Вихрь времени и пространств. часть 2

1 глава

Я сидела за столом с швейной машинкой. Работала с уже покрашенными, скроенными по придуманному эскизу кусками меха и другими сопутствовавшими материалами — шила нам с сыном тёплую одежду для лютой морозной погоды. В моей параллельной реальности мы должны были попасть на Новый 1985 год. А это примерно ;40 градусов мороза. А то и ниже.

Мы с Иваном хотели увидеть меня в прошлом, а ещё — ещё живого папу, маму и братика.

— Только близко ко мне тогдашней не подходи, — уже в который раз повторила я Ивану.
— Я тогдашняя и сегодняшняя — это словно два разных человека.
— Понял, мама. Зачем столько повторять? — чуть вздохнул сын.

Для Ивана я пошила куртку с коротким мехом внутри, с капюшоном, у которого был выдвижной из горловины шарф — чтобы лицо не поморозить. Высокие ботинки ему дали готовые — шить их я не могла. Сама же облачилась в тёплое пальто с меховой отделкой, тоже с капюшоном. На голове — шапка из короткого меха, отороченного серебристым пышным мехом; она плотно прилегала к голове. Почти невидимая вышивка украшала и шапку, и отдельные части пальто: неброско, но дорого. Перчатки — двойные, специальные, для полярников.

— Ну что, пошли? — спросила я, стараясь унять лёгкую дрожь не от холода, а от предвкушения и страха.
Мы помолились, плотно поели — и я вдруг почувствовала себя не человеком, а какой-то собранной по винтикам машиной: всё рассчитано, всё учтено, кроме одного — того, что ждёт там, в прошлом.

— Да, вот это будет приключение! — с мальчишеским восторгом отозвался Иван.
— То ли ещё будет! — весело, но чересчур бодро ответила я, пряча за бодростью ту самую дрожь.

На запястье поблескивал браслет с кнопкой. Кресло;диванчик бесшумно довезло нас до ярко освещённого зала переходов. В центре зала стоял фонтан, в воде которого неторопливо кружили рыбки всех оттенков — от золотистых до тёмно;синих. Вокруг, будто в каком;то волшебном саду, росли деревья: лимоны, сливы, шелковица, персики; кусты с красно;белой смородиной; на аккуратных кустиках цвели мелкие цветы. Всё это выглядело изысканно и гармонично, словно кто;то специально подбирал каждую деталь, чтобы поразить воображение. Я старалась запомнить каждую мелочь этой живой экспозиции — как будто это был якорь, который удержит меня, если прошлое попытается утянуть в свой водоворот.

Мы переоделись в пошитую одежду. Всё сидело отлично: ничто не мешало, не тянуло, не кололо.

— Шарфики и перчатки там наденем, — сказала я, прислушиваясь к собственному голосу, который вдруг показался чужим.

Засветилась одна из дверей — и мы, перекрестившись, шагнули к ней. Я ненадолго закрыла глаза, выходя из зала на улицу. Сын же, наоборот, жадно оглядывался по сторонам, впитывая каждую деталь.

— Мы где? — прошептал он, когда мороз тут же впился в щёки.

Я не ответила сразу. Огляделась, пытаясь совместить знакомые очертания с тем, что помнила. Увидела угол старого универмага — тот самый, который знала по детским воспоминаниям. Показала сыну на аллею. Мы торопливо прятали руки в перчатки, закрывали лица шарфами, натягивали капюшоны.

— Узнаёшь? — спросила я.
Он кивнул, глаза его сияли, несмотря на колючий холод.

Падал снег — крупными, неторопливыми хлопьями, укрывая деревья красивым снежным покрывалом. Ветви, ещё не ставшие могучими, казались хрупкими под этой белой шалью.

— Как видишь, ни уличных светильников, ни скамеек, ни скульптур ещё нет, — проговорила я, чувствуя, как прошлое осторожно касается меня, словно пробуя на прочность. — Здешнее время — 20:35 вечера. У нас есть шанс увидеть меня с Нонной у ёлки на площади около бассейна. Хотя ёлка может быть и около администрации. Поищем.

И мы побежали.

Улицы были залиты тёплым светом из окон. В каждом окне — своя маленькая вселенная: там двигались силуэты, мелькали тени, кто;то вешал игрушки, кто;то дорезал салаты, кто;то смеялся. Вдоль фасадов тянулись гирлянды — разноцветные лампочки, будто рассыпанные по тёмному небу звёзды. Они мигали, переливались, создавали ощущение, что город дышит ожиданием чуда.

— Как уютно… — прошептал Иван, заворожённо глядя на светящиеся окна. — У меня такого не было.

— Прости, сыночек, — тихо ответила я, и голос чуть дрогнул. — Надеюсь, это будет исправлено.

Ёлка всё;таки стояла около бассейна — огромная, величественная, словно королева этой зимней ночи. Её ветви гнулись под тяжестью игрушек: стеклянных шаров, шишек, бумажных флажков, серебристого дождика. На верхушке горела красная звезда. Вокруг ёлки кружились дети, смеялись, тянули родителей к ледяным фигурам.

Горка была залита до зеркального блеска, и по ней с визгом и хохотом съезжали ребята. Рядом возвышались ледяные скульптуры: Дед Мороз с посохом и Снегурочка в длинной шубке — они словно застыли в вечном ожидании праздника. Воздух пах хвоей, мандаринами и дымом из труб — тот самый запах Нового года, который не спутать ни с чем.

Люди на площади не выглядели спешащими или усталыми — наоборот, в их движениях чувствовалась особая собранность, предвкушение. Кто;то поправлял гирлянду, кто;то помогал ребёнку завязать шарф, кто;то просто стоял и смотрел на ёлку, будто хотел запомнить этот миг навсегда.

Наконец я увидела себя не очень взрослую — рядом с Нонной, подружкой. Маленькая Настя куталась в вязаный шарф, кончик носа у неё был ярко;красный от мороза, а глаза — огромные, блестящие, полные восторга и лёгкого страха. Она то подходила к ледяной скульптуре, то отступала, будто боялась, что та оживёт.

— Может, стоит предложить Насте с Нонной прокатиться с горки? — тихо сказала я Ивану. — Сколько помню, я этого очень боялась.
— Давай, попробуй, — кивнул сын. — А я сам отдельно покатаюсь.

— Настенька, ты меня не узнаёшь? — не удержалась я.

Маленькая Настя замерла от страха. Какая;то красивая взрослая женщина смотрела на неё так, будто знала все её секреты. Девочка вжалась в шарф, будто хотела спрятаться в нём целиком, и только глаза её метались, пытаясь понять, кто эта незнакомка и почему в её взгляде столько боли и нежности одновременно.

А я смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается в тугой узел. Перед глазами вставал образ папы — молодого, живого, полного сил. Где;то здесь он должен быть. И вот он — вдалеке, в компании друзей, смеётся, отряхивает снег с плеча товарища. Молодой, энергичный, совсем не похожий на того, чьё отсутствие когда;то стало бездонной пропастью в моей жизни.

Он на мгновение замер, будто что;то почувствовав, и бросил короткий взгляд в нашу сторону. В этом взгляде мелькнуло странное узнавание — такое тонкое, почти неуловимое, словно эхо чего;то давно забытого. Но он тут же улыбнулся, тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и снова повернулся к друзьям.

«Не надо ему говорить, что он умрёт, — повторяла я про себя, как заклинание. — Не надо. Пусть останется таким — живым, смеющимся, полным планов».

Внутри меня поднималась волна такой острой, щемящей любви и горя, что казалось, будто я сейчас рассыплюсь на тысячи ледяных осколков. Но я сжала кулаки в перчатках, глубоко вдохнула колючий морозный воздух и прошептала короткую молитву, прося лишь об одном — дать мне силы прожить эти минуты, не разрушив ничьего счастья.

— Пойдём поближе, но не слишком, — сказала я Ивану, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто посмотрим. Просто побудем рядом.

- Давай, попробуй, а я сам отдельно покатаюсь.

- Настенька, ты меня не узнаешь?

Настя замерла от страха. Какая-то красивая взрослая девушка звала ее, и она тихо ответила:

- Нет, я вас не узнаю.

- Настя, может помочь?- спросила Настю Нонна.

- Нонна, и ты меня меня не узнаешь? Мы когда-то встретились. У тебя, Нонна есть старшая сестра. И ты очень ответственно поступаешь, что охраняешь и дружишь с Настей. Вы просто забыли меня, я тоже гимнастикой занималась, с Наташей. У которой и ты занимаешься.
 
- Так вы в нашей школе учились?

- Да, училась в ней. А теперь позволь пригласить тебя на горку. Удержу, не бойся. Пошли скорее.

- Хорошо. А вдруг испугаюсь?
 
- Так я же буду рядом. Испугаешься, скажи мысленно: Мама Божия, помоги и страх пройдёт. Да и насильно удерживать тебя не буду. Договорились? Нонна, и ты с нами. Ты и сама можешь, знаю.

Настя сначала с неким страхом, но потом проникаясь все больше ко мне доверием, пришла в восторг вместе с нами, познакомившись с моим сыном, которого я представила, как моего родственника, смеясь, скатывались с горки. Нонна успела устать и стояла рядом с горкой, глядя на нас. В конце я специально упала в сугроб, уронив и Настеньку, подняв снежный вихрь над нами. Встав и отряхнувшись, мы вместе пошли к Нонне, веселясь. Я запела:

Заиндевевшей благостью облитых,
Как в запотевших елочных шарах
Все отразилось в линиях размытых.

Как сквозь ограду парка, изумленная,
Смотрела льдинкою цветной, хрустящая,
Зима студеная, слегка влюбленная,
Незабываемо ненастоящая...

- Какой красивый голос!

- И ты можешь когда-нибудь научится.

- Это сложно?

- Да, трудностей хватает. А теперь, домой, Настенька.Ты вся в снегу — так можно и простудиться. Давай я помогу зайти домой, чтобы согреться. Познакомишь с родителями нас с Иваном.

- А вы знаете, что похожи на Настеньку?

- И зовут меня также: Анастасия.

И мы гурьбой пошли такой родной и давно забытый дом, где росла до студенчества. Возле дома встретили людей, хлопающих в хлопушки и зажигающие бенгальские огни.
- Как бедно, но весело. Соседи общаются друг с другом, не чуждаются, как в наше время.

- Это еще Советский Союз. Потом мы разъединились по интересам. А тут люди проще. Смотри, Настя - громче сказала я - а это не твой папа? С друзьями по двору и работе?

— Смотри, Настя, — громче сказала я. — А это не твой папа? С друзьями по двору и работе?, когда Нонна зашла уже в свой соседний подъезд.
— Папа! — вместо ответа крикнула Настя и, взяв отца за руку, посмотрела ему в глаза. — А это Анастасия с Иваном, — продолжила я, — а Нонна уже зашла в свой подъезд. — А почему ты в снегу? — спросил Иван. — Я решила прокатиться с горки, — ответила я, — не падать же в сугроб! В итоге мы с Настей решили прокатиться… — я покосилась на неё, — не падать же в сугроб! В итоге она упала на меня, но не ушиблась. Так мы её домой и доставили целой и невредимой. Весело переговариваясь, мы вошли в такой родной дом.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице — ступени будто хранили в себе эхо всех прошедших лет. Молодая мама открыла двери, и в прихожую ворвался колючий морозный воздух, тут же смешавшись с уютным запахом печного тепла и свежего хлеба. Настя уже успела отряхнуться с помощью папы от снега — хлопья, словно крошечные звёзды, медленно оседали на полу. Мы с Иваном тоже стряхнули с себя снежную пыль, чувствуя, как холод ещё цепляется за плечи.

Молодой мой папа, чуточку только старше сына, торопливо объяснил маме, что и как произошло, почему он пригласил нас домой. Слова у него выходили сбивчивые, будто он сам не до конца верил в реальность происходящего.

— Не разувайтесь, тут квартира над подъездом и промерзает, — торопливо проговорил он, поглядывая то на меня, то на Ивана.
— Не волнуйтесь, мы очень тепло одеты, — улыбнулась я. — Сама пошила.
— Как, вы швея? — в голосе мамы прозвучало искреннее удивление.
— Папа, её Анастасией Николаевной зовут, — тихо вставила Настя, будто стараясь соединить этот миг с чем-то важным, что она сама едва могла осознать.

Он замер, более внимательно посмотрел на нас с Иваном, потом, немного тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, виновато взглянул на нас и пригласил в самую тёплую комнату. Там, у окна, занавешенного плотной ситцевой шторой с вышитыми цветами, стоял стол, накрытый белоснежной скатертью — такой гладкой и накрахмаленной, что казалось, будто она хранит в себе хруст морозного утра.

— А я подумал, что вы учитесь в старшем классе… Так вы швея? — снова спросил папа, всё ещё не сводя с меня взгляда, в котором мелькало что-то неуловимо знакомое — будто он силился вспомнить сон, растаявший на рассвете.
— И не только. Да и гораздо старше Ивана, просто такой организм, — я постаралась ответить спокойно, но голос чуть дрогнул. — И не только швея, но и люблю придумывать новые фасоны.

На мне, помимо коричнево;бордовой водолазки, был длинный бордовый меховой жилет, мягкий и тёплый, словно впитавший в себя все солнечные дни лета, и плиссированная юбка, складки которой ложились ровными волнами. Я провела ладонью по ткани — привычный жест, помогавший собраться с мыслями.

Глотнув чая, терпкого и душистого, с тем самым узнаваемым вкусом «чая со слоном» на коробке заварки, я посмотрела на папу, который словно остолбенел, и тихо спросила:
— Можно поговорить?

К нам присоединилась и мама — она вошла бесшумно, только лёгкий шорох платья нарушил тишину. С удивлением она переводила взгляд с нас с Иваном на маленькую Настю, которую потом мягко отправила в свою комнату: «Поиграй пока, солнышко, тут взрослые дела». Потом её глаза снова метнулись к мужу — в них читался немой вопрос, на который он, казалось, и сам не знал ответа.

Налив ещё чаю, мама присела, насыпала нам в тарелки салат оливье, отваренную картошку и курицу отличной прожарки, а так же предложила варенье — густое, с кусочками ягод, пахнущее нашим лесом и летом. И мы за едой продолжили разговор, а в комнате становилось всё тише, и только тиканье старых настенных часов отсчитывало мгновения, в которых сплетались прошлое и будущее, реальность и чудо.

— Вам стоит более пристально обратить внимание на Настю, — настаивала женщина в тёплом шерстяном платке, и голос её звучал не как упрёк, а как тихая тревога.

— А что вы, Анастасия, увидели — проблемы? — мама пожала плечами, будто хотела отмахнуться от самой мысли о беде.

— Да, и они большие. И это приносит ей огромные проблемы.

— Да вам показалось, — махнула мама рукой, но взгляд у неё дрогнул, и она тут же принялась поправлять стопку тарелок на краю стола, лишь бы не смотреть в глаза собеседнице.

— Я сдавала экзамен по психологии. Вы замечали, что она замкнута, часто запирается в темноте? Сильный страх сковал её… Мальчишек с ужасом боится. И вы мне говорите, что не замечаете проблем? — Анастасия пристально посмотрела на маму.

Та не выдержала этого взгляда, отвела глаза к окну, где за стеклом медленно кружились крупные хлопья снега, похожие на обрывки ваты. В комнате пахло мандаринами и горячим чаем, а на серванте уже стояла маленькая ёлочка из магазина «Детский мир» — с шарами, слегка потускневшими от времени, и звездой на макушке, которую каждый год бережно доставали из коробки, переложенной газетной бумагой.

— Неужели вы это увидели? — прошептала мама, и в этом шёпоте было столько усталости, что казалось, будто она наконец-то позволила себе признать: да, что-то не так.

— К сожалению, да. Вам надо её к психологу показать. А ещё лучше — вам не надо скрывать икону от бабушки её. Ваша дочь под влиянием бабушки верующая с детства. Но вы икону в зале, в стенке спрятали. А она обнаружила. Ей было очень больно. Повесьте, если блага ей желаете, около её кровати. И прошу вас, её больше хвалите. Она — меланхолик и чувствует себя ненужной и… уродиной. Вы можете проверить, показав её специалисту.

Мама молчала, теребя край скатерти, и в этой тишине отчётливо слышался бой старых настенных часов — они отсчитывали минуты до Нового года, до того самого момента, когда все должны быть счастливыми, и потому любая беда казалась особенно неуместной.

— А где ваши родители? — спросила Анастасия мягко, словно давая возможность сменить тему, но не уйти от неё совсем.

Зацепив кусочек курятины вилкой и отправив в рот, мама ответила не сразу. Она жевала медленно, будто вкус еды был ей сейчас не важен, а важен был сам процесс, который давал ещё несколько секунд, чтобы собраться с силами.

— Папа в тридцать восемь умер от рака. Думали, что язва, а оказался рак поджелудочной. А болело, как желудок. Даже операции делали на желудке. А потом… похудел до тридцати пяти килограммов, внутри только гной. Мне ничего не говорили, но в один день по направлению из школы пошли в больницу, и я зашла в палату… закричав и упав в обморок. Мне было всего пятнадцать.

Она замолчала, и в комнате стало тихо, только часы продолжали отсчитывать секунды, а за окном всё так же падал снег, укрывая город белой пеленой, словно пытаясь спрятать и эту боль тоже.

— Папу совсем не забываю. Молюсь за упокой, — добавила она почти шёпотом, и рука сама потянулась к груди, где под кофтой на тонкой цепочке висел маленький крестик.

— Ты верующая? — спросила молодая мама, и в её голосе не было ни осуждения, ни любопытства — только понимание.

— Конечно, — ответила Анастасия, доставая крестик и перекрестившись быстрым, привычным движением, в котором чувствовалась не показная набожность, а тихая, выстраданная вера, ставшая опорой в самые тяжёлые дни.

В коридоре скрипнула половица, и обе женщины вздрогнули. Из комнаты выглянула Настя — в старом плюшевом халатике, с косичками, немного растрёпанными, и с таким выражением лица, в котором одновременно читались и детская надежда, и страх быть непонятой.

— Мам, а мы будем мандарины чистить? И я хотела письмо Деду Морозу дописать… Только я не знаю, что попросить.

