина. Слышно было только, как монотонно тикают старые настенные часы да как тяжело, с легким присвистом дышит кто-то из стариков.
Олег, верный своей природе до самого конца, решил, что и эту ситуацию можно обсудить. Он расправил плечи и включил свой лучший «переговорный» голос, которым обычно успокаивал разъяренных клиентов, веря в силу логики, цифр и компромиссов.
- Послушайте, - Начал он, глядя прямо на Степана и стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я не понимаю, что происходит, но ситуация нестандартная. Но давайте подходить к этому логически. Рационально. Я готов заплатить. Участок, деньги, всё забирайте. Мы просто развернемся и уйдем. Нам не нужны проблемы. Это взаимовыгодное...
Он не успел договорить слово «решение».
Степан Петрович двигался с неестественной, пугающей скоростью, совершенно не вязавшейся с его возрастом и сутулой осанкой. В этом движении не было размаха или подготовки. Это был резкий, механический рывок, словно сработала скрытая пружина. Он метнулся через стол, опрокидывая тарелки и тяжелый графин с настойкой. Стекло с звоном разбилось, темная жидкость хлынула на скатерть. Тяжелая, широкая ладонь старика обрушилась на шею Олега.
Раздался короткий, сухой и тошнотворный щелчок, за которым последовал влажный, глухой звук смещающихся позвонков. Это был звук, который не должен издавать человек. Глаза Олега широко раскрылись. В них не было страха, только абсолютное, детское недоумение, словно его мозг отказывался обрабатывать информацию о том, что его тело только что перестало ему подчиняться. Он рухнул на пол, не пытаясь выставить руки. Его тело дернулось один раз, в конвульсивном спазме, ноги бессильно скребнули по половицам, и он затих. Кровь начала медленно, гипнотически растекаться из носа и ушей, заполняя щели между старыми, рассохшимися досками пола.
- Папа! - Вырвался у Алины сдавленный крик. Она тут же зажала себе рот ладонью, прижав телефон к груди. Экран обжигал кожу. Красная точка записи продолжала пульсировать, фиксируя каждый кадр этого внезапного, абсурдного безумия.
Ирина не закричала. Увидев, как её муж, ещё секунду назад строивший планы на будущее, превратился в неподвижную груду плоти, в её сознании что-то оборвалось. Это не была ярость. Это был тотальный сбой защитных механизмов психики.
В порыве слепой, неконтролируемой реакции она схватила со стола тяжелый керамический графин, который чудом уцелел, и с размаху ударила им по голове Илью Захаровича. Удар пришелся в висок. Графин разлетелся на крупные, острые осколки, обдав всех брызгами темной жидкости и осколками керамики. Илья зашатался. Он не вскрикнул, а лишь издал глухой, сдавленный стон, хватаясь рукой за лоб, по которому тут же потекла густая, темная кровь, смешиваясь с разлитой настойкой.
Но в этот момент взгляд Ирины скользнул вниз, на пол, туда, куда упал разбитый графин и вывалился из тарелки большой, пропитанный соусом кусок мяса.
Для её разума, и без того находящегося на грани разрушения от увиденного, этого визуального ряда оказалось достаточно. Мозг, перегруженный адреналином и ужасом, отказался воспринимать реальность и подменил её кошмаром, который она носила в себе годами. Темная лужа на полу, блестящие осколки стекла, текстура упавшего мяса и резкие тени от ножек стола слились в её воспаленном сознании в одну пульсирующую, шевелящуюся массу. Теперь это была не разбитая посуда, а клубок крупных, мохнатых пауков, которые теперь, потревоженные ударом, начали стремительно разбегаться.
Ирина физически, всем телом почувствовала, как сотни мелких, колючих лапок касаются её щиколоток. Ей показалось, что они уже бегут по её ногам, заползают под широкие штанины, ползут вверх, к шее, за воротник. Фантомное ощущение скользкого, холодного прикосновения к коже вызвало у неё спазм в горле.
Она застыла. Лицо исказила гримаса абсолютного, парализующего отвращения и ужаса. Она выронила осколок графина, который держала в руке. Вместо того чтобы защищаться или бежать, она начала бессильно, хаотично махать руками, отступая назад, вжимаясь спиной в стену. Она яростно хлопала себя по шее, по плечам, по рукам, пытаясь стряхнуть невидимых чудовищ.
