Мимолётность того прекрасного мгновения

(черновик)

В тот вечер на берегу не было ни ветра, ни чаек. Только песок, серый и мелкий, уходил в воду под таким пологим углом, что казалось — море просто устало и легло отдохнуть. На этом песке, как в Сказке о царе Салтане, лежала разбитая бочка. Пустая, с выбитым дном и проржавевшими обручами. Внутри всё еще пахло смолой и страхом неизвестности.

Рядом с бочкой стоял Пушкин — в длинном плаще, со взглядом, хранящим память веков и устремлённым в будущее. Он смотрел на море, но сквозь воду ему  отчётливо были видны слова-медузы. Они плавали у самого побережья, прозрачные, светящиеся,
живые. Их было так много, но они не путались в водорослях и не бились о камни, а будто выжидали чего-то, не в силах уйти вглубь.

Пушкин думал оботвсём этом великолепии морской стихии, и мысль его была так же тиха, как уставшая волна, лениво омывавшая янтарный песок.

Александр понимал, что через время и расстояния эти двое его героев, царь и царица, вполне могли и не узнать друг друга, встретившись вновь. Они тогда играли в сказку, а сказку, как бочку, море просто выбросило на берег за ненужностью. .

Он шагнул к бочке и провел рукой по её обручам.

Эта бочка привиделась ему в будущем совсем в другом ракурсе — как пустой сосуд, из которого вылетела душа диалога. В далёком времени её найдут археологи, примут за остатки древней утвари, очистят от ржавчины, поместят в музей. И никто не прочтёт тех слов, что когда-то витали вокруг неё. Никто не почувствует запаха смолы, которой она была пропитана. Бочка станет просто экспонатом, немым свидетелем того, что было, но не оставило следа.

Бочка плыла по морю, пока не причалила к острову, где не было чудес. Там не было красоты человеческих отношений.

Интересно, что чувствовала бы андерсеновская Русалочка, выброшенная на пустынный берег штормом, как дельфин или маленький китёнок? Пушкин знал эту сказку наизусть, но сейчас она пришла к нему иначе — не как история о любви, а как история о том, что случается, когда остаёшься на берегу без права вернуться в воду. Сначала — только страх и холод, песок, обжигающий кожу, и непонимание, где она и как здесь оказалась. Потом — тишина. Такая густая, что её можно черпать ложкой. И вдруг — осознание: она больше не в своей стихии. Здесь нет воды, в которой можно раствориться в свободе. Здесь только небо, слишком высокое, и воздух, слишком сухой. Она попытается доползти до воды, но волны будут отбрасывать её назад, будто море отказывается принимать её обратно. И тогда она замрёт. И она, почти обездвиженная, лишённая привычной глубины и солёной невесомости, вдруг почувствует, как песок начинает согревать её тело. Сначала это покажется странным — тепло без воды, сухое и колючее. Но постепенно, минута за минутой, она привыкнет. Она поймёт, что может дышать иначе, что воздух не враждебен, а просто другой. И тогда, быть может, она попробует приподнять голову и оглядеться. Вокруг — ничего. Ни дворцов, ни кораблей, ни знакомых голосов, ни принца. Только берег и горизонт. И в этой пустоте — освобождение. Не от чего-то, а для чего-то. Для того, чтобы начать заново, не оглядываясь.

А что там, в воде, где она обитала раньше? Там всё осталось по-прежнему. Водоросли колышутся в такт течениям, рыбы скользят между камнями, кораллы медленно наращивают слой за слоем, не понимая, что она, женщина-сказка, больше никогда не проплывёт среди их причудливого лабиринта. Принц, возможно, стоит на палубе и смотрит вдаль, не подозревая, что его женщина-сказка выброшена на берег другой судьбы. Вода не хранит память, она принимает всех и отпускает, не спрашивая. И это, быть может, самое горькое — не то, что тебя нет, а то, что мир продолжается без тебя. Но для неё теперь это не горечь. Это свобода. Потому что быть забытой морем — значит, наконец, перестать быть его частью.

Пушкин нагнулся, поднял с земли маленький изумрудный орешек — тот самый, из нашей несбывшейся сказки, но пустой внутри, как морская раковина.

Он размахнулся и бросил орешек в море. Тот скользнул по поверхности, легко касаясь верхушек волн, и ушёл вдаль, тая на горизонте, пока не исчез совсем. Рыбка не приплыла. Желание не сбылось. Но в самом этом жесте — бросить пустое в вечность, не дожидаясь ответа — было завершение игры.

Пушкин стоял на берегу как свидетель чужих тайн — тех, что никогда не станут его собственными. Он видел их рождение, слышал их дыхание, но не мог ни кого-то спасти, ни что-то изменить. Только запечатлеть. Только сохранить для потомков. Если, конечно, кто-то из них сможет это прочитать.

Он повернулся и пошёл вдоль линии прибоя, оставляя следы, которые тут же сглаживала волна.

---

P.S. К берегу всегда что-то да прибивается. Однажды волной выбросило бутылку, закрытую пробкой. Её нашёл случайный прохожий. Он вынул пробку, достал свёрнутый лист, исписанный машинописным текстом, — но краска выцвела так, что нельзя было разобрать ни слова. Он пожал плечами, сунул листок обратно, закупорил бутылку и оставил её на песке. А потом пришёл прилив и забрал её. Теперь уже навсегда.