Мама резко встала, будто только и ждала повода вырваться из тяжёлого разговора, и, стараясь, чтобы голос звучал легко, сказала:

— Конечно, будем. И письмо допишем. А хочешь, я тебе ещё про папу расскажу? Про то, какой он был весёлый, как он смеялся, когда мы ёлку наряжали…

Настя кивнула, но в глазах у неё мелькнуло что-то такое, отчего у Анастасии сжалось сердце: девочка будто знала, что этот рассказ — не просто воспоминание, а попытка удержать то, что уже ушло навсегда.

А за окном продолжал падать снег, укутывая город в тишину. Снежинки, крупные и неторопливые, кружились в свете тусклых уличных фонарей, оседая на подоконниках и крышах, будто стараясь укутать весь мир в мягкое, пушистое одеяло. Казалось, что в эту новогоднюю ночь даже время замедлило свой бег — словно само пространство решило задержать мгновение, чтобы дать этим женщинам ещё немного времени, времени, чтобы сказать самое важное, пока не пробило двенадцать.

— Мою бабушку растила монахиня, — тихо добавила гостья, чуть склонив голову, и в её голосе прозвучали тёплые, едва уловимые нотки далёкого детства. — Поэтому я сразу поняла, что Настенька верующая: в её взгляде столько света, а в словах — тихой надежды.

— А теперь мы откланиваемся, домой пора, — произнесла она чуть громче, будто стряхивая с себя нахлынувшие воспоминания.

— Так вы здешняя? — спросила хозяйка, не скрывая любопытства.

— О, да. И мы с Иваном окончили четвёртую школу. Сейчас только не здесь учимся и практикуемся. Спасибо за гостеприимство, — улыбнулась девушка, и в этой улыбке мелькнуло что-то родное, почти детское.

— Мама, папа! — вбежала Настя, раскрасневшаяся от мороза и радости, её глаза сияли, как две яркие звёздочки. — Анастасия поёт ещё так красиво!

— О, как чудесно! Очень просим, — оживилась хозяйка, всплеснув руками. — Спойте ещё хоть разок!

И Анастасия запела. Голос её лился плавно, словно река, пробивающаяся сквозь снежные заносы, чистый и глубокий, он будто наполнял комнату особым, тёплым светом. Некоторые песни пришлось исполнить дважды — так сильно они пришлись по душе хозяевам.

Но время шло, и, хоть их и уговаривали остаться подольше, гости всё же начали собираться. В этот момент в дом заглянули друзья — и тут же атмосфера стала ещё более праздничной: кто-то присел на краешек стула, кто-то закружился в танце под звуки вальсов и весёлых новогодних песен. Но Анастасия с Иваном всё-таки решили уходить.

Настя дрожала, то ли от холода, то ли от волнения, и Анастасия шепнула ей:

— Не бойся, я рядом. Всё будет хорошо.

Достав из сумочки небольшую иконку — ту самую, бабушкину, — она на мгновение прижала её к груди, будто черпая силы, и тихо, одними губами, обратилась к Богородице, прося уберечь их в этом странном, чужом времени.

Анастасия, заметив это, молча подошла и протянула себе маленькой меховую шапку и жилетку с золотистой отделкой.

— Надень, на улице мороз кусается, это тебе в подарок — сказала она просто, без лишних слов, но в этом жесте было столько тепла, и у Анастасии на глаза навернулись слёзы.

Они быстро дошли до универсама — в воздухе всё ещё витал запах хвои и мандаринов, а витрины магазина переливались разноцветными огнями. Анастасия нажала на незаметную кнопку в кармане пальто — и пространство вокруг на миг дрогнуло, словно тонкая плёнка воды, по которой пробежала рябь.

В следующее мгновение они оказались дома — в том же зале, откуда когда;то отправились в путешествие сквозь время. Воздух здесь был другим — более сухим, чуть прохладным, и пах не хвоей, а озоном и металлом. Настя огляделась, всё ещё сжимая в руках жилетку, и тихо прошептала:

— Мы вернулись…

А за спиной у них, будто эхо далёкой новогодней ночи, ещё долго звучал отголосок вальса и тихий, светлый голос, напевающий знакомую с детства песню.


2 глава.

 
Мы с Иваном радостно разговаривали, обсуждая меня маленькую, её подружку Нонну, которая почему-то больше на мальчика похожа, а в будущем станет тётей Нонной — воспитывавшей детей не только своих, но и сына посаженной в тюрьму её знакомой; пригоняющей машины и обладающей большой силой: ударом кувалды она могла сама стену на балкон разрушить. Вот такая Нонна — неординарная и непохожая на молчаливую и боящуюся меня Настю небольшого возраста.

— А как ты пела! Голос тебе хорошо развили. Спой ещё песню «Улетай на крыльях ветра».

— Дай, сейчас переоденусь, жарко в этом… Ну вот, готова.

Я накинула лёгкую тунику из струящейся ткани — она приятно холодила кожу после духоты комнаты. Иван улыбнулся, кивнув одобрительно, и мы запели. Голос мой сначала звучал робко, будто пробуя воздух на вкус, но с каждым тактом становился увереннее, наполняя пространство чем-то светлым, почти волшебным:

Улетай на крыльях ветра
Ты в край родной, родная песня наша,
Туда, где мы тебя свободно пели,
Где было так привольно нам с тобою.

Там, под знойным небом,
Негой воздух полон,
Там под говор моря
Дремлют горы в облаках.

Там так ярко солнце светит,
Родные горы светом заливая,
В долинах пышно розы расцветают,
И соловьи поют в лесах зеленых...

Так, с песней, добрались до наших комнат, отказавшись от ужина: казалось, сама мелодия насытила нас лучше любых яств.

И заснули спокойным сном. А утром, едва первые лучи солнца пробрались сквозь полупрозрачные ставни, мы уже проснулись — бодрые, словно ночь смыла с нас всю усталость.

Мы немного поплавали в море на дельфинах. Их гладкая кожа отливала серебром в утреннем свете, а движения были такими плавными, будто они скользили не по воде, а по воздуху. Сын смеялся, протягивая руку, чтобы коснуться их спинных плавников, и в этом смехе звучало чистое, ничем не замутнённое счастье. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце наполняется тихой радостью — такой глубокой, что хотелось удержать это мгновение навсегда.

Потом позавтракали. На столе были горячие лепёшки с мёдом, ягоды, собранные ещё до рассвета, и травяной чай, пахнущий луговыми цветами и хвоей. Мы ели неторопливо, делясь тихими разговорами о пустяках, которые в такие минуты кажутся самыми важными на свете.

А после полетели в храм, чтобы принести благодарение Богу. Лёгкий летательный аппарат бесшумно скользил над землёй, и внизу проплывали пейзажи — то зелёные долины, то каменистые склоны, то узкие ленты рек, сверкающие, как серебряные нити.

В храме было прохладно и тихо. Свет свечей и лампад мягко мерцал, отражаясь в золоте окладов и на тёмной поверхности старинных киотов. Казалось, что время здесь течёт иначе — медленнее, бережнее, словно боясь спугнуть эту святую тишину. Мати Божия кротко смотрела на нас с иконы, и мы всем существом знали, что, несмотря на нашу осквернённость, в какой бы пропасти греховной ни оказались, Она не оттолкнёт, поможет. Как любящая Мама не отвергнет больного ребёнка.

— Пресвятая Дева, изми нас от козней дьявольских, Ты бо покров и Заступница наша… — шёпотом произнесла я, и сын, хоть и не повторял слов, стоял рядом, крепко держа меня за руку. В его взгляде читалось то же самое чувство — доверие, надежда и какая-то детская простота, которая бывает только у тех, кто умеет искренне верить.

Батюшка Иоанн спросил нас о том, что было с нами. Он слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда кивая, будто впитывая каждое слово. Когда я закончила, он помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом тихо сказал:

— Не бойся изменений в жизни. Вы были в параллельном мире — там многое может измениться. Но помни: Господь держит твою руку, даже когда ты не чувствуешь Его прикосновения. Я буду молиться о вас на Литургии.

Его слова легли на душу, как тёплый платок в холодный день — просто, но очень бережно. Поблагодарив его, мы пошли погулять. Сели около ресторанчика, укрытого от ветра лёгкой ажурной решёткой, увитой цветущими лианами. Иван заказал кофе и морс, корж. Я взяла травяной чай с кусочком яблочного пирога — тёплый, с хрустящей корочкой и ароматной начинкой, в которой чувствовались нотки корицы и ванили.

Сидели, наслаждаясь покоем, и к нам подходили знакомые — кто с улыбкой, кто с лёгким поклоном.

— Ну как, как первый выход прошёл? Всё ли хорошо?

Мы отвечали, делились короткими историями, и каждый, внимательно выслушав, вставал, откланивался и отходил, давая место для других. В этом было что-то почти ритуальное — не просто вежливость, а бережное отношение к чужому покою, умение вовремя отойти и не нарушить хрупкую гармонию дня.

К обеду вернулись. Нас очень накормили — на столе были блюда, собранные будто со всех уголков этого мира: пряные овощные рагу, рыба, запечённая с травами, свежий хлеб, ещё тёплый, и миски с густым, насыщенным супом, от которого поднимался ароматный пар. Мы ели неспешно, чувствуя, как силы возвращаются, а тревога, копившаяся где-то внутри, понемногу тает.

После обеда каждый занялся своим делом. Сын ушёл в мастерскую — ему хотелось вырезать из дерева фигурку дельфина, чтобы сохранить в ней частичку сегодняшнего утра. А я осталась сидеть у окна, глядя, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки золота и аметиста, и думала о том, как много может вместить в себя один день — и боль, и радость, и надежду, и тихое, глубокое чувство, что всё будет хорошо.

Я нарисовала эскизы картин: папу, меня маленькую, Нонну, застолье… Потом дорисую. Тонкая линия ложилась на бумагу легко, будто сама память водила моей рукой, и в каждом штрихе пряталась нежность, которую не передать словами. А сын учился на управленца и офицера. Проходя практику виртуальную, закрепляя материал, он будто примерял на себя ответственность, как примеряют строгий мундир — сначала неловко, потом всё увереннее.

Я немного понаблюдала и радовалась успехам сына. На голографическом экране мелькали сценарии кризисов: сбой энергосети на орбитальной станции, паника в транспортном узле, отказ систем жизнеобеспечения. Он быстро реагировал на различные критические ситуации и принимал всё больше правильных решений — без суеты, с той самой внутренней собранностью, которая отличает настоящего командира.

— Сын — настоящий мужчина, а теперь и научился принимать быстрые и правильные решения. Слава Тебе, Господи! — перекрестилась я, и тихий свет настольной лампы на мгновение словно стал чуть теплее, будто отзываясь на слова.

На завтра у меня одной был выход запланирован в очень интересный мир. Необычный и таящий опасности, как мне сказал император. Его голос в коммуникаторе звучал спокойно, почти буднично, но от этого становилось только серьёзнее: опасность, о которой говорят так сдержанно, всегда самая настоящая.

— Не бойтесь, на вас будет костюм с функцией хамелеона, а если нужно — включится невидимость. Возьмите необходимые для этого путешествия вещи: пайки, аптечку на всякий случай.
— Так опасно?
— Нет, но надо подстраховаться. Батюшка будет молиться.
— Да, он сказал это нам.
— Отлично, приготовиться вам помогу.

Оставив сына моего дальше обучаться, я ушла в свою комнату. Там на специальной стойке уже ждал комбинезон — серебристого цвета, будто сотканный из лунного света и тонкой металлической нити. Ткань мягко переливалась, отзываясь на малейшее движение, и казалась одновременно прочной и невесомой. Я провела ладонью по рукаву — материал был прохладным, но не ледяным, словно хранил в себе спокойную силу. На груди мерцал небольшой голографический индикатор: система костюма была активна, готова слиться с окружением по первому сигналу.

Утром, надев комбинезон, я снова перекрестилась и прошептала:
— Господи, в помощь приди, не оставь. Не отвергни грехов ради моих, даруй радость и помощь.

Мир изумил меня сразу, едва переходная камера раскрылась и передо мной развернулось чужое пространство. Костюм тихо щёлкнул, подстраиваясь, и включил невидимость — но не полностью, лишь слегка размывая контуры, чтобы я могла видеть себя и не потерять ощущение собственного тела. Он был в основном сине;голубых оттенков, и эти цвета будто растворялись в воздухе, становясь частью самого света этого мира.

Сразу бросились в глаза деревья со светло;синими листьями — они не шелестели, как земные, а издавали тихий, едва уловимый звон, похожий на перезвон хрустальных подвесок. Только стволы были похожи на обычные, знакомые мне, но и в них чувствовалась иная жизнь: по коре медленно пробегали тонкие светящиеся прожилки, будто по венам текла не смола, а жидкий свет.

Подошла к одному такому дереву. В пластиковый контейнер на антигравах поместила несколько листьев, стараясь не повредить их хрупкие края. Собрала упавшие ветки, чтобы взять на обследование, — они тоже слегка светились в полумраке, словно хранили в себе отголосок дневного сияния.

Потом рядом увидела ягоды на земле, похожие на голубику, но крупнее и с перламутровым отливом. Они лежали на мягкой, похожей на мох поверхности, которая пружинила под ногами. Ягоды тоже собрала с веточками — их аромат был сладковатым, с лёгкой пряной ноткой, будто в нём смешались запах нагретых солнцем трав и капля мёда.

Так понемногу передвигалась неспеша, вглядываясь в каждую деталь. И увидела камни на земле, покрытые словно смолой какой;то душистой. На ней были странные, похожие на драгоценные камни правильной формы. Они тоже были разных оттенков — сине;серо;голубого и золотистых, будто кто;то рассыпал здесь осколки северного неба и закатного солнца. А «смола» была тёмно;серого оттенка, гладкая и полупрозрачная, с тонкими золотистыми прожилками внутри.

Я принюхалась: их запах мне что;то напоминал. Ах да, «смола» была похожа и на мумиё, и на живицу с кедрового дерева, но в этом запахе слышались ещё и незнакомые ноты — свежести горного ручья и едва уловимой прохлады звёздной ночи. Тоже образцы взяла и положила в контейнер на антигравах.

Передо мной была огромная площадка, сплошь покрытая этими живыми организмами. А то, что они все живы, я не сомневалась. В этих кристаллах бегали огоньки — не хаотично, а будто по невидимым дорожкам, рисуя внутри полупрозрачных граней сложные узоры. Они мерцали в такт какому;то своему ритму, словно дышали.

Я спросила их, разрешают ли они мне взять немного, чтобы познакомиться и узнать их больше. Тишина повисла на мгновение, а потом кристаллы засияли ярче, и меня обдало тёплым воздухом — мягким, как дыхание летнего ветра. Я поняла, что они согласились и дали мне это понять, поэтому спокойно собрала и кристаллы, содержащие, видимо, какой;то вид энергии, и «смолу», на которой они росли.

Была в сердце уверенность, что листья, ягоды и эта смола очень полезны человеку. В них чувствовалась сила — не грубая, не подавляющая, а тихая, глубокая, как сила родника, который годами пробивает себе путь сквозь камень. И ещё было ощущение, что этот мир не враждебен, но строг: он позволял брать, но только тому, кто спрашивает и слышит ответ.

Вдруг я услышала такой рык, словно от большого дикого кота размером не меньше телёнка, — и звук этот прокатился по земле, будто раскат грома в пустой долине. Костюм на мне мгновенно принял вид дерева: волокна ткани переплелись, потемнели, покрылись тонкой сетью трещин, похожих на кору, а лёгкий металлический блеск сменился матовой серо;зелёной фактурой. Я замерла, сливаясь с лесом, и только сердце билось где;то в горле.

Рык стал больше похож на болезненное рычание — надтреснутое, сдавленное, будто зверь глотал собственную боль. Я медленно повернулась туда, откуда шёл звук, и увидела его: сине;серого льва, едва передвигавшегося по мшистой земле. Его шерсть отливала холодным лунным светом, будто была соткана из сумерек, а глаза горели так ярко, что казались двумя крошечными солнцами, пробившимися сквозь грозовые тучи. Он прилёг, уже не в силах идти дальше, и из глаз его пролилась слезинка — прозрачная, но с едва уловимым серебристым отливом.

Я стала не спеша показываться ему в своём настоящем виде: сначала просто шагнула из тени, потом тихо выдохнула, чтобы он почувствовал запах живого человека, а не дерева. Он зарычал на меня — низко, предупреждающе, — но в этом рыке не было ярости, только боль и усталость. Лапа его была окровавлена: из раны вытекала голубая кровь, густая и мерцающая, словно в неё подмешали звёздную пыль. Кристаллы на моей экипировке тихо загудели и стали излучать мягкое тепло — не обжигающее, а такое, каким греют руки у костра в морозную ночь. Лев с болью и каким;то странным ожиданием посмотрел на меня, будто знал, что я могу помочь, но не верил, что стану.

Потихоньку я подошла, стараясь не делать резких движений. Достала медицинский набор — компактный, с тонкими иглами и самонагревающимися повязками, которые подстраивались под температуру тела.

— Ты потерпи немного, — тихо сказала я. — Сейчас укол в лапу, а потом остальное. Потерпишь?

Я немного надеялась, что он по;человечески ответит, хоть кивнёт или моргнёт так, чтобы я поняла: он всё слышит. Он очень напомнил мне Аслана из «Хроник Нарнии» — ту самую благородную силу, которая не кричит, а просто стоит и держит мир на своих плечах. Но лев только негромко рычал — то ли от боли, то ли чтобы напомнить, что он всё ещё здесь, всё ещё зверь, всё ещё гордый.

Укол сделала быстро, но бережно. Потом наложила швы — тонкие, почти невидимые нити, которые сами затягивались и обеззараживали рану. Сверху — повязку, которая тут же начала пульсировать мягким светом, подстраиваясь под ритм его дыхания. И он быстро пришёл в себя: сначала приподнял голову, потом оперся на лапы, встряхнулся так, что по воздуху пробежала лёгкая волна, похожая на рябь на воде, и встал. А потом подошёл и потёрся об меня, как домашний кот, только этот «кот» был тяжелее меня раза в три, и от него пахло озоном, мокрым камнем и чем;то древним, чего не встретишь в нашем мире.