- Нет, нет, только не они... уберите их... они лезут под кожу, они внутри... - Шептала она, и её голос срывался в истеричный, бессвязный хрип. Она терла шею до красных царапин, совершенно не замечая, что теряет драгоценные секунды.
Этой роковой, иррациональной паузы хватило. Степан и Саша, оправившись от первоначального шока, набросились на неё.
Ирина не дралась. Она не оказывала героического сопротивления. Она билась в конвульсиях загнанного в угол животного, чей разум полностью отключился. Когда Саша, кряхтя и оставляя кровавый след на лице, попытался схватить её за горло, чтобы повалить на пол, Ирина в слепой панике метнулась в сторону. Её рука судорожно нащупала на столе единственный оставшийся предмет - длинный, узкий нож для резки хлеба с зазубренным лезвием.
Это не был точный, выверенный удар. Это был дикий, неуклюжий взмах отчаяния. Она просто ткнула рукой вперед, закрыв глаза.
Лезвие с глухим, влажным звуком вошло Саше прямо под глаз, по самую рукоять, пробивая хрящ и уходя вглубь черепа.
Саша издал страшный, хрипящий, булькающий звук, который оборвался на полуслове. Его глаза вытаращились, устремившись в потолок. Он судорожно схватился за рукоять ножа, пытаясь его выдернуть, но ноги его подкосились. Он рухнул навзничь, тяжело ударившись затылком о пол, и затих, лишь изредка дергаясь в агонии. Один из них был мертв.
Оставшиеся в живых пенсионеры на мгновение опешили. Они тяжело, с присвистом дышали. Алина, прижавшаяся к дверному косяку, заметила, как руки Степана мелко, неконтролируемо дрожат. Их «вечная молодость», их неестественная сила требовали колоссальных затрат энергии. Драка, стресс и потеря крови сжигали этот ресурс с катастрофической скоростью. Они старели и слабели прямо на глазах. Плечи Степана опустились, лицо Нины Петровны обвисло, став серым и землистым.
Это был её единственный шанс. Пока Степан и Нина были отвлечены корчащимся на полу Сашей и прижатой к стене, бьющейся в истерике матерью, Алина рванулась к задней двери, ведущей в сенцы.
На её пути, загораживая проход, стоял массивный деревянный буфет с коллекцией тяжелых стеклянных банок, заботливо расставленных Нининой Петровной. Не раздумывая ни секунды, Алина уперлась плечом в его бок и толкнула со всей силы, вкладывая в движение весь свой вес и страх.
Буфет рухнул с оглушительным, разрушительным грохотом. Десятки банок с маринадами, вареньем и соленьями разбились вдребезги.
Степан, бросившийся было за ней, не успел затормозить. Он наступил на скользкую, предательскую смесь разбитого стекла, уксуса, рассола и липкого, тягучего сиропа. Его нога поехала. Он тяжело, неестественно упал на бок. Алина услышала отвратительный, сухой хруст его коленного сустава и глухой, тяжелый удар затылком о деревянные половицы. Он завыл от боли, не в силах подняться, барахтаясь в острых осколках и липкой жиже, его лицо исказила гримаса нечеловеческих страданий.
- Держи её! - Взвизгнула Нина Петровна, но держать девочку было некому. Её голос сорвался на пронзительный визг, в котором не осталось ничего человеческого. Она потеряла остатки самообладания и вековой маски.
Степан, превозмогая адскую боль в сломанной ноге, действовал на чистых рефлексах. Он не пытался встать. Лежа на полу, он протянул руку и с невероятным, остаточным усилием схватил Ирину за ногу. Та всё ещё стояла у стены, продолжая бессмысленно хлопать себя по шее, не замечая реальности. Степан рванул её на себя, и Ирина упала рядом с ним. Он моментально схвати её за волосы и неестественно развернувшись с размаху ударил её головой о твердый деревянный косяк двери.
Удар был глухим и окончательным. Ирина мгновенно обмякла. Её глаза закатились, она сползла по стене на пол, скользя по липкой луже, и больше не шевельнулась.
Алина выскочила в сенцы, рванула на себя тяжелую дверь и выбежала на задний двор, в холодную, спасительную темноту ночи. За её спиной, в доме, остались только двое. Хромающий, рычащий от боли Степан, пытающийся выбраться из осколков, и визжащая от ярости Нина Петровна.