— А вот что с тобой делать, не знаю, — пробормотала я, гладя его по жёсткой гриве. — Взять тебя с собой не могу…

Не успев договорить, я увидела, как небо потемнело — не как перед обычной грозой, а так, будто кто;то накинул на мир тяжёлое бархатное покрывало, вышитое молниями. Воздух стал густым, почти вязким, и в нём поплыли странные отсветы: то ли блики, то ли живые искры. Лев зарычал — на этот раз не от боли, а как страж, который чует опасность раньше, чем она появляется.

И тут я увидела их: летающих существ, похожих на чудовищных осьминогов с полупрозрачными телами, переливающимися от красного до фиолетового, как пламя в разных фазах горения. Щупальца их извивались, оставляя в воздухе светящиеся следы, а между ними кружились яркие цветы — не просто цветы, а будто сгустки света на тонких стеблях, которые росли прямо в воздухе и тут же увядали, рассыпаясь искрами.

Лев ещё больше рыкнул, и глаза его наполнились ещё большим свечением — теперь это был не просто свет, а лучи, острые и быстрые, как клинки. Он метнул их в сторону летающих тварей, и те рухнули, словно кто;то перерезал невидимые нити, державшие их в небе.

— Спасибо тебе, левушка, спас, — шёпотом сказала я, чувствуя, как дрожат пальцы.

Он чуть ли не замурлыкал после этого — низкий, вибрирующий звук, который, казалось, шёл не из горла, а из самой земли. И внимательно посмотрел мне в глаза, будто пытался передать что;то без слов: предупреждение, обещание или просто тихое «будь осторожна».

— Ты здесь останься, — сказала я, глядя на него и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебе наш мир, мой, скорее не подойдёт. С помощью Божией, увидимся.

Лев, кажется, понял. Он дружелюбно рыкнул, развернулся и пошёл прочь, становясь всё меньше среди причудливых деревьев, чьи стволы извивались, как застывшие волны, а листья шелестели на языке, которого я не знала. Вскоре он скрылся из виду, только на мгновение мелькнула его светящаяся грива, как последний отблеск заката.

Вздохнув, я обняла напоследок дерево, в которое ещё недавно превращался мой костюм, — его кора была тёплой, словно она помнила моё прикосновение. И нажала на кнопку.

Анализ показал, что я не ошиблась. В листьях было много полезных минералов — железо, кальций, магний — и целый букет витаминов, будто сама природа собрала здесь аптечку для уставшего путника. Тонкие прожилки светились едва заметным золотистым узором, словно подсказывая: в этом растении скрыта особая сила.

В целом, как показал анализ, из листьев можно заваривать целебные чаи, а из ягод — сделать сироп, бальзам, который не просто повышает иммунитет, а будто заново настраивает внутренние ритмы тела: ускоряет регенерацию, придаёт энергию, мягко, но уверенно помогает разным органам и системам работать слаженнее. Мы с императором переглянулись — в его взгляде читалось сдержанное восхищение, в моём — тихая радость: ещё один мир понемногу раскрывал свои тайны.

А кристаллы… Они годились не только для выработки энергии, но и для искинов, фонарей, светильников, батареек и многого другого. Информация на них записывалась, как на компьютерах, только не сухими строками кода, а словно живыми импульсами — будто камень запоминал не данные, а саму суть.

Глава 3

Мы создали большое количество сиропа;нектара;бальзама из ягод и разлили его по стеклянным бутылочкам, аккуратно наклеив этикетки с лаконичной надписью: «Поляна у Серебряного ручья». В прозрачном стекле тёмно;рубиновая жидкость переливалась, будто в ней застыли отблески закатов того странного мира. Из листьев сделали чай в пирамидках — наподобие алтайских чаёв, но с более сложным, глубоким ароматом, в котором угадывались нотки хвои, луговых трав и чего;то неуловимо чужого, нездешнего.

Для этого пришлось несколько раз выходить на ту огромную поляну — вместе с сыном и несколькими надёжными знакомыми. С нами работали рободроиды, бесшумно скользящие по траве, и гравитационные платформы, которые легко поднимали тяжёлые корзины, почти не касаясь земли. Казалось, сама поляна не возражала против нашего присутствия: ветер здесь был мягче, а тени — длиннее и спокойнее.

Левушка выходил ко мне, не трогая никого из тех, кто был рядом. Его движения были плавными, почти осторожными, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие между мирами. В его глазах я видела немой вопрос: «Когда ты меня заберёшь?» И я забрала. А что ещё оставалось делать? Ведь мы в ответе за тех, кого приручили.

— Только ты же будешь скучать по своему миру, — тихо сказала я своему защитнику.

Он внимательно посмотрел на меня, чуть наклонив голову, и в этом взгляде было столько спокойной уверенности, что слова показались лишними. Он словно говорил: «Твой мир теперь и мой».

Та «смола» действительно была похожа на мумиё и кедровую живицу — на ту самую, что заживляет раны деревьев и несёт в себе огромную силу. Она пахла лесом после грозы, горьковатой корой и чем;то древним, что помнит времена, когда земля была моложе. Мы создали из неё капсулы на специальном производстве — в стерильных, почти безмолвных цехах, где каждый этап контролировался с ювелирной точностью. Эта смола могла ускорять заживление тканей, помогать коже и внутренним органам восстанавливаться быстрее, будто возвращая телу его изначальный, здоровый ритм.

Кристаллы мы поместили в особом помещении — там был воссоздан уголок того мира: те же камни, похожая смола, особое освещение, тщательно выверенный микроклимат. И, к нашему удивлению, они продолжали расти в этих условиях — медленно, почти незаметно, но уверенно, словно чувствовали, что здесь их не собираются использовать лишь как ресурс.

Из более крупных кристаллов создали источники энергии для космических кораблей и для других нужд — в том числе для бытовых: ночных светильников, фонарей, которые давали мягкий, живой свет, не режущий глаза. Их сияние было не холодным, а тёплым, будто в нём пряталась частичка того далёкого мира. И правда, можно было придумать ещё столько способов их использовать — оставалось лишь не потерять в этом потоке возможностей главное: уважение к тому, что мы нашли.

Пришло время выйти в новый мир. Планета была почти зеркальным отражением Земли — те же мягкие изгибы холмов, те же ленты рек, те же горные хребты, уходящие в синюю дымку горизонта. Но в этой схожести таилась особая, тревожная загадка: будто кто;то взял привычный пейзаж и слегка сдвинул его, подмешал в краски чуть больше яркости, в воздух — непривычной звенящей плотности.

Я решила не бросаться вперёд очертя голову, а провести разведку, прежде чем углубляться в эти земли. Голограмма Николая II, мерцавшая в углу моего временного убежища, лишь сухо перечислила факты: здесь есть люди, животный мир, горы, реки, поля… и бандиты. Скупой список, за которым скрывалось столько неизвестного. Но первым делом нужно было научиться языку местных — и эту процедуру мне уже провели: теперь я должна была при встрече не просто понимать, а свободно, без запинки отвечать.

Иван пока остался в городке. Он продолжал осваивать новые предметы, гулять с нашим сине;голубым львом, болтать с друзьями. Мир постепенно становился для него своим, привычным — и от этого на душе становилось теплее. Я была только рада, что он чувствует себя здесь почти как дома.

А я снова оказалась в пещере — в своём временном укрытии. На мне был комбинезон с функцией хамелеона: он едва заметно подрагивал, подстраиваясь под оттенки камня и тени. К поясу крепились кристаллы — источники энергии и маяки связи. Еду мне приносили из дома в герметичных контейнерах: запах не распространялся, не выдавал моего местоположения ни зверю, ни врагу. Перед входом в пещеру мерцал невидимый купол — надёжная, но почти неощутимая преграда. В кармане лежали листы бумаги формата А3: на них я собиралась зарисовывать встреченных существ, ловить их движения, странные пропорции, необычные детали. На голове плотно сидела гарнитура — в случае опасности достаточно было нажать одну кнопку, чтобы послать сигнал о помощи.

Погода сегодня выдалась странная — дождь со снегом, холодные капли смешивались с пушистыми хлопьями. И всё же я не могла сдержать улыбки: было в этом что;то первозданное, чистое. Мне нравилось умывать лицо снегом, чувствовать, как он тает на коже, нравилось даже стоять босиком в ледяной воде — но сейчас нельзя было поддаваться этим простым радостям. Пока я не узнаю этот мир достаточно хорошо, рисковать нельзя.

Я как раз завтракала, когда заметила, что небо стремительно темнеет. Огромные тучи надвигались с севера, тяжёлые, набухшие, будто готовые в любой момент разорваться ливнем. «Похоже, снегопад будет», — радостно подумала я, но чем ближе подступали тучи, тем отчётливее становилось: в них есть что;то неестественное. Их края свисали вниз, словно бахрома, неровная, живая, чуть подрагивающая. Я схватила лист бумаги и быстро набросала их очертания — эти странные, почти хищные формы.

И вдруг одна из туч рванула в сторону моей пещеры. Из «бахромы» вытянулись длинные щупы, гибкие и стремительные, похожие на щупальца гигантского осьминога. Они хлестнули по невидимому куполу, пытаясь пробить защиту. Пальцы сами нажали кнопку сигнала тревоги. Слава богу, купол выдержал: щупы ударились о невидимую преграду и бессильно опали, не сумев проникнуть внутрь.

В стене пещеры бесшумно раскрылся проход, и оттуда вышли они — сине;голубой лев и рободроиды. Купол был устроен хитро: с этой стороны он пропускал удар изнутри, позволяя атаковать врага, но не давал противнику прорваться внутрь. Лев вскинул голову, его глаза вспыхнули холодным лазерным светом — и одним точным выстрелом он поразил тучу;осьминога. Существо рухнуло вниз, растеклось по земле тягучим киселём, теряя форму и плотность.

— Вот тебе и снегопад, — пробормотала я, всё ещё чувствуя, как бешено колотится сердце.

Мне вынесли контейнеры, а рободроиды аккуратно собрали несколько фрагментов этого странного существа. Образцы мы отправили на хранение в городок — пусть учёные разбираются, из чего состоят эти небесные хищники.

— О, интересно, конечно… Осьминоги летают, а кто ещё тут летает? Надеюсь, слоны не летают, киты и тому подобное. А то совсем интересно получается, — усмехнулась я, пытаясь унять дрожь в голосе.

Позже, уже дома, мы собрались в зале и тщательно выбирали погоду для следующего выхода. На этот раз хотелось чего;то спокойного, без дождя и внезапных атак. В итоге остановились на ясном дне, когда только снег искрился на солнце, переливаясь миллионами крошечных огней. Казалось, что этот блеск способен прогнать любые тени и страхи.

Мы пошли со львом дальше — изучать неизведанный край. На моём запястье поблескивал браслет с кнопкой для быстрого перемещения домой: маленькая страховка в чужом, полном загадок мире.

Вокруг кипела жизнь — и знакомая, и пугающе иная. Тут встречались звери, будто сошедшие со страниц земных атласов: лоси с рогами, похожими на резные ветви старых деревьев, бегемоты, грузно переходившие мелководье, быки с тяжёлым, пристальным взглядом, гориллы, задумчиво сидевшие на корнях исполинских деревьев, медведи, ворошащие лапами опавшую листву. Были и те, от кого по коже бежали мурашки: сколопендры, отливавшие маслянисто-чёрным, огромные змеи, чьи кольца напоминали древние руны, суслики, внезапно выныривавшие из травы и тут же исчезавшие, ночные крыланы, бесшумно скользившие в сгущающихся сумерках. Но у каждого из них имелась своя странность, едва уловимая деталь, выдававшая чуждость этого мира: у лося рога светились в темноте тусклым изумрудным светом, у бегемота кожа казалась покрытой тонкой сеткой серебряных прожилок, а у змей на чешуе проступали узоры, похожие на письмена.

И как ни странно, все звери боялись моего льва. Даже самые грозные твари при его появлении прижимали уши, втягивали головы в плечи и торопливо скрывались в зарослях. Его присутствие само по себе было знаком силы, который понимали все обитатели этих земель.

Я шла рядом, не снимая маскировки: функция хамелеона работала безупречно. Стоило мне прижаться к кусту — и я сливалась с ним, становясь частью живой зелени, почти невидимой даже для острого львиного взгляда. Мы двигались медленно, осторожно, и эта неторопливость не раз спасала нас.

Вдруг лев замер, подняв голову, и уставился на, казалось бы, пустую поляну. Его ноздри дрогнули, улавливая то, что было скрыто от моих глаз. Он зарычал — низко, раскатисто, так, что воздух будто загустел от этого звука. А потом включил свой луч — тонкую, пульсирующую нить света, способную рассекать невидимое.

В тот же миг тишина взорвалась множеством рыков. Из пустоты проступили очертания: тёмные, гибкие силуэты, похожие на пантер, но крупнее, с шерстью, мерцавшей, словно угольки в пепле. Их глаза горели янтарным огнём, а когти оставляли на земле глубокие борозды даже в воздухе.

«Тварь» — пронеслось у меня в голове, и я невольно вспомнила слова профессора русской словесности Василия (в православном крещении — Ирзабекова): «Тварь — от слова „творение“». Эти существа тоже были творениями, пусть и пугающими, чуждыми, опасными.

Не раздумывая, я нажала кнопку на браслете. Вспышка света — и мы оказались в безопасной зоне. Контейнеры тут же раскрылись, принимая образцы: шерсть, мясо, фрагменты когтей и чешуи — всё, что могло пригодиться для анализа. Потом всё это уйдёт в переработку, станет материалом для исследований, ключом к пониманию этого мира.

Наконец мы добрались до городка-посёлка, притулившегося у подножия невысоких холмов. Я активировала невидимый режим и, спрятав неподалёку льва — он умел замирать так, что даже трава вокруг него не шевелилась, — медленно двинулась вперёд, изучая местность.

Дома здесь были в основном деревянные, добротные, с резными наличниками и крылечками. Стены украшали изразцы с причудливыми узорами: синие птицы, вьющиеся растения, звёзды и полумесяцы. Некоторые дома имели просторные балкончики, где по вечерам, наверное, собирались всей семьёй, чтобы смотреть на закат.

На этих балкончиках и у открытых дверей сидели люди. Семьи пили что-то горячее из глиняных кружек, ели сдобу, пахнувшую мёдом и корицей. Дети бегали по дворам, играли в догонялки, строили шалаши из веток и старых мешков. Были среди них и совсем малыши, которых нянчили старшие сёстры или бабушки, и подростки, уже помогавшие взрослым: кто-то носил воду из колодца, кто-то чистил овощи в тени навеса, кто-то возился с новорождёнными ягнятами. Беременные женщины сидели в тени, иногда подзывая к себе старших детей, чтобы те помогли донести корзину или присмотреть за младшими.

Мальчишки постарше уходили с отцами на охоту — их силуэты мелькали у кромки леса, серьёзные и сосредоточенные, будто они уже чувствовали груз ответственности за семью.

Я присела у старого дерева, кора которого была испещрена зарубками и выцветшими рисунками, и достала блокнот. Пальцы быстро забегали по бумаге, вычерчивая линии, ловя движения, выражения лиц, детали быта. Особенно меня привлёк один мальчик — белобрысый, с выгоревшими на солнце прядями, прилипшими ко лбу. Он помогал пожилому мужчине чинить какой-то механизм: то подавал гаечный ключ, то держал деталь, стараясь не дрожать от напряжения. В его движениях чувствовалась старательность, желание быть полезным, доказать, что он уже не ребёнок.

Несколько раз я возвращалась к льву, проверяя, всё ли в порядке, а потом снова шла к дереву, чтобы дорисовать новые штрихи. И каждый раз, когда я смотрела на семью мальчика, меня поражало одно: все они были белобрысыми, словно солнце выбелило их волосы до оттенка льняной нити, но кожа у них была смуглой, будто впитавшей в себя тепло долгих летних дней и дым костров. Это сочетание казалось странным, почти невозможным, и оттого ещё более притягательным — как знак того, что этот мир умеет смешивать привычное и удивительное, создавая свои собственные правила красоты.

В один день я решила принести людям в этом посёлке;городке одежду, пошитую мной дома. Ещё раньше, пока наблюдала за жителями, я на глаз брала мерки, подмечая, как сидят на них простые рубахи, как туго подпоясываются кушаками, как дети вечно вырастают из штанишек за считаные недели. Эти мелочи складывались в эскизы, которые я ночами переносила на бумагу, а потом быстро кроила и шила, подгоняя каждую строчку так, чтобы вещь не стесняла движений — ведь тут, среди лесов и ветров, любая складка могла мешать.

Осталось придумать, на чём всё это привезти. Я прислушивалась к разговорам, ловила обрывки фраз, и так узнала о космодроме и летающей технике. Тогда и решила: вернусь сюда с сыном на истребителе разведывательной версии — маневренном, компактном, но достаточно вместительном, чтобы уместить не только нас, но и добро, которое я хотела подарить.

Дома я дособирала груз: к одежде добавила обувь, фонари из кристаллов — они светили мягким, чуть мерцающим светом, будто в них застыли кусочки северного сияния; инструментарий, который мог пригодиться в быту и в лесу; целебные чаи и сиропы из тех самых листьев и ягод, что мы нашли в другом мире; и, конечно, кексы — тёплые, с пряностями, они напоминали о доме и обещали хоть на миг вернуть ощущение уюта посреди суровой северной земли.

И снова мы прилетели, включив режим частичной невидимости, чтобы мягко опуститься неподалёку от посёлка. Когда антигравитационная платформа коснулась площади, люди сперва разбежались — кто в дома, кто за сараи, кто просто застыл, прикрывая ладонью глаза от странного свечения фонарей. Но мы не стали медлить: по громкой связи спокойно и негромко пригласили всех подойти, заверили, что не несём зла, а хотим лишь обменяться добром.

Мы предлагали торговлю не за деньги — тут они казались чем;то далёким и ненужным, — а на натуральные продукты: молоко, охотничьи трофеи, рыбу, ягоды, грибы. Пока мы ждали, я вспоминала, как ещё в свои первые дни наблюдения видела, как отец вёл за собой мальчика, а рядом, осторожно ступая, шёл пятнистый, удивительно красивый лосёнок — будто приручённый, но всё ещё дикий в каждом движении. Теперь этот образ всплыл в памяти, и я подумала, что именно такие детали делают место живым.

Обмен пошёл легко. Рыба, вяленая на ветру, пахла дымом и морем; шкуры были выделаны старательно, с любовью к делу; молоко оказалось густым, насыщенным, словно в нём хранилось всё тепло короткого лета. Мы меняли их на одежду, обувь, чаи, сиропы, кексы и фонари. Каждый предмет находил своего хозяина, и в глазах людей загорался тихий интерес — не только к вещам, но и к нам.

Когда подошёл тот мальчик, Валентин, я тихо позвала его по имени. Он вздрогнул и осторожно на меня взглянул — в этом взгляде было столько настороженности и одновременно любопытства, что сердце сжалось.

— Валентин, — повторила я чуть тише. — Я тоже русская. И не из этого мира.

Он замер, будто слова эти повисли в морозном воздухе, как пар от дыхания.

— А вот тебе тестер и другой инструментарий — в подарок, — протянула я небольшую коробочку с аккуратными, блестящими деталями.

— Спасибо, — тихо ответил он, сжимая подарок в ладони, словно боясь, что тот исчезнет.

— А как тебя зовут? — спросил он, поднимая глаза.

Я назвала своё имя, и в эту секунду между нами будто протянулась тонкая ниточка доверия. Он тут же пригласил нас к себе домой, к своей семье.

— Попозже, и с большим удовольствием, — улыбнулась я. — До вечера мы ещё поторгуем, а потом обязательно придём.

До самого вечера мы обменивались с жителями посёлка;городка. Никто не ушёл недовольным: каждый нашёл то, что было нужно именно ему. К концу дня в воздухе витало предвкушение чего;то хорошего, и кто;то из старших женщин предложил: завтра накрыть большой стол с различными снедями, чтобы отметить эту неожиданную встречу и дружбу.

— Да мы что, против? — рассмеялась я. — Наоборот, радостно, что в дружбе и гармонии друг с другом живёте. И благодарю вас за такое молоко — такого ещё не пробовала. Густое, полезное, в нём чувствуется и труд, и забота. А виды необычных животных — это вообще отдельное сокровище. Очень довольна таким приобретением.

Так, договорившись о завтрашнем застолье, мы стали собираться. Закрыли антигравитационную платформу, разложили товары по контейнерам в истребителе — всё по местам, аккуратно, чтобы ничего не потерялось в пути. И, не нуждаясь в подсказках, потому что я столько времени здесь наблюдала, знали, куда идти.

Мы направились к самому крайнему дому, где жила семья с белобрысыми людьми — их волосы отливали серебром даже в тусклом свете наступающих сумерек. Нас приняли с большим уважением: хозяйка сама распахнула дверь, будто ждала гостей, и тут же предложила разуться, чтобы не нести холод с улицы в тёплый дом.

Разувшись, мы прошли внутрь, и запах дерева, печного тепла и свежей выпечки окутал нас, словно мягкое одеяло. Присев на диван, мы познакомились, и разговор пошёл сам собой.

— Девочку ожидаете? — неожиданно для самой себя спросила я, глядя на Татьяну.

— А с чего ты, Настя, так подумала? — удивилась она, кладя ладонь на живот.

— Чувство внутри такое, — призналась я, не зная, как лучше объяснить. — Да и форма живота говорит об этом.

Женщины переглянулись, и в комнате на миг стало тихо — только трещал в печи огонь. Потом кто;то тихо охнул, а у одной из родственниц блеснули слёзы.

— Кстати, я не юная девушка, как вы, наверное, приняли, — добавила я, кивая на Ивана. — Это мой сын. Просто я была очень близка к смерти, и вот такой меня сделали…

И я рассказала им всё — не торопясь, подбирая слова, чтобы не напугать, но и не скрыть правды. О переходах между мирами, о том, как время играет с памятью и телом, о тех, кто спасал и кто хотел уничтожить. Женщины слушали, затаив дыхание, и когда я закончила, в комнате повисла тишина, наполненная не страхом, а сочувствием.

— Да не переживайте, — я постаралась улыбнуться, чтобы развеять напряжение. — Бог меня спасал и не давал меня убить. А теперь я здесь, и хочу, чтобы и у вас всё было хорошо.

Татьяна медленно кивнула, будто принимая не только мои слова, но и ту ответственность, которую приносит доверие. И в этот миг я поняла: мы нашли не просто новых знакомых — мы нашли тех, с кем можно быть собой.
 
Прибежала девочка и позвала к столу, накрытом прямо в саду их. Мы весело переговариваясь, пошли. Стол был большой из настоящего дерева, ломился от яств. Был и мясной пирог с тем лосенком, кожу которого я взяла нам на обмен.
- Попробуйте и наш чай, с нектаром вместе. Детям чисто сироп, а взрослым можно в виде бальзама-нектара.
 Мое предложение было единодушно принято. И после вкушения разных яств, мы разлили всем чай из листьев того сине-голубого дерева, так что и сам чай был голубого насыщенного цвета, что привело их в изумление. И по вазочкам и стаканам были разлиты сироп для детей - двух мальчиков различного возраста, и трех девочек, помимо той, что еще в лоне матери находилась.
А взрослым, кроме Татьяны, был разлит бальзам. Было видно, как ее муж, Влад, любил свою жену и не сомневаясь, бросился бы ее защищать.  Меня это так радовало. В этом поселке и в частности, в этой семье был мой идеал отношений в семье и между живущими. Конечно, всего я не видела, но уже увиденное радовало меня. Вот таких людей в наш мир, в нашу русскую землю.
- Назовите, если захотите, девочку Елизаветой, что коротко - Лиза. Царское имя из нашего мира.
 Потом, я попросила, чтобы Валентина дали мне в сопровождение, немного по лесу погулять. Владимир согласился.

Валентин повел, мы ходили и рассматривали деревья, было и много зверей, не опасных нам. Увидела и семейку пятнистых лосей, которых быстро зарисовала.  И спросила, где они обитают.
Валентин охотно рассказал не только о них, но и других животных, птиц. А вот про летающих в виде туч осьминогах он не знал. Я его успокоила его, что это далеко. И не стоит их бояться. Мы говорили на русском. Хорошо, он его помнил. Мы налюбовались видами и стали возвращаться.

Вдруг в гарнитуре, который не снимала, услышала чьи-то переговоры грубым, как у бандитов из 90-х, голосом. Кто-то посмеивался и я услышала, что они хотят пощипать и потом уничтожить селение свободных охотников и рыбаков. Я быстро спросила Валентина, как называют их поселение. Моя догадка подтвердилась. Бандиты решили напасть на них. Я быстро рассказала то, что услышала и мы побежали. Вскоре были у дома Владимира, Влада, как его тут называли, и дав послушать записанные переговоры. Влад и его группа быстро попрятали свои семьи, а с мужчинами и повзрослевшими юношами организовали круговую оборону. Мы же с Иваном быстро заскочили в истребитель и в невидимом режиме отлетели вперёд. Сев на полянку, ожидали ночь, переговариваясь, что вот и тренировка в настоящих обстоятельствах боевых, и вот дождались. Утром, где-то в километрах двух, мы увидели группировку бандитскую, облучили их, что их парализовало. Только один выстрел пришлось произвести: по какому-то нецелому старому, изношенному роботу с оружием.

Потом, позвав по рации в гарнитуре Влада, которому запасную оставила, что они отрядом быстро прибежали. Указав на этого робота, сказала, что их винтовки бы тут не помогли, он поморщился, а остальные  быстро освободили бандитов от верхней одежды, от оружия. Техник только покачал головой: он хотел взять хоть какие-то запчасти от дрона, как их тут называли.

Потом с нескрываемой радостью накрыли стол  более 20-ка метров, и стали праздновать свое спасение и наше своевременное появление. Бандитов заперли и вызвали полицию  из одного городка. Ю-Питера. Те быстро появились. Меня много расспрашивали, я им не только отвечала, но и подкрепляла их видео и записью того разговора. Видно было, что мне не доверяли. Но и мои доказательства, и то, что говорили жители поселения - они отступили от нас с сыном. Но "пригласили" посетить их город, на что согласились. Они, забрав бандитов, ретировались.

Я же Валентину сказала, что догадываюсь, что он ищет около того круглого озера, сказала, что это подземное убежище там есть. Но он своей находкой приговорит всю их Горловку, и что не стоит спешит. Я им помогу, и кому надо - и с установкой нейросети. Он ошарашенно смотрел на меня.

- А что надо, чтобы вы это сделали?
Я задорно рассмеялась.
- Поможете нашим бойцам, идет война против России, и наших ценностей.
 
И немного ему рассказала.
- Если захотите.
Он серьёзно посмотрел и подтвердил, что скажет отцу, а отец - с другими.
- Вот это серьёзный разговор, договор?

- Договорились - Валентин серьезно ответил и пожал руку.

4 глава.

Дома, в городке, были быстро пошиты меховые жилеты разных расцветок, унты.
- Как можно больше бальзама!
- Уже готово 100 литров- отрапортовал мне император.
- Отлично, надо быстро приготовить книгу со описанием животного мира. На пластике гибком - рисунок и где видела. Обрамить из дерева  вырезанной обложкой. Скрепить.
- Слушаюсь, Анастасия Николаевна - приложил руку к виску шутливо в голограмме император.
- Все уже готово - через короткое время поступил доклад.
- А сабли, как у казаков, есть у нас?
- Так точно! гаркнул он.
- Что еще? А мне надо пошить дизайнерский казачий женский наряд. Я пошла заниматься.
Длинная юбка, а наверх бордовый плащ с казачьими особенностями, на поясе широком из кожи зацепы для саблей. На волосы снова двойной платок-капюшон такого же цвета.
- А на чем добираться до Ю-Питера? На этой планете больше ездят, а не летают.
- Вылететь надо на боте, а внутри надо поместить бронемобиль с грузовым отсеком. Вам надо не только гарнитуру одеть, спасти может, как вы в этом уже убедились. Но и считыватель для денежных расчетов. Хорошо, там по галонету можно открыть банковский счет. Мы уже подготовили карту ФПИ - физические, психологические и интеллектуальные показания.
Необходимо быть вам осторожной - интеллект высокий. Я бы льва тоже взял на вашем месте - он защитит, да и привязан к вам. Рободроиды-телохранители, но только выглядящие, как люди, мыслят, эмоционально могут общаться и другое - все это вам помочь может. Они также могут хорошо маскироваться - не надо, чтобы их в городе всех увидели. Одного еще можно - все равно не поймут.
- Конечно, неизвестно что ожидает меня. Полицейские и одновременно сотрудники их СБ уж очень подозрительно смотрели.

Утром, попрощавшись с сыном на время - улетела. Ботом управлял один из человекоподобных солдат. Летя по направлению городка, я через экран увидела горы, возле которых была пустыня. Я попросила ближе к городку посадить бот, чтобы бот не смогли обнаружить. И пересесть на бронированную машину с большим отсеком для груза. На мелких узких кармашках сверху на плаще были закреплены фонарь из синеголубого кристалла - все что я помнила об одежде казачек. Сабли и кнут заняли свое место на пояс по двум бокам. Левушка лежал спокойно возле ног, положив голову свою на лапу. Казалось, что он не чувствует полета. Обогнув горы, вполне земного вида, мы увидели, что и дальше пустыня, но песка было меньше, и мы решили сесть на эту поверхность.

 Солдаты стали помогать, а я решила размять ноги — да и Льву не мешало сбросить напряжение. Левушка посмотрел на меня тяжёлым, понимающим взглядом, будто считывал каждую мысль.

— Кто-то захотел подкрепиться, — проворчал он, слегка поводя ухом. — Хорошо, что ты можешь разное кушать. Не то что некоторые.

Я щёлкнула переключателем на гарнитуре и вызвала по рации одного из солдат:

— Принеси ему подготовленную еду. Ему сегодня ещё столько предстоит поработать — нельзя, чтобы он оставался голодным.

И тут в гарнитуре раздался резкий всплеск помех — не просто треск, а нарастающий вой, будто кто-то крутил частоту, пытаясь пробиться сквозь защиту. Звук ширился, заползал в уши, и с каждым мгновением в теле нарастала странная тяжесть. Помехи росли, как волна, и я успела только крикнуть:

— Опасность!

А потом мир будто на секунду застыл: тело стало неметь, пальцы потеряли чувствительность, и даже дыхание на миг остановилось. Один из солдат среагировал мгновенно — схватил меня и буквально швырнул в бот. Дверца захлопнулась с глухим, уверенным лязгом, и шум тут же стал тише, словно толстая броня отсекла эту странную атаку.

В боте, который, казалось, экранировал не только звук, но и саму угрозу, я пришла в себя и быстро заняла место у одного из экранов. На мониторах мелькали данные: скачки частот, аномальные поля, непонятные всплески энергии.

Тем временем снаружи солдаты действовали по заранее отработанным сценариям: кто-то буквально вжался в землю, активировав камуфляж, и стал неотличим от рельефа; другой замер, превратившись в пустынный куст с колючками — технология маскировки работала безупречно; а третий и вовсе растворился в воздухе, оставив лишь лёгкое дрожание пространства, будто мираж.

— Левушка! — крикнула я, заметив, что лев остался снаружи.

Он стоял на месте, шерсть вздыблена, глаза горят янтарным огнём, а из груди рвётся низкий, вибрирующий рык. Он смотрел в одну точку — туда, где воздух будто сгущался и клубился.

Серо;песочный дым поднимался от земли, живой, текучий, он не рассеивался, а, наоборот, уплотнялся, принимая зловещие очертания. Я прошептала, сама не заметив, как губы сложились в привычные слова:

— Взбранной Воеводе Непобедимая…

Странно, но страха не было. В груди разливалось странное спокойствие, будто где-то внутри я точно знала: всё закончится так, как должно.

А в дыму начала проступать форма — то ли гигантский червь, то ли змея, только чудовищно огромная. Видимая часть уже превышала десяток метров, чешуя отливала тусклым металлом, а движения были плавными, гипнотизирующими.

— Ну и тварь! — выдохнула я. — Парализует каким-то звуком, а потом съедает.

Словно в подтверждение моих слов, из пасти существа вырвался новый импульс — тот самый звук, что чуть не обездвижил меня. Но теперь он разбивался о броню бота, не в силах проникнуть внутрь.

Левушка не стал ждать. Его глаза вспыхнули ослепительным светом, и из них ударил мощный луч — не просто свет, а чистая энергия, режущая пространство. Луч срезал головную часть твари, как раскалённый нож — лёд. Тело чудовища задёргалось, извиваясь, пытаясь ползти, несмотря на потерю головы.

Лев не останавливался. Ещё один импульс — и ещё один кусок чудовища отвалился, дымясь и искря.

А солдаты, воспользовавшись моментом, рванулись вперёд — не бегом, а в том самом ускоренном режиме, когда движения сливаются в размытые линии. Они двигались, как в замедленной съёмке, только наоборот: для обычного глаза это была бы просто вспышка, серия резких перемещений. В считаные секунды они разделали остатки твари, действуя с холодной точностью.

Меданализатор быстро проверил образцы: мясо оказалось пригодным в пищу — странно, но факт. Огромные куски загрузили в мощный холодильник, встроенный в бот, и система тут же зафиксировала температуру, герметичность, все параметры хранения.

Один из солдат сел за руль, я устроилась сзади — на удобных диванчиках, обращённых друг к другу, между ними стоял компактный столик, а над головой висел большой экран. На нём можно было наблюдать за внешним миром в реальном времени или вывести любую другую информацию — хоть карту, хоть архив записей.

Левушка снова улёгся, тяжело вздохнув, будто только сейчас позволил себе немного расслабиться. А я достала планшет и начала быстро зарисовывать увиденное: форму твари, её движения, структуру дыма, который её сопровождал. Линии ложились на экран, складываясь в схему, которую тут же подхватывала система.

Потом я направилась в техотделение машины. Там по моему эскизу техник наносил рисунок на гибкий пластик — детали для будущей брони или, может быть, для маскировочного покрытия. Всё скреплялось пружиной из сверхпрочного материала, способного выдерживать огромные нагрузки.

По ходу дела мне несколько раз приходилось возвращаться в техотсек — то уточнить деталь, то проверить прочность соединения. Каждый раз, выходя наружу, я замечала что-то новое.

Вот пронеслась птица, похожая на птеродактиля — крылья широкие, тень от них скользила по песку, а крик был резким, почти металлическим. Чуть дальше мелькнуло лисье семейство — но не обычное, а с необычным окрасом: пятна идеально сливались с рельефом, повторяя оттенки гор и пустынной земли. Заметив машину, они мгновенно исчезли, растворившись среди камней и сухих кустарников.

«Видимо, на них кто-то охотится, — подумала я. — А шерсть у них отличная — тёплая, прочная, с природным камуфляжем».

Дальше, на небольшой полянке, паслись белоснежные кони с красивыми ветвистыми рогами на головах. Листва на редких деревьях была густой, трава — высокой и сочной. Животные выглядели спокойными, будто привыкли к присутствию техники и людей. Только самые маленькие жеребята не отходили от матерей, настороженно поводя ушами.

Солдат принёс мне обед — простой, но сытный: горячий суп в термоконтейнере, хлеб, немного вяленого мяса. Я ела, не отрываясь от экрана, где крутились записи боя, анализировались данные, строились прогнозы. Впереди было ещё много работы.

Через некоторое время впереди показались ворота — массивные, из тёмного металла, будто отлитые из застывшей ночи. Их створки слегка пульсировали тусклым голубоватым светом, а по краям мерцали тонкие линии энергетических контуров.

— А вот и ворота. Нас уже заметили, — спокойно сказал один солдат, не сводя глаз с датчиков на запястье.

Рация коротко щёлкнула и заговорила мужским голосом — сухим, чуть искажённым помехами:

— Цель прибытия в город Ю;Питер?

Я выпрямилась, стараясь не выдать ни капли напряжения:

— Ю;Питер. Анастасия Николаевна. Меня вызвали в СБ, чтобы дать показания о происшедшем в поселении свободных охотников и рыболовов вчера. А также для купли;продажи. Со мной телохранитель и один домашний зверь.

— Он не опасен?

— Если только меня не тронете.

В динамике на миг повисла тишина — казалось, говоривший нахмурился, даже отсюда чувствовалось это секундное колебание.

— Въезжайте. СБ мы предупредили.

Я едва заметно выдохнула:

— Отлично, не надо искать. А карту города дадите?

— Да, только это денег стоит.

— Конечно.

Рация замолчала, щёлкнув напоследок, как захлопнувшаяся ловушка. Солдаты растворились в воздухе, став невидимыми, — кроме одного, который остался стоять, словно статуя из полированного обсидиана. Через короткое время я заметила, что к охране на воротах добавилась группа в форме местной полиции и СБ: чёрные плащи с серебристыми нашивками, шлемы с затемнёнными визорами, в руках — компактные импульсные дубинки.

«СБ. Что;то они взбудоражены, — подумала я, скользя взглядом по их синхронным движениям. — Всё больше убеждаюсь, что они что;то задумали. Между тем их ещё что;то больше взволновало».

— Вероятно, такой машины не видели, — пробормотал телохранитель, кивая вперёд.

Машина и правда выглядела чужеродно: она была покрыта чёрным, словно бархатным покрытием, которое будто поглощало свет, не отражая ни единого блика. Длиной с вагон, она летела в нескольких сантиметрах от земли, едва слышно гудя скрытыми антигравитационными модулями.

Я плавно остановила её около вкопанных столбов с мигающими красными индикаторами. «Видимо, тут требуется остановиться для проверки», — мелькнуло в голове. И я не ошиблась.

Дверь, плавно провернувшись, ушла вверх и замерла там, будто растворившись в воздухе. К земле выдвинулся металлический трап со ступенями из нескользящего чёрного материала — холодного на вид, но удивительно тёплого на ощупь.

И в машину зашёл мужчина в ладно сидящей форме — я не поверила своим глазам. Митхун Чакраборти. Танцор диско, индийский фильм, если кто не помнит… Но теперь это был не актёр из старого кино, а человек с тяжёлым взглядом и аурой власти. Кроме формы, у него на поясе висел меч — не парадный, а боевой, с тускло мерцающим лезвием, будто впитавшим в себя тени.

Он внимательнее посмотрел на меня, потом на две мои сабли — и это его явно напрягло. Молча походил по отсекам машины, и я видела, как в его глазах мелькает смесь восхищения и тревоги: техника явно была не из этого мира. Его особенно напрягало то, что рядом со мной спокойно ступал лев — огромный, с янтарными глазами, в которых плясали отблески городских огней. «Хотя мне не было известно, есть ли тут львы?» — снова пронеслось у меня в голове.

Он лишь поверхностно осмотрел машину, будто боялся прикоснуться к чему;то слишком чужому.

— Карту Ю;Питера можно мне приобрести?

Он сморщился, словно лимона съел:

— Десять серебряных.

Я без колебаний перевела сумму. Через секунду карту прислали и на браслет, и в навигатор машины — тонкий поток данных, вспыхнувший в воздухе едва заметными символами.

— Благодарю вас, — сказала я ровно.

В ответ он лишь ещё больше поморщился, будто сам не верил, что пошёл на эту сделку.

Нас пропустили в город. Впереди и сзади ехали старые потрёпанные машины — ржавчина на бортах соседствовала с высокотехнологичными панелями, словно кто;то пытался скрестить прошлое и будущее.

— Вот тебе и космический мир, — хмыкнул телохранитель. — Автомеханика нет, что ли? Или деньги жалеют на своё оснащение?

Мы скоро приблизились к одному зданию.

— Трёхэтажный, — оценила я, скользнув взглядом по фасаду: камень, стекло и металл сплетались в причудливом узоре, а на крыше мерцали антенны, похожие на застывшие молнии.

Город Ю;Питер жил своей странной жизнью: пруды с плавающими птицами, чьи перья переливались всеми оттенками фиолетового и изумрудного; магазинчики с витринами, где вместо товаров висели голографические каталоги; мастерские, из открытых дверей которых доносился запах горячего металла и озона; дома красивого дизайна под старину — с резными наличниками и витражными окнами, за которыми мерцал тёплый свет. А там, где стояли высокие заборы, прятались целые дворцы — с башнями, устремлёнными в небо, и садами, парящими над землёй.

«Уютно здесь, — подумала я. — Осталось без вреда пройти через СБ. А то знаю я — захотят принудить к тому, что не следует».

Я, лев и мой телохранитель попали в кабинет местного Митхуна. Помещение было строгим: стены из матового металла, в центре — голографический стол, над которым висели слои данных, словно полупрозрачные листы бумаги.

Митхун сел в кресло и тут же нахмурился:

— А что это у вас какая;то неопределяемая нейросеть?

— Это не из этого мира разработка. У вас такого нет.

— А откуда вы? И карту ФПИ мне.

— С Земли, — так называется моя планета.

Но тут он замер, глядя на данные, вспыхнувшие перед ним. Его пальцы застыли над виртуальным экраном.

— Я требую, чтобы вы приняли гражданство. Человек с вашими данными должен служить нашему государству…

Не закончив говорить, он принялся набирать на виртуальном экране команды — быстро, уверенно, будто уже видел, как моя жизнь превращается в строчку в базе данных.

Время словно замедлилось. Я выхватила сабли — сталь тихо запела, рассекая воздух. Одним прыжком подскочила на высоту, ударила его в грудь ногой, а сабли приставила к шее с двух сторон. Он не успел даже пикнуть.

Его расширенные глаза на секунду встретились с моими — и в этот миг из коридора ворвалась остальная группа солдат.

— Быстро уничтожьте все данные обо мне со всех компьютеров! — рявкнула я.

Солдаты метнулись к терминалам, пальцы забегали по сенсорным панелям, запуская каскад команд.

А я взлетела к потолку — легко, невесомо, будто гравитация перестала иметь надо мной власть, совсем как Тринити из «Матрицы». Вращаясь, с саблями впереди, я рванулась к окну, разбила его единым точным движением и легко приземлилась на площади около здания.

В здании раздался крик боли — резкий, пронзительный. Как потом оказалось, это лев, не теряя ни секунды, срезал лучом руку с саблей «Митхуну».

Солдаты быстро появились рядом, докладывая:

— Запустили вирус. Данные о вас удалены со всех систем.

Последний солдат притащил местного Митхуна — того самого, что хотел сделать меня частью своего государства. Он был бледен, его рука кровоточила, но в глазах ещё тлела упрямая искра.

— Ну что, больше нет мыслей принудить меня? — холодно спросила я.

Он сжал зубы, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Стой, терпи, ты же мужчина, — бросила я, доставая многофункциональный прибор. Быстрым, уверенным движением я пришила отрезанную кисть, активируя регенерационные протоколы. Металл и плоть на мгновение слились в странном танце технологий и биологии, а затем рана начала затягиваться, словно её никогда и не было.

- И чтобы у вас больше не возникло желание заставить меня, я вам кое-что покажу. Включив песню казачью "Ты меня не бойся" на русском стала, все более ускоряясь, танцевать, выписывая рисунки саблями перед Митхуном, что он от страха присел на ступеньку.  А потом запела:
Я русский
О, о-о, о-о, о-о
О, о-о, о-о, о-о
Я вдыхаю этот воздух
Солнце в небе смотрит на меня
Надо мной летает вольный ветер
Он такой же, как и я
И хочется просто любить и дышать
И мне другого не нужно
Такой, какой есть, и меня не сломать
И всё потому что…
Я русский, я иду до конца!
Я русский, моя кровь от отца, хе-хей
Я русский, и мне повезло
Я русский всему миру назло!

Я русский, я иду до конца
Я русский, моя кровь от отца..

— И чтобы у вас больше не возникло желания заставить меня, я вам кое;что покажу, — голос её прозвучал твёрдо, почти холодно, и в этой твёрдости звенела сталь, отточенная веками.

Она включила казачью песню «Ты меня не бойся» — и мир будто сдвинулся с привычной оси. Басы ударили по воздуху, словно тяжёлые волны о скалы, а ритм ворвался в пространство, ломая его на острые, рваные такты.

Всё быстрее, быстрее… Она танцевала, и сабли в её руках превращались в размытые серебряные дуги — они рассекали воздух с тонким, звенящим свистом, вычерчивая в нём огненные узоры. Каждый взмах был не просто движением — это был язык, древний и беспощадный, язык предков, говоривший: «Мы не сдаёмся».

Митхун отшатнулся, и ступенька, на которую он опустился, словно сама притянула его вниз — он присел, почти сполз, не в силах оторвать взгляд от этой бури из стали и ритма. Его глаза расширились: перед ним бушевала стихия, и он вдруг понял, что не знает, как с ней справиться.

А она всё кружилась, и песня лилась, и сабли пели в унисон с голосом, сплетая вокруг неё невидимую, но непробиваемую броню. И когда мелодия достигла пика, она вдруг запела — и голос её, сильный и чистый, перекрыл даже грохот басов.

Потом, резко оборвав движение, она остановилась — только сабли ещё дрожали в её руках, будто не хотели отпускать эту энергию. Она быстро, в нескольких фразах, пересказала Митхуну смысл песни на его родном языке — так, чтобы каждое слово ударило точно в цель.

— Я русская, — произнесла она, и в этих словах не было хвастовства — только констатация факта, тяжёлого и незыблемого, как гранитная плита. — А это значит, что во мне — кровь моих доблестных защитников Отечества. Тех, кто не сдаётся. Тем более — перед такими, как ты.

И, не давая ему времени на ответ, она показала танец его земного прототипа — движения были похожи, но в них не было той ярости, той внутренней пружины, что жила в её танце. Это было как зеркало, в котором отражался не герой, а его бледная тень.

— Ваш народ лучше всего умеет петь песни о любви вместе с танцами, — её голос звучал почти ласково, но в этой ласковости прятался острый край. — Куда вам против русских? — рассмеялась она, и смех её был звонким, как удар клинка о клинок.

Затем она показала ему фрагмент русского парада — не просто шествие, а демонстрацию силы, единства, непоколебимости: ровные ряды, синхронные движения, взгляд вперёд, сквозь время и пространство. Голограмма вспыхнула рядом с ней — яркая, объёмная, настолько реальная, что казалось, будто по площади маршируют настоящие солдаты, и воздух дрожит от их шагов.

Митхуна ещё сильнее прижало к ступеньке. Он смотрел на это, и в его глазах мелькнуло что;то похожее на страх — или на осознание собственной уязвимости. Он чуть не плакал — не от боли, а от этого внезапного, оглушающего понимания, что перед ним стоит не просто женщина с саблями, а живая история, которую не переписать и не стереть.

— Ну, прекрати, а то своего двойника всё больше напоминаешь, — наконец пробормотал он, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Смотри, какая толпа собралась — тебя за слабака примут. А оно тебе нужно?

— Нет, — автоматически ответил он, и в этом «нет» было столько усталости, что оно прозвучало почти как капитуляция.

— Вот и я так думаю, — она чуть смягчилась, но не настолько, чтобы он мог забыть, кто здесь только что диктовал условия. Протянув ему бутылку нектара, она кивнула: — Выпей. Успокойся.

Он взял бутылку дрожащими пальцами и сделал несколько больших глотков. Жидкость обожгла горло, но вместе с этим будто смыла часть напряжения, стёрла острые углы страха.

— А я поеду, — сказала она, убирая сабли в специальные крепления на поясе — те щёлкнули, вставая на место, с сухим, уверенным звуком. — Надо продать товары.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначительная. Потом она чуть наклонила голову, глядя на него уже не как на противника, а как на человека, которого можно попытаться понять.

— Кстати, не хочешь узнать о животном мире в вашем государстве? — спросила она уже спокойнее. — Чтоб ты не думал, что я вам враг. У вас тут такие существа, что любая легенда покажется бледной копией.

Митхун медленно кивнул, всё ещё пытаясь собрать мысли в кучу. В его глазах читалось: он только что увидел нечто, что не укладывалось в привычные рамки, и теперь отчаянно пытался найти в этом хоть какой;то порядок.

— А как? Твои телохранители компы заразили вирусом? Или ты хочешь сбросить мне на нейросеть какой;нибудь цифровой яд? — голос собеседника звучал с издёвкой, но в нём проскальзывала и тень тревоги — будто он сам не до конца верил в собственную браваду.

— Нет. — Я выдержала паузу, позволяя напряжению сгуститься, а потом медленно достала книгу. Её обложка мерцала приглушённым светом, словно впитала в себя отблески далёких звёзд. — Вот.

Он замер. Глаза расширились, пальцы невольно потянулись к страницам, но так и не коснулись — будто боялся, что реальность рассыплется от простого прикосновения. Он смотрел на виды животных, на причудливые иллюстрации, и шок постепенно вытеснял привычную самоуверенность.

— А бонусы за это есть? — наконец выдавил он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

— Лови. — Я кивнула, и в моём интерфейсе вспыхнуло уведомление: рейтинг поднялся на 15 баллов. Система признала ценность данных — ведь большая часть этих существ была неизвестна даже самым продвинутым базам. Тучи;осьминоги, чьи щупальца тянулись сквозь слои атмосферы, змей;червь, издававший звук, способный парализовать нервную систему за считаные секунды… Лисы с пятнистой шкурой, переливающейся всеми оттенками сумерек, кони с ветвистыми рогами, будто выросшими из самой земли.

— Вот и заработала такой не самый маленький рейтинг, — пробормотала я скорее себе, чем ему.

— Передай властям вашим данные, — снова заговорил он, уже без насмешки. — А вот книга — на продажу.

— Продай нашим государственным властям, — подхватил Митхун, появляясь рядом. В его голосе звучала деловая хватка, но взгляд оставался внимательным, цепким. — Хорошую цену получишь. Двадцать миллионов — достаточно?

Я на секунду задумалась, взвешивая варианты. Деньги были нужны не для роскоши, не для пустых трат.

— Ладно. Только что с ними делать? — спросила я, и тут же сама ответила: — Деньги мне не на свои нужды нужны. Хочу закупить оборудование для моего спроектированного и уже почти готового космического корабля, снаряды к нему. Для моего мира, для народа нашего. Ну и для путешествий в нашей Солнечной системе. Куда без этого?

Митхун усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли насмешки — скорее уважение к масштабу амбиций.

— Амбиции? Надеюсь, что нет, — тихо добавила я, но он лишь качнул головой.

— Придумаешь. Ты умная. — Он махнул в сторону улицы, где неоновые вывески сплетались в причудливый узор, а голографические проекции накладывались друг на друга, создавая иллюзию бесконечного движения. — Вот магазин, где можно приобрести многое. Я пойду с тобой, чтобы не обманули.

— Договорились. Вот такие отношения гораздо лучше, чем то, что сначала задумал, — признала я.

Митхун снова поморщился, будто воспоминание о прежних планах оставляло неприятный привкус.

— Ну, поехали. Покажи, где продать могу, — сказала я.

Он показал, где повернуть, и вскоре мы остановились около двухэтажного магазина, фасад которого переливался всеми оттенками синего и фиолетового, словно был соткан из ночного неба. Витрины мерцали, демонстрируя товары, которые казались одновременно древними и футуристичными.

Мы зашли внутрь — я, Митхун и один мой телохранитель. Пространство внутри оказалось гораздо больше, чем можно было предположить снаружи: высокие потолки терялись в полумраке, а стеллажи уходили куда;то вглубь, растворяясь в тенях.

— Макс! — позвал Митхун.

К нам выскочил владелец — мужчина с большим пузом, в дорогом, но слегка помятом костюме. Его лицо выражало смесь удивления и жадности — такое выражение бывает у тех, кто привык видеть редкие вещи, но всё ещё не может поверить в свою удачу.

— Принимай дорогую гостью! У неё эксклюзивные товары! — провозгласил Митхун. — Принимай, а я присмотрю.

Мои солдаты уже загрузили на платформы почти всё: меховые изделия — от жилетов до обуви, мясо той самой змеи, чья плоть, по слухам, могла усиливать нейронные связи, шкуру пятнистого лося, обработанную по древнему рецепту, резные изделия из сине;голубого дерева, некоторые из которых были инкрустированы небольшими светящимися кристаллами. Фонари и другие предметы, созданные из этих кристаллов, излучали мягкий, пульсирующий свет, будто в них билось собственное сердце.

Владелец Макс шокированно смотрел на предлагаемый товар, переводя взгляд с одного предмета на другой, словно пытался осознать масштаб происходящего.

— Это… это откуда? — выдохнул он, наконец.

— Из мест, о которых лучше не спрашивать вслух, — спокойно ответила я, чувствуя, как воздух в помещении становится тяжелее от напряжения и предвкушения сделки.

А тем временем Макс перестал всполошённо бегать, его суетливые движения вдруг оборвались, будто кто;то дёрнул невидимый рубильник. Он замер посреди зала, где под мерцающими голографическими вывесками теснились ящики с товарами, и выдохнул, словно сбрасывая напряжение.

— Дорогая, где раньше ты была? — в его голосе звенела смесь облегчения и жадности. — Товар такой, что пальчики, как говорится, оближешь. Качество — выше всяких похвал. Всё беру, даже мясо. Тебе товаром или деньгами?

И он опасливо покосился — сначала на Митхуна, которого я теперь мысленно называла главным из СБ, потом на моего невозмутимого телохранителя, чьи глаза за тёмными линзами визоров казались двумя бездонными провалами. В этом коротком взгляде читался не просто страх — в нём сквозила первобытная осторожность зверя, оценивающего силу стаи.

— Деньгами, — отрезала я, не сводя с него пристального взгляда. — Всё равно того, что мне нужно, у вас нет в ассортименте. Мне нужны специфические снаряды для космического корабля — он жизненно важен в нашем мире, для выживания моего народа.

Макс на мгновение застыл, будто переваривая услышанное, затем нервно дёрнул плечом и пробормотал:

— Тогда я сначала свяжусь с моим начальством. Сделка крупная. Сумма внушительная.

Снова покосившись на моих сопровождающих — так, словно боялся, что один резкий жест спровоцирует лавину, — он скрылся за массивной дверью кабинета. За полупрозрачной панелью мелькнули быстрые тени, забегали световые строки на голоэкранах, кто;то резко бросил пару фраз на незнакомом языке. Время будто растянулось, превратившись в тягучую смолу.

Вскоре Макс вышел — его походка стала чуть увереннее, но в глазах всё ещё плескалась тревога.

— Всё одобрено, — выпалил он, словно эти слова могли защитить его от любых последствий. — Один миллиард злотников.

Краем глаза я заметила, как у Митхуна едва заметно взметнулись брови — лишь на долю секунды, прежде чем он снова надел свою бесстрастную личину, словно натянул маску из полированного металла.

В тишине, нарушаемой лишь гулом городских потоков за стенами склада, тихо пиликнуло сообщение. Я скользнула взглядом по экрану браслета.

— Поступили, — констатировала я ровным голосом. — Сделка совершена.

Я уже повернулась, чтобы уйти, когда Макс вдруг окликнул:

— Постой… Ты ещё придёшь?

— Желание есть, — ответила я, чуть помедлив. — Но это как Богу будет угодно.

Он заметно расслабился, будто с его плеч свалился тяжёлый груз.

— Это хорошо, — выдохнул Макс, проводя ладонью по вспотевшему лбу. — Тебе за снарядами надо к продавцу из Дойче. У них ассортимент куда шире — разные типы снарядов, от кинетических до плазменных. Я дорогу покажу.

Митхун шагнул вперёд, его тень легла на пол, словно чёрная волна.

— Только ты точно не будешь использовать это в нашем мире? — голос Макса дрогнул, выдавая затаённый страх.

— Зачем мне это? — пожала я плечами. — Это у нас в государстве война. А тут, как сами видели — и в поселении, и здесь — у меня есть чем защищаться.

— Такой ответ более чем удовлетворяет меня, — произнёс Митхун низким, твёрдым голосом, чеканя каждое слово. Он уверенно прошёл по ступеням к моей машине, его силуэт чётко вырисовывался на фоне пульсирующего неонового хаоса города. Телохранитель последовал за ним — бесшумный, как тень, сливаясь с полумраком.

А город тем временем жил своей жизнью: над крышами скользили дроны, похожие на стальных стрекоз; в воздухе витал запах озона и горячего металла; неоновые потоки стекали по стенам зданий, словно жидкий свет, а где;то вдалеке вспыхивали и гасли голографические рекламы, обещая невозможное. Ю;Питер раскинулся передо мной, как гигантский живой организм — холодный, безжалостный, манящий и опасный одновременно.

Митхун стал показывать дорогу солдату, ведущему машину. Мы проехали красивое рукотворное озеро — его идеально ровная гладь казалась отлитой из жидкого серебра, а берега были выложены плитами из полупрозрачного камня, в толще которого мерцали тонкие золотые прожилки. Вокруг сидели люди, и среди них я не увидела ни одного одинокого. От дышащих молодостью парочек, что шептались, склонившись друг к другу, до добро улыбающихся более зрелых пар с бегающими вокруг детишками.

«Внуки», — с сердечным удовлетворением подумала я. — «Какая благодать!»

Нет одиноких, и сколько детей… А как аккуратно всё устроено: ни клочка бумаги, ни обронённой вещицы — никто не мусорит. Всё благолепно, всё дышит свежестью, будто сам воздух здесь был специально очищен и настоян на травах. Даже тени от деревьев ложились на дорожки с какой;то особенной, почти математической точностью.

— Мы приехали, — доложил солдат.

— Митхун, да я вас так называю — как актёра нашего мира, — обратилась я к спутнику. — Давайте покушаем. А то давно не ела. Да и вам подкрепиться стоит. Сколько времени прошло… Присаживайтесь. Солдаты нам накроют. Попробуйте блюда, и очень полезный чай.

— А нектар? — с лёгкой хитринкой спросил он.

— Будет! — рассмеялась я в ответ. — Успели оценить? Я собираюсь продать бальзам в какой;нибудь уютный ресторанчик. Только сначала проблему со снарядами решить необходимо.

Стол накрыли быстро, но без суеты — словно каждое движение слуг было отрепетировано до автоматизма. Плов с мясом источал пряный аромат, в котором угадывались нотки шафрана и ещё какой;то редкой специи; посоленный лосось с кольцами лука лежал на тарелке, будто драгоценность; пирог с яблоками и теми самыми синими ягодками манил золотистой корочкой, а лимонная цедра и изюм добавляли ему едва уловимой терпкости. Чай, кагор, освящённый батюшкой Иоанном, сироп мне, бальзам — Митхуну.

Он сначала неуверенно приступил к еде, будто опасался, что вкус окажется слишком резким или непривычным. Но уже через пару мгновений стал уплетать за обе щеки, время от времени кивая и издавая тихие звуки удовольствия. Я улыбалась, глядя на это, и тоже подкрепилась. Кагор добавила в чай — получился тёплый, чуть терпкий напиток, согревающий изнутри. Митхун не стал разбавлять. Бутылку кагора он быстро «приговорил», словно это был не благородный напиток, а обычная вода после долгого перехода.

После еды мы откинулись на спинки стульев, посидели немного, чтобы еда усвоилась, и снова ступили на плиты городских дорожек. Они слегка вибрировали под ногами — едва уловимо, будто город жил своей собственной, скрытой жизнью, и каждый шаг отзывался в его ритме.

Магазин был не столь большой, но его фасад переливался всеми оттенками синего и фиолетового, словно был покрыт тончайшей плёнкой, меняющей цвет в зависимости от угла зрения. Двери перед нами раскрылись бесшумно, заиграла мелодия — не обычная, а будто сотканная из хрустальных нот, каждая из которых зависала в воздухе на мгновение дольше, чем положено.

Немец натуральный вышел, и с высокомерным аристократизмом посмотрел на нас. Его движения были отточены, как у человека, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг него. Но, увидев Митхуна, телохранителей, сабли и кристалл;фонарь, он мгновенно изменился: спина чуть согнулась, взгляд стал мягче, а на губах появилась та самая вежливая улыбка, которая ничего не значит, но открывает любые двери.

Митхун ему объяснил, что меня интересует.

— Меня зовут Вольф, — произнёс хозяин магазина, слегка склонив голову. — Вы… — он с ожиданием посмотрел на меня.

— Анастасия, — ответила я спокойно, но в голосе прозвучала сталь.

— Вы, Анастасия, можете объяснить, какие снаряды вам нужны? — спросил он, уже не скрывая интереса.

— Это такие, у которых несколько ступеней, которые отделяются, тем самым ускоряя движение основной части, — пояснила я, стараясь говорить чётко и без лишних слов. — И чтобы она имела функцию захвата цели и маневрирования, чтобы летела не впустую.

— Это дорого, и для таких снарядов рейтинг важен, — заметил Вольф, чуть прищурившись.

— У неё достаточный рейтинг, — вмешался Митхун, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что спорить с ним никому бы не пришло в голову. — Как и денег.

— Сколько стоит такой снаряд, и у вас, Вольф, хватит их? Мне много надо, — продолжила я, не сводя с него взгляда.

— Пятьсот тысяч серебрушек, — ответил он после короткой паузы.

— А сколько можно приобрести на почти миллиард злотников? — уточнила я, наблюдая за его реакцией. — И я вижу, что вас кристаллы заинтересовали. В них огромное количество энергии. Могу несколько штук добавить.

Вольф на мгновение замер, его пальцы едва заметно дрогнули, будто он уже мысленно пересчитывал потенциальную прибыль.

— В таком случае даже вашей машины не хватит, — наконец произнёс он, слегка наклонив голову.

— Не волнуйтесь, — спокойно ответила я. — В пустыне нас бот ожидает. А это малое космическое судно.

— Тогда две тысячи снарядов — вам этого мало не будет? — предложил он, уже почти улыбаясь.

— Нет, такой корабль пока у меня собирают, и он такой один. Мало космических кораблей около нашей планеты, — пояснила я.

— Тогда вам надолго хватит, — заключил Вольф, и в его тоне прозвучало искреннее удовлетворение.

Я кивнула.

— Согласна с вами, Вольф, — сказала я, чуть смягчив голос.

Он аристократически поклонился и улыбнулся — на этот раз улыбка была почти настоящей.

— Давайте мне разрешение на посадку бота в городе, — продолжила я, переходя к главному. — Возить туда;сюда не получится — много времени уйдёт.

Вольф задумался всего на секунду, а затем снова поклонился — на этот раз чуть ниже.

— Разрешение будет готово через час, — пообещал он. — Городские службы уже уведомлены.

Я едва заметно кивнула, чувствуя, как в груди разгорается предвкушение. Дело двигалось.

Бот занял огромную площадь рядом с магазином — его массивный корпус будто поглощал свет, отбрасывая на брусчатку города чернильные, неровные тени. Помощники Вольфа и мои солдаты за несколько часов, двигаясь в чётком ритме, словно части единого механизма, погрузили специфический товар в контейнеры с герметичными замками и светящимися кодами доступа. Каждый контейнер щёлкал, фиксируясь в отсеках, — будто город сам запирался в ожидании бури.

Бот под управлением одного из солдат взлетел — с низким гулом, от которого дрогнула земля, а стёкла в ближайших витринах отозвались тонким звоном. Он завис на мгновение, будто прислушиваясь к ветру, и затем рванул вверх, пронзив пелену редких облаков. Через несколько минут он уже сел в другом месте пустыни — в бескрайнем, выжженном пространстве, где горизонт сливался с небом в единую серую линию. Об этом мне доложили по зашифрованному каналу: короткий сигнал, три точки, и голос в наушнике: «Груз на месте. Всё чисто».

— А теперь в магазин, где продаются накидки с капюшоном с функцией защиты и включения невидимого режима. Это хотя бы для некоторых бойцов, — сказала я, поправляя ремень кобуры.

— Никуда идти не надо. У меня есть, — спокойно ответил торговец, едва заметно улыбнувшись. Его пальцы скользнули по сенсорной панели стола, и перед нами всплыла голограмма: ряды накидок, мерцающих приглушённым светом. — Тысяч пятьдесят таких накидок с защитным режимом и функцией перемены цвета, климат-контролем и, конечно, функцией невидимости — вам хватит? В наборе батареи, которые можно и зарядить, и просто поменять. Есть и включение в режим скафа для химзащиты. Вам подойдут такие наборы?

— Это не мне, я себе и сама пошить могу, — я слегка качнула головой. — А для бойцов с нашей Земли — это будет им сюрприз. Договор?

— Договор, — он осторожно пожал руку. Его ладонь была твёрдой, почти каменной. — Перевод получен. Буду рад вашему приходу. Не забудьте, прошу вас, посетить мой скромный магазин.

— Благодарю, надеюсь, получится, — кивнула я.

Мы вышли, и я глубоко вдохнула — воздух здесь был другим: благоуханный, свежий, чистый, незагазованный, будто его пропустили сквозь невидимые фильтры самой планеты. Он пах озоном, солью и чем-то неуловимо древним — как запах старых книг, в которых спрятаны забытые миры.

— Митхун, а вы знаете, как можно очистить загазованный и загаженный выбросами воздух? Это какое-то устройство необходимо? — спросила я, глядя, как над крышами домов медленно кружат дроны-уборщики, похожие на металлических стрекоз.

— Устройство для терраформирования планеты, — Митхун слегка нахмурился, будто вспоминая что-то неприятное. — Оно стоит очень дорого и доступно только для корпорации, которая найденную планету преобразует, чтобы там можно было заселить колонистов. Вы одна не сможете купить.

— Жаль, конечно, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на тоску.

— А что у вас такая проблема? Судя по вашей машине — у вас не должно быть таких проблем. И разве производства у вас на Земле, а не в космическом пространстве?

И мне пришлось немного рассказать о машинах и предприятиях, о том, как на моей планете воздух стал густым от выхлопов, как небо затянуло плёнкой смога, сквозь которую едва пробивались звёзды. Я говорила обрывками, без лишних деталей, но Митхун слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда кивая.

Он удивился, когда я упомянула место между мирами, где я и живущие там люди создаём разные товары и работаем над полезными для здоровья продуктами, обучаемся и на практике закрепляем знания — это усиливало нейронные соединения между разными областями мозга, словно каждый выученный урок стягивал невидимые нити внутри нас.

— Вот оттуда к нам в мир и собираюсь космический линкор-дредноут выпустить, — добавила я, глядя прямо ему в глаза. — А у нас на планете таких нет технологий. Я сама несколько лет проходила обучение.

Я закончила разговор, не чувствуя страха. Хоть следи, всё равно никто без моего согласия не сможет войти, — добавила я, и в этих словах прозвучала не бравада, а холодная уверенность.

Митхун растерянно слушал, будто пытался сложить в голове разрозненные кусочки мозаики, но они никак не хотели совпадать.

— А теперь в ресторанчик. Он рядом? Может, пройдёмся? — предложила я, меняя тему, чтобы дать ему время переварить услышанное.

Мы пошли, и машина медленно поехала за нами, её колёса почти бесшумно скользили по мостовой, словно она плыла над землёй.

Город вокруг жил своей жизнью, переливаясь неоновыми огнями и тенями. Необычные фонари с большими бабочками, светящимися, словно присевшими по краям столба, отбрасывали на стены причудливые узоры. На различных высотах висели шары-светильники на свисающих со столбов, словно ветках, — они медленно вращались, меняя оттенки от глубокого синего до тёплого янтарного.

Но больше всего меня поразило другое: белоснежные кони с ветвистыми рогами, будто сошедшие со страниц древних легенд, везли кареты-машины из современных материалов. Некоторые были спереди на более низких колёсах, сзади приподняты, с занавесками, за которыми мерцал свет и тихо играла музыка. Другие — больше размером, с 3D-рисунком и покраской, когда один цвет плавно перетекал в другой, создавая иллюзию движения даже в покое.

Я увидела и карету-мобиль в виде лебедя — золотистого, переходящего в белый цвет, с тонкими линиями, напоминающими перья. «Такую можно и для венчания создать», — подумалось мне, и на мгновение я представила, как по улицам этого города едет свадебная процессия, а воздух звенит от смеха и музыки.

Много было красот и пьянящего воздуха в Ю;Питере — он кружил голову, как хорошее вино, и заставлял сердце биться чуть быстрее.

Вскоре мы дошли до ресторанчика «Пиратский». Своим названием он не внушал доверия: вывеска скрипела на ветру, а тёмные окна казались пустыми глазницами. Но Митхун успокоил:

— Обычно там прилично. Редки драки. Таких быстро забирают посидеть и подумать над бренностью бытия.

Тут Митхун попрощался со мной, попросив совсем не оставлять, а наведываться к ним, сказав, что его ещё на службе ждут дела.

— А сюда — тут, возможно, и через пять минут после отбытия вернуться. Подумайте, — добавила я, слегка улыбнувшись.

Он кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на решимость, и он ушёл, растворяясь в потоке огней и теней, словно сам стал частью этого фантастического города.

В ресторанчике было многолюдно, но среди суеты виднелись и свободные столы — словно островки тишины в бурлящем потоке. Новые чистые скатерти, будто только что сотканные из лунного света, мягко струились по столешницам. Мебель, выточенная из тёмного дерева с инкрустацией из светящихся волокон, казалась одновременно старинной и футуристичной — будто её перенесли из другого века. В воздухе витал тонкий аромат пряностей и озона, а лёгкая музыка, льющаяся из скрытых динамиков, сплеталась с приглушёнными голосами, создавая странный, почти гипнотический ритм.

Когда я вошла вместе с телохранителем, воцарилось молчание — не просто пауза в разговорах, а будто сам воздух застыл. Головы поворачивались медленно, как у кукол на шарнирах: кто-то замер с поднятой кружкой, кто-то — с вилкой на полпути ко рту. В этом мгновении было что-то от замедленной съёмки в лучших сценах «Матрицы»: мир на долю секунды потерял инерцию, чтобы заметить меня.

— Ну и как зовут ту, что всё СБ перевернула вверх дном, сумела избежать закабалить себя и, главное… — бармен поднял палец, и в этом жесте было столько театральности, что он на миг стал похож на ведущего подпольного аукциона. — …начальник тебя, как простой служащий, сопровождал везде?!

Я в ответ только широко улыбнулась — спокойно, без вызова, но так, что в этой улыбке читалась целая история.

— Анастасия, — просто ответила я.— А закабалить русскую — не так уж и просто.

— Ты — человек, а что означает «русская»? В нашем мире много национальностей…

Я чуть наклонила голову, подбирая слова так, чтобы они звучали не как проповедь, а как откровение.

— Для меня «русский» — это не про кровь. Это про то, что внутри несёт человек. Если совпадают ценности. Какая бы национальность ни была, но если он — носитель веры, мужества отдать жизнь за нашу родину, если он разделяет наши ценности не просто на словах, но и делом, если он, не боясь, противостоит извращениям, насилию над маленькими девочками и мальчиками…

При этих словах лицо пирата изменилось: черты заострились, в глазах вспыхнул тёмный огонь. Он вдруг стал пугающе похож на того самого пирата из старинных легенд — и длинные волосы, небрежно схваченные кожаным шнурком, только подчёркивали это сходство. Даже шрам над бровью будто стал глубже, резче, словно сама реальность подстроилась под этот образ.

Зал молчал. Тишина стала плотной, почти осязаемой — её можно было резать ножом.

— Я что сюда пришла… — начала было я, но он перебил, голос его звучал хрипло, будто прорвался сквозь годы молчания:

— Это в вашем мире?

— Да. И они снова напали на русских. Я здесь, чтобы попытаться им помочь.

— А нас примешь?

— Конечно, если вы сами не против. Только надо быстро собраться.

— Как, на Земле снова война? — вопрос был задан по-русски, и от этого простого, родного слова в груди что-то дрогнуло.

— Артур? — не веря своим ушам, спросила я.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он с подозрением, и в его взгляде мелькнуло что;то, чего я раньше не замечала, — усталость, смешанная с надеждой.

— Услышала. А имя-то земное. Вот и догадалась.

Он чуть расслабился, но только на мгновение.

— Ты могла бы спеть песни те? Которые ты пела возле СБ.

И я запела. Голос мой взмыл вверх, чистый и сильный, будто не принадлежал мне, а был послан откуда-то извне. «Русский», «Ты меня не бойся», снова — танец казачки молодой, стремительный, огненный, с резкими поворотами и взмахами рук, словно я рассекала воздух саблей. А потом — «Улетай на крыльях ветра»: мелодия, в которой слышался и ветер степей, и шёпот древних лесов, и крик орла над горами.

Люди смотрели, не моргая. Они не понимали слов, но чувствовали смысл — он проникал глубже языка, прямо в сердце. Их лица становились светлее, будто с них смывало пыль долгих лет.

Вместе с Артуром мы стали объяснять: не просто переводить слова, а раскрывать за ними целые миры — истории, традиции, боль и гордость, которые жили в этих песнях. И чем больше мы говорили, тем ближе становились эти чужие люди, тем тоньше становилась граница между «нами» и «ими».

— Я к вам вот по какому поводу, — присела я около стойки бармена, и даже этот жест получился плавным, как движение танцовщицы. — Вам принесла попробовать бальзам-нектар. Он не просто лечит — он возвращает силы, ускоряет регенерацию тканей, помогает телу вспомнить, каким оно должно быть. Именно он помог Митхуну, когда казалось, что уже ничего не поможет.

— Кому? Кому? — Артур чуть не подавился, и в его голосе прозвучало такое искреннее недоумение, что я не смогла сдержать улыбку.

— Митхуну. Ну, начальнику СБ.

Артём, стоявший рядом, расхохотался — громко, от души, так, что даже лампы под потолком будто задрожали.

— А ты разве не заметил его сходства с индийским актёром? Вот и окрестила его Митхуном.

И весь зал смеялся, до колик в животе, до слёз, которые катились по щекам, смывая тяжесть последних дней.

Я развернула экран, и он послушно вспыхнул, показывая кадры из «Танцора диско».

— Да, словно братья родные! — выкрикнул кто-то из зала.

— А чего он всё поёт и танцует? Да и меча нет!

— У индусов — меч? Нет, у нас на Земле такого не видела. А он, ваш Митхун… — в зале снова раздался смех, и на этот раз он звучал уже не как реакция на шутку, а как освобождение.

— …а он чего меч носит? Им он даже воспользоваться не смог!

— Да, вопль его мы все слышали.

— Это не из-за меня. Просто рядом был лев с лазерным взглядом — он поражает врагов и нападающих одним только взглядом. Сейчас он в машине.

На этих словах в зале повисла новая тишина — уже не напряжённая, а зачарованная.

— Вот, попробуйте, — я протянула бутылочки с бальзамом Артуру и бармену, а себе налила из термоса чай и взяла небольшую бутылочку с сиропом.

Увидев их удивлённые взгляды, я спокойно пояснила:

— Чай — для меня. Сироп — тоже. А бальзам — подарок.

Они захотели тоже этим угоститься. И, откинувшись на спинки кресел, разомлели — будто с плеч свалились годы усталости.

Лицо бармена, который повидал многое на своём веку, прямо на глазах разгладилось: глубокие морщины стали едва заметными, шрамы — будто поблекли, словно их стёрли ластиком. Мы с Артуром смотрели на него, не скрывая изумления.

— Что? — бармен поймал своё отражение в экране, который вдруг послушно превратился в зеркало. — Да не может такого быть! Что это? Продашь чай, сироп и нектар мне?

— Только бальзам привезла. Чай и сироп — только для себя.

— Восемьсот литров продашь? — выпалил он, и в его глазах загорелся тот самый азарт, который бывает у людей, когда они видят нечто по настоящему ценное.

— Сколько? За какую цену?

— Два злотника за литр. Но можно договориться о скидке, если возьмёте сразу весь объём.

— Беру! Когда можно забрать?

— Когда договоримся о том, что вы реально согласны перейти в наш мир. Или вы просто так сказали?

— Анастасия, мы за слова свои отвечаем. Вряд ли все согласятся… Но отряд наберётся.

Зал наполнился утвердительными выкриками, гулом голосов, в котором слышались и сомнение, и азарт, и готовность рискнуть.

— А вот перевод поступил, — я достала небольшой чип и положила его на стойку. — На нём — все условия, координаты точки сбора, инструкции по переходу. И время: через сорок восемь часов. Нужно быть готовыми.

Большие контейнеры уже ждали на окраине города — их металлические бока тускло поблескивали в свете неоновых вывесок, похожих на застывшие молнии. Город вокруг жил своей жизнью: по улицам скользили гравикары, в воздухе мерцали голографические объявления, а над крышами висели полупрозрачные купола, защищающие от ядовитого дождя. Всё это было одновременно чужим и странно родным — как сон, в который хочется верить.

Артур посмотрел на чип, потом на меня.

— Мы пойдём с тобой, Анастасия.

И в этот момент я поняла: битва только начинается.

5 глава.

В поселении охотников и рыболовов тоже была собрана группа мужчин и их взрослых сыновей — крепкие, жилистые, с привычкой к суровой жизни: на плечах — потёртые меховые накидки, в руках — не только привычные АК и ножи, но и уже присмотренные образцы нового оружия, будто они заранее чувствовали: грядут иные битвы. Были и женщины из «прекрасной половины» — не просто хранительницы очага, а часть единого механизма выживания: одни склонялись над ранеными, чьи бинты уже пахли не травами, а стерильным антисептиком из будущих времён; другие у котлов ловко управлялись с посудой, совмещая вековые приёмы готовки с чем-то новым, едва уловимо «чужим» по запаху; третьи сортировали ткани и меха — словно предчувствовали, что скоро им предстоит шить не простые рубахи, а боевую форму.

Все они были под руководством Влада — человека с лицом, выдубленным ветрами и морозами, но с глазами, в которых уже мерцал расчёт будущего. Рядом с ним стоял Валентин — молчаливый, собранный, будто уже примерял на себя роль снайпера, оценивая расстояния и укрытия одним беглым взглядом.

— Влад, не собирайте вещи, — прозвучал голос, ровный и властный, будто высеченный из металла. — Всё новое и более подходящее получите. Но сначала — в мир переходный. Там вы получите всё необходимое, в том числе и оружие. Немного поучиться придётся — пользоваться всем этим. Да и вам закачают русский язык. Валентин, а тебе нейросеть — потом, после вашего вмешательства. Договорились? И всем желающим нейросеть — уже позже. Так, собрались? Скоро вы совсем русскими станете…

Городок тем временем гудел, как оживший улей, только вместо мёда здесь ковали силу. Собралась группа отличных снайперов — с холодными, сосредоточенными лицами, будто уже видели цели сквозь оптику; десантников — плотных, пружинистых, с привычкой падать и тут же вставать; разведчиков — тихих, незаметных, умеющих сливаться с тенью. Сестры милосердия двигались между ними, быстрые и точные, как хирурги на поле боя.

Над площадью дрожала полупрозрачная голограмма: святой император, строгий и величественный, усаживал людей к подготовленным приборам для быстрого обучения русскому и тому суррогату, который укронацисты называли украинским языком. Тонкие световые нити тянулись от аппаратов к вискам добровольцев, и в эти мгновения в их сознание втекали не просто слова и грамматика — а целые пласты культуры, смыслы, интонации. В людей вкачали и произведения русских классиков, чтобы знали правильный язык, чтобы чувствовали его тяжесть и полёт, чтобы каждое слово становилось щитом и мечом.

Формы шили во всех домах, и это было похоже на ритуал: иглы мелькали в полумраке, ткани ложились слоями, будто бронируя души вместе с телами. В каждом стежке чувствовалась спешка и торжественность — как будто сам воздух стал плотнее от грядущих событий.

Космический корабль «Россия» был готов — огромный, угловато-изящный, словно высеченный из ночного неба. Его обводы мерцали тусклым металлом, а вдоль бортов тянулись ряды огней, похожих на звёзды, упавшие на корпус. Особенно торжественным выглядел зал для встреч: высокие своды, инкрустированные светящимися панелями, создавали иллюзию бесконечного пространства: в центре возвышался пьедестал с голографическим гербом, пульсирующим в такт невидимому ритму корабля. Здесь собирались командиры, здесь принимались решения, от которых зависели судьбы миров — и сейчас зал ждал лишь одного: команды к старту.

6 глава.

Настал день, которого я ждала столько времени — день, когда тонкая грань между мирами дрогнула и дала трещину. Корабль вышел над землёй, словно из самого воздуха: сначала — лёгкое мерцание, будто горизонт поплыл в знойном мареве, а потом из ниоткуда проступила исполинская тень. Спутники заметили, и пошла информационная волна — сначала сдержанные отчёты, потом тревожные сводки, а следом — панические заголовки. Особенно всполошило всех, когда на экранах, на корпусе пятикилометрового корабля, увидели чёткие символы России и одноимённое название, сияющее холодным светом. Он медленно достиг того места, где шли бои, и завис, не нарушая тишины, но меняя само ощущение пространства вокруг. В других странах поднялась паника, ленты новостей захлебнулись от противоречивых версий, а здесь, на земле, всё было иначе — здесь каждый звук имел вес, а каждое движение могло стать последним.

А тем временем на земле, в зоне СВО — а как по мне, настоящей войне между нами и марионетками в руках невидимого врага, — жизнь текла по своим жёстким законам. Где-то около Донецка воздух был густым от запаха гари, пыли и металла, а небо казалось натянутым до предела, словно вот-вот лопнет от напряжения. Истребитель в разведывательной версии висел невидимо надо мной и большой группой собравшихся людей, в том числе бойцов. Его не было видно, но я чувствовала его присутствие — холодное, расчётливое, как взгляд хищника. У многих из собравшихся висели ордена — потёртые, с потемневшими от времени лентами, но от этого ещё более значимые. Они не носили их напоказ, но и не прятали: это была их история, выстраданная и оплаченная дорогой ценой.

На улице, у современной полевой кухни, творил свои кулинарные шедевры повар Максим. Кухня выглядела как сплав технологий и простоты: гладкие металлические поверхности, компактные модули, работающие от переносных генераторов, и при этом — настоящий очаг, над которым витал густой, согревающий аромат. Максим снова, как когда-то, готовил борщ из лосося — постный, но такой, что запах его пробивался сквозь все остальные запахи войны и заставлял на мгновение забыть о холоде и усталости. Он двигался уверенно, привычно, будто и не было этих лет, будто он всё так же стоял у плиты в своей студии на канале «СПАС», а не здесь, на границе жизни и смерти.

— А мне, уважаемый Максим, можно такой борщ попробовать?

— Конечно, — он быстро окинул взглядом мою машину-вагон, словно оценивая, сколько ещё ртов предстоит накормить. — Ангела за трапезой!

— Невидимо предстоит, — ответила я.

— И их тоже пригласи, — кивнул Максим на большую группу, вышедшую из «вагончика».

— С благодарностью примем, уважаемый шеф-повар, — на чистейшем русском ответили из группы, и в этом ответе было столько тепла, что оно на мгновение растопило ледяную корку напряжения.

Максим удивлённо поднял бровь, продолжая готовить, и с интересом смотрел на прибывших со мной. Его взгляд был цепким, внимательным — он замечал всё: и то, как люди держатся, и как смотрят, и даже то, как дышат.

— Бойцы, так вы на передовую?

— Сначала здесь. Хочу выступить перед бойцами и приехавшими.

— Так, значит, я вижу перед собой певицу? — бросая рыбу в уже почти готовый борщ, спросил Максим Сырников.

— В какой-то степени. Петь и станцевать могу.

Максим отвлекся на секунду, будто пытаясь совместить в голове два несовместимых образа: эту женщину, стоящую посреди войны, и ту, что когда-то улыбалась с экранов, рассказывая о рецептах и тепле домашнего очага. Потом он снова вернулся к борщу, но взгляд его то и дело возвращался к нам.

Он стал звать всех попробовать приготовленное. Среди бойцов я заметила очень молодого парня — он смотрел в камеру, снимавшую нас, каким-то подавленным, словно потерявшим всякую надежду взглядом. В нём не было злости или отчаяния — только тихая, выжженная усталость, будто он уже смирился с тем, что впереди нет ничего, кроме бесконечного повторения одних и тех же дней. Я не стала подходить, чтобы спросить имя, но запомнила его лицо. Бог Сам знает, как его звать, а мне достаточно было просто увидеть эту тень в его глазах и пообещать себе, что сделаю всё, чтобы она хотя бы на мгновение рассеялась.

От еды никто из прибывших со мной не отказался. Все ели с большим аппетитом, и в эти минуты на лицах людей проступало что-то давно забытое — спокойствие, ощущение, что о них кто-то заботится, что они не одни. Я мысленно просила Божию Матерь, чтобы Бог по Её всемощным молитвам покрыл нас, чтобы дроны или какой-нибудь вражеский снаряд не смог повредить нам. Пусть хоть на эти полчаса небо будет мирным, а воздух — чистым.

Насытившись и попив душистого чая, заваренного на травах, я вновь и вновь ловила на себе, на отряде со мной, на машине любопытные взгляды. Особенно внимательно смотрел Максим — весёлый в общении, но не балагур, а когда нужно — умеющий молчать.

И я громко, чтобы люди на улице все услышали, сказала:

— Не бойтесь, нас покрывает покров Всевышнего, и совсем немного прикрывает космический корабль.

Люди невольно засмеялись — нервный, облегчённый смех, который всегда рождается там, где напряжение достигает предела. Все, кроме тех, кто был в моей группе: они знали, что это не шутка. Влад с Валентином подошли ко мне и с удивлением спросили о причине веселья.

— Всё дело в том, что на Земле нет таких пока технологий. Вот они и приняли всё за шутку, — тихо ответила я и вновь увидела, как Максим снова кинул заинтересованный взгляд в нашу сторону.

— Так значит, мы имеем дело с космической принцессой или гостьей из будущего? — весело спросил Максим, но в его голосе уже не было прежнего легкомыслия — теперь в нём слышалось искреннее любопытство.

— Так точно. И то, и другое.

И опять негромко засмеялись бойцы — даже тот молодой парень, на которого я обратила внимание. И теперь в его взгляде что-то изменилось: тень усталости не исчезла, но в ней появилась искорка, словно кто-то зажёг внутри него маленький, но упрямый огонёк надежды.

«Надежда просыпается», — с удовлетворением подумала я.

А вслух сказала:

— Мне пора. На выступление.

— Смотри, никого не задень лазерными мечами, — улыбнулся Максим. Люди уже похватались за животы, смех снова прокатился по площадке, и на секунду стало легче дышать.

— У меня не мечи, а казацкие сабли. Постараюсь никого не покалечить.

— Хорошо, посмотрим, — весело сказал Максим, продолжая насыпать и раздавать приготовленное, и в этот момент он был не просто поваром, а тем самым человеком, который умеет согревать не только едой, но и словом, и улыбкой, и верой в то, что даже здесь, на краю мира, можно найти что-то хорошее.

 Владимир и Валентин с другими охотниками летели в истребителе. Они будут за снайперов. Женщины были в отдельном отсеке - их подготовили, как сестер милосердия. Помогут во врачебной части помогать, а для кого - использовать полевые автоматические аптечки, давая регенерирующее питье. Работы им прилежной предстоит много. Как и мне.

Я вошла в здание — и тут меня накрыло. Нет, не страх перед людьми и камерами сковывал грудь, а тяжесть ожидания, копившаяся столько дней, недель… Сама не знаю, сколько времени прошло в этой бесконечной подготовке. Просто вдруг поняла, перед кем мне придётся выступать.

В зале сидели израненные — не все телом, а душой. В их взглядах застыла близость смерти в самом разном её обличье: в грохоте разрывов, в тишине после боя, в глазах товарищей, которые уже не вернутся. Эти люди фальшь чувствуют кожей, за версту чуют любую неискренность. Мне стало больно до спазма в горле, чуть не заплакала — но я уже разучилась проливать слёзы: они будто высохли где-то между переездами и бессонными ночами. Встряхнулась, расправила плечи и подошла к какому-то человеку в пятнистой куртке с нашивками:

— Подскажите, куда мне идти? Где те, кто приехал сюда выступать?

Он кивнул в сторону коридора, где мелькали силуэты, и, не задерживаясь, пошёл дальше по своим делам. Мимоходом я заметила в толпе знакомое лицо — бывшего юриста Павла Астахова. «Слава Богу, не узнаёт», — мелькнуло в голове, и я ускорила шаг.

Там, в гримёрке, пахло пылью и чаем из термосов. Стены были заклеены картами и листками с пометками, а на столе лежал раскрытый блокнот с торопливыми записями. Ко мне подошли и уточнили насчёт выступления. Я рассказала, какие песни собираюсь спеть, и твёрдо добавила:

— Мелодии будут с моего устройства.

Такой ответ, кажется, даже обрадовал слушавшую женщину: она едва заметно кивнула, будто оценила эту самостоятельность, и отошла, чтобы заняться другими делами.

И вот настало время. Перед выходом я успела заметить девочку без кистей рук — она стояла у стены, крепко прижимая к груди свёрнутый в трубку лист. Когда наши взгляды встретились, она протянула мне портрет Бориса Корчевникова, нарисованный, видимо, одной рукой, с той особенной старательностью, когда каждый штрих даётся усилием всей души.

Люди и бойцы в зале молчали. Ни перешёптываний, ни шорохов — только тяжёлое, собранное молчание тех, кто привык прислушиваться к каждому звуку. Потом зааплодировали — не бурно, не восторженно, а сдержанно, по-мужски, но от этого аплодисменты звучали ещё весомее.

Я вся отдалась танцу, который стал для меня молитвой к Богу. Движения рождались сами, будто не я вела их, а что-то большее двигало моими руками и ногами. А весь зал был наполнен мелодией, проникавшей под кожу, в самую глубь уставших сердец.

Добавила песню Виктора Цоя про то, что между небом и землёй война, — и в зале будто стало тише, хотя музыка звучала громко. Песни «Русский» и казачья с танцем с саблями тоже произвели впечатление: в них была и сила, и горечь, и надежда — всё то, что эти люди знали не понаслышке.

Поклонилась. Без пафоса, просто склонила голову в знак уважения к тем, кто сидел в зале. И поспешила выйти: пора на передовую.

Батюшка Иоанн тоже был среди слушающих. Он сидел в первом ряду, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно, без суеты. После выступления он подошёл ко мне, смиренно улыбнулся и сказал:

— Помочь бойцам — дело праведное. Я тоже поеду. Буду крестить, духовную помощь оказывать, укреплять души и верующих, и тех, кто пока только ищет дорогу к вере.

Я не стала отговаривать — да и не нужно было. Его решение было твёрдым, как шаг солдата.

При нашем с батюшкой выходе меня окликнули:

— Анастасия, а не могли бы вы довести до одной военной части протоиерея Игоря Фомина?

— Конечно, в чём проблема? — ответила я, уже представляя маршрут и возможные риски.

Мне, словно маленькой, терпеливо и по пунктам объяснили, почему дорога стала такой опасной: FPV;дроны летают часто и низко, их рои висят в воздухе, как злые осы. Недавно они сожгли храмовый комплекс «Новый Иерусалим» около Белграда — и своими частыми нападениями не давали погасить пожар: едва подступали пожарные, как снова начинались атаки.

— Эта машина создана по новейшим разработкам, — уверяла я. — Батюшка Игорь сам увидит: дроны не смогут даже долететь.

Было видно, что мне не до конца верят: в глазах собеседника читалась привычная осторожность человека, который слишком часто сталкивался с тем, как хорошие планы рушатся от одной случайной пули или осколка. Но когда машина приподнялась, мягко гудя двигателями, и дверь зафиксировалась наверху, а из неё до земли протянулась лестница с антискользящим покрытием, удивлённо взметнулись брови не только у того мужчины, но и у всех, кто оказался рядом. В этом движении было что;то почти детское — удивление перед тем, что кажется невозможным, но вдруг становится реальностью.

— Значит, то, что кажется невозможным — возможно, — прошептал кто;то рядом.

Неподалёку стояла женщина в полуоборванной одежде, с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором усталость боролась с надеждой.

— А ты, Анастасия, можешь довести солдатикам то, что мы приготовили? — спросила она, и голос её дрогнул.

Вместо ответа я тихо спросила:

— Дети есть?

Она как;то растерялась, будто этот простой вопрос застал её врасплох, и прошептала:

— Трое. Один восьмилетний, а девочки — пять и три года.

Я в гарнитуру коротко проговорила, что надо вынести. Через пару минут рядом поставили контейнер: в нём была одежда, большой набор продуктов, чай, сироп и самое необходимое из бытового.

Женщина расплакалась и ничего ответить не смогла. А мне этого и не надо было. Разве это я помогла? Разве мне самой этого не было дано?

— Ну, не плачь, — я приобняла её, чувствуя, как дрожит её худенькое тело. — Сколько тебе?

— Тридцать три года, — выдавила она, продолжая всхлипывать. От слёз нос покраснел, губы дрожали, а в глазах стояла такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд.

— Ты верующая?

— В храме давно не была, но, конечно, верю и как могу молюсь.

— Вот и поблагодари Господа. Это Он через людей тебе и детишкам твоим помогает.

А я торопилась — время не ждало.

— Давай то, что хотела передать, — поторопила я мягко, но настойчиво.

Загрузившись, я ещё немного постояла около машины и через гарнитуру передала солдату приказ:

— Начинайте полёт вместе с машиной и сбивайте дроны.

Говорила обычно, не тихо, и заметила, как взметнулись глаза Максима Сырникова:

— Значит, точно космическая принцесса.

— Разве что совсем чуть;чуть, — улыбнулась я в ответ, стараясь спрятать за этой улыбкой всю тяжесть предстоящей дороги.

— Стартуем! — скомандовала я, когда за мной закрылась дверь.

Внутри машины пахло металлом и озоном, а приглушённый гул двигателей напоминал ровное биение огромного сердца. Батюшка Игорь был немного взволнован: он сжимал и разжимал пальцы, будто привыкая к непривычной обстановке. Но рядом сидел отец Иоанн, и его мирное расположение, светлый и добрый взгляд успокаивающе действовали на всех.

Владимир и Валентин с другими охотниками летели в истребителе — они будут работать как снайперы, прикрывая с воздуха и отслеживая угрозы, которые не видны с земли.

Машина плавно поднялась, и город внизу стал уменьшаться, превращаясь в мозаику крыш, дорог и крошечных фигурок людей, каждый из которых нёс свою боль и свою надежду. Впереди была дорога, полная опасностей, но сейчас, в эту минуту, я чувствовала странное спокойствие: мы делали то, что должны были сделать. Валентин и Владимир - за снайперов в этой зоне битвы. Женщины из поселения охотников - сестры милосердия и еще чем помочь бойцам.



7 глава.

Всё, слава Богу, пошло примерно так, как и ожидалось — словно сама судьба расставила фигуры на доске, и теперь оставалось лишь сделать решающий ход.

Сначала — водосвятный молебен пред мироточивой иконой «Умягчение злых сердец». Капли маслянистой влаги, будто слёзы, медленно стекали по тёмному лику Богородицы, собираясь в крошечные лужицы на бархатной пелене. Воздух был густ от запаха ладана и сырой земли, а тишина — такая плотная, что каждый вздох отдавался в груди. Батюшка Иоанн бодро подключился: голос его, низкий и уверенный, звенел над притихшей толпой, перекрывая даже отдалённый гул далёких разрывов. Молебен, таинства крещения, соборования — везде он поспевал с батюшкой Игорем, будто не знал усталости, только время от времени вытирал рукавом выступившую на лбу испарину.

Женщины помогали раненым и заболевшим: перевязывали, поили горячим чаем из термосов, шептали слова утешения, а если слов не хватало — просто держали за руку. В их движениях была особая, выверенная годами забота: ни лишней суеты, ни дрожи в пальцах, только твёрдость и тепло.

Потом мои солдаты быстро, но без суеты разгрузили приготовленное для бойцов. Коробки, ящики, чехлы — всё это с глухим стуком опускалось на влажную от утренней росы траву. Особенно их поразила накидка с функцией невидимости.

— Новейшие разработки, и вы первые здесь попробуете. А так они уже испытаны, — сказала я, разворачивая ткань, которая казалась почти невесомой, будто сотканной из сумерек.

Бойцы переглянулись: в глазах одних — недоверие, в других — азарт, в третьих — усталость, которую не скроешь даже под маской бравады.

— Выйди сюда, — показала я на крепкого бойца с лицом, обветренным до коричневой корочки, с глубокими морщинами у глаз, словно он всю жизнь щурился от ветра и солнца.

— Хочешь попробовать или боишься?

— А чего бояться? — он легко накинул накидку, будто это был обычный плащ, и даже усмехнулся, будто всё это — какая-то шутка.

Я протянула ему пояс — тяжёлый, с батареей и комплектом батарей в кармашках, прошитых прочной нитью. Он браво нацепил его, щёлкнул пряжкой, и этот звук прозвучал неожиданно громко в притихшей полянке.

— А теперь накинь капюшон и нажми на загоревшуюся кнопку, — спокойно сказала я.

И на глазах у всех он исчез. Не растаял, не расплылся, а именно пропал — будто кто-то стёр его ластиком с холста реальности. На том месте, где он стоял, осталась только едва заметная рябь в воздухе, как над горячим асфальтом в полдень.

Я в своей одежде тоже исчезла. Тишина на полянке стала звенящей, почти осязаемой.

— Видите нас? — мой голос прозвучал будто ниоткуда.

Тишина ответила мне. Потом я первая появилась на глаза — медленно, словно выныривая из воды.

— Снова нажми на ту же кнопку, — сказала я бойцу.

И он снова возник — будто шагнул из тени. На лицах бойцов застыло изумление: кто-то приоткрыл рот, кто-то машинально перекрестился, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам.

— Казак? — не спросила, а скорее утвердительно сказала я, вглядываясь в его лицо, в эту упрямую линию подбородка, в глаза, в которых читалась готовность к любому приказу.

Он браво кивнул, и в этом движении было столько внутренней силы, что даже воздух вокруг будто стал плотнее.

— Где, покажите на карте, оккупанты, фашисты находятся?

Мне указали — пальцем ткнули в точку на потрёпанной, в пятнах грязи и кофе, карте. Я быстро переслала данные на истребитель, который невидимо снова завис над нами — его не было видно, но я чувствовала его присутствие, как чувствуешь взгляд со спины. Передала, чтобы парализовали их. Послала фото: вот так выглядят наши, а вот — оккупанты. И добавила, что они, как щит, могут использовать даже детей. И последних надо невидимо оттуда переместить.

Скоро всё было исполнено.

Сначала охотники из вольного поселения, мастерски двигаясь в невидимости, убили верхушку укронацистов — тихо, без лишнего шума, как убирают сорняки с грядки. Все, кроме Зеленского, которого парализовало облучением: он застыл, будто статуя, с искажённым лицом и широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

Сотни детей было освобождено. В их глазах почти не было жизни, только опустошение — чёрная пустота, которую не заполнить ни едой, ни объятиями. Это была страшная картина: дети стояли, сбившись в кучки, как птенцы, потерявшие гнездо, молчаливые, с посиневшими от холода пальцами.

Я попросила отца Иоанна переместить их в городок и привести в норму. Он кивнул, с болью глядя на детей. Наклонился к самому маленькому, что цеплялся за рукав чужой куртки, и тихо, ласково что-то сказал — так, как говорят только те, кто умеет слышать тишину. И повёл их за собою — не спеша, давая каждому время привыкнуть к свету, к звукам, к тому, что опасность отступила, пусть и ненадолго.

— А теперь добровольцы, идите вот сюда, — я махнула рукой в сторону платформы на антигравах, которая тихо гудела, едва заметно подрагивая, будто живое существо в предвкушении движения. — Наденьте накидки. Вот платформа — соберите их, этих марионеток под властью сил зла.

А остальным я приказала:

— Тишина. Устроим им концерт.

Я дала команду начать воздушное шоу.

Над нами в небе вспыхнул огромный флаг — Российский, с золотым свечением, который переливался, будто сотканный из огня. А следом возникла большая голограмма святого императора — он стоял в мундире парадном, с мечом, направленным в землю, и его голос, усиленный до громовых раскатов, прогремел над полями, лесами, окопами:

— Это исконно русская земля. С нами правда, с нами Бог. Если оккупанты не хотят навечно остаться здесь и больше никогда не увидеть своих родных — то убирайтесь отсюда.

Ветер подхватил эти слова и понёс их дальше, туда, где ещё держалась тьма, обещая, что и до неё дойдёт этот голос.


Переход был уже совсем близко от зоны СВО — воздух здесь будто сгустился, пропитался гарью, пылью и чем;то ещё, неуловимо тревожным, словно сама земля ждала, что случится дальше. Небо висело низко, серое, тяжёлое, будто готовое рухнуть на головы; редкие лучи солнца пробивались сквозь пелену, ложились косыми полосами на выжженную траву и покосившиеся столбы линий электропередачи. Вдали, за редкой полосой кустарника, темнели силуэты брошенной техники — немые свидетели недавних боёв.

А на земле наши диверсанты собирали парализованные тушки врагов. Движения у них были отработанные, быстрые, без лишней суеты — будто делали это не в первый раз. Они сноровисто укладывали тела на металлические платформы, щёлкали фиксаторами, проверяли крепления. Потом сбрасывали на транспортёры — те с глухим лязгом уносили груз дальше, в глубину временной воронки, где реальность искривлялась и теряла привычные очертания. Скоро на земле, в ближайшем радиусе, не осталось никого живого из вражеской группы.

— Их — в приготовленное им место, откуда сами не смогут выбраться, — сказала я одному из солдат, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Тот коротко кивнул, не поднимая глаз — только крепче сжал рукоять автомата, будто черпая в этом уверенность. Бойцы переглянулись, и по этому едва заметному обмену взглядами стало ясно: они всё поняли. Плавно, но без промедления, они переместили пленников сначала в бронированный транспорт, а потом — в то самое помещение, вырубленное в скале, с тройными запорами и глушителями сигналов. Здесь время текло иначе, и выбраться отсюда самостоятельно было невозможно.

Загремел гимн России — громко, торжественно, будто пытаясь перекрыть даже вой ветра. Колонны динамиков, расставленные по периметру, разносили звуки на километры, и от этого становилось одновременно и страшнее, и спокойнее: мы были не одни.

— А теперь, — произнесла я, когда последние аккорды растворились в воздухе, — по окончании гимна надо забрать детей, проданных женой Зеленского… И самих извращенцев. Их — туда же, где и эти горе;вояки.

Слова прозвучали жёстко, но в груди всё равно что;то ёкнуло. Я на секунду прикрыла глаза, пытаясь собраться. И тут…

— Тётя Настя, это вы? — услышала я со спины.

Голос был тихий, надтреснутый, но такой знакомый, что по спине пробежал холодок. Не веря своим ушам, я резко оглянулась.

Перед мной стоял Максим — старший сын моего соседа. Он сильно осунулся, стал тощим, будто ветер мог бы его унести. Лицо посерело от усталости, под глазами залегли глубокие тени, а в уголках рта застыла горькая складка, какой раньше не было. Но глаза… в них всё ещё жила та самая мальчишеская искра, которую я помнила с тех времён, когда он бегал по двору с игрушечным автоматом.

— Максим, это ты?! — я шагнула к нему, не думая о протоколах, о дистанции, о том, что здесь вообще не место для объятий. Но остановиться не смогла. Схватила его за плечи, будто проверяя, настоящий ли он. — Как я счастлива, что ты жив! И твой папа… он иногда заходит, просит Ваню помочь ему, всегда с гостинцами. В последний раз даже жареного карпа принёс — сам поймал. Сын мой рыбу не любит, а я с таким удовольствием умяла… Ты не представляешь, как он будет рад услышать тебя, увидеть на видео!

Максим слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на попытку вспомнить, как вообще улыбаются.

— Вы, тётя Настя… Хотя мне сейчас трудно вас так называть. Я ведь теперь гораздо старше выгляжу, чем вы, — прошептал он, опуская взгляд на свои руки — на сбитые костяшки, на тёмные полосы въевшейся грязи, на шрам, которого раньше не было. — Только, пожалуйста, не показывайте на видео нашей части. Не выдавайте нашего расположения. Вот здесь мы оптимально стоим: сзади нет ориентиров, только голая степь да редкие валуны. Покажите это папе. Можно, я обращусь к нему?

— Даже нужно! — ответила я твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Он кивнул, подошёл к камере, на секунду замер, собираясь с мыслями, а потом заговорил — тихо, но чётко, так, чтобы отец точно услышал каждое слово. Когда запись закончилась, Максим почти беззвучно, не хрустя ветками и камушками, скромно отошёл в сторону, сливаясь с тенью разрушенного сарая. Он понимал важность того, что я совершала, и не хотел мешать. Просто стоял там, в полумраке, и смотрел, как сгущаются сумерки над выжженной землёй, будто надеясь, что завтра рассвет всё;таки наступит.

А теперь пришлось заняться освобождением детей из рук извращенцев — тех, кого жена Зеленского продала им для развлечения. Эта операция затянулась: каждый шаг приходилось выверять до миллиметра, ведь ставки были выше, чем когда;либо.

Участие принимали Сирах, которого она по какой;то внутренней привычке всё чаще называла Митхуном, несколько его проверенных сотрудников, бармен, успевший доказать свою надёжность в самых тёмных переулках, собранная им разношёрстная, но удивительно сплочённая группа — и, конечно, Артур. Артур, с детства закалённый в жёстких тренировках под надзором своего боевого деда, руководил этой ювелирной операцией с холодной, почти пугающей точностью. Он не повышал голоса — ему хватало одного взгляда, чтобы все понимали: здесь нет места ошибкам.

Детей выводили по одному, через скрытые коридоры, где даже воздух казался пропитанным страхом и пылью забытых лет. Их вели мимо камер, чьи объективы давно покрылись паутиной, мимо запертых дверей, за которыми слышались сдавленные всхлипы. Каждый ребёнок цеплялся за руку спасателя, будто боялся, что мир снова разверзнется и утянет его в темноту.

Потом их доставляли на острова и в другие места в России, кроме тех, кто будет ухаживать за ними, обучать, показывать своим примером, что есть Любовь, чтобы сердце их оттаяло и забыло пережитые ужасы, куда почти невозможно было попасть, — на стремительных истребителях;разведчиках, чьи двигатели ревели, разрывая плотные слои атмосферы. В этих укромных уголках, скрытых от чужих глаз штормовыми фронтами и магнитными аномалиями, наконец можно было перевести дух. Там, среди солёного ветра и криков чаек, дети впервые за долгое время чувствовали себя в безопасности.

Шумиха поднялась мгновенно — настоящий вой, прокатившийся по столицам. Англия, США, Франция и другие страны захлестнула волна заявлений, громких слов и фальшивого возмущения. Дипломаты метались между кабинетами, журналисты набрасывались на любые слухи, соцсети бурлили, выплескивая потоки противоречивых версий.

И тогда голограмма святого императора появилась вновь — под торжественные аккорды гимна России. Её контуры мерцали, будто сотканные из света и древней силы, и в этом сиянии было что;то неумолимое. Голограмма произнесла, что было совершено преступление против человечности, — и каждое её слово сопровождалось видеокадрами, обличающими преступников. Кадры сменялись с безжалостной чёткостью: холодные комнаты, равнодушные лица, документы с подписями, которые невозможно было оспорить.

Всё это транслировалось напрямую на канал «Царьград. Первый русский». В студии Юрий Пронько и Елена Афонина сидели, словно прикованные к своим местам: они пытались вставить несколько слов, прокомментировать, направить разговор, но поток событий сметал любые попытки удержать контроль. Трансляция длилась несколько часов, и за это время, казалось, весь мир замер перед экранами, не в силах отвести взгляд.

Арестантов показали тоже — их фигуры в серых комбинезонах выглядели странно безвольными перед лицом такой огласки.

— Никто не издевается над этими, так сказать, людьми, — прозвучал спокойный, но стальной голос императора. — Выйти из этого места сами они не смогут. Это, как видите, не на Земле. Решения будет принимать, если будет так ему угодно, президент России, — закончил свою речь император.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом аппаратуры и редким шорохом бумаг. Где;то далеко за окнами первые лучи рассвета коснулись крыш, но здесь, в этом моменте, время будто застыло, удерживая всех в напряжённом ожидании того, что будет дальше.


-----------------------

Зал для встречи на борту космического корабля поражал тем особым величием, в котором слились торжественность кремлёвских парадных залов и дерзкая футуристичность межзвёздной техники. Пространство было вытянуто в длину, словно тронный зал древнего дворца, но вместо тяжёлых портьер — прозрачные силовые поля, мягко приглушающие гул корабельных систем. Пол отливал тёплым янтарным светом, будто полированный камень Георгиевского зала, а по периметру тянулись панели из тёмного металла с тонкой гравировкой, напоминавшей резьбу по дереву в старинных русских теремах.

В центре, на небольшом возвышении, стояли два кресла, строгие и лаконичные, но с гербами на спинках, выполненными в технике микроинкрустации: золото и платина мерцали в свете скрытых светильников. Перед креслами — стол из прозрачного композита, сквозь который просвечивали тонкие светящиеся линии, похожие на карту звёздного неба; казалось, что столешница — это застывший космос, где каждая линия — траектория полёта.

Высокие своды уходили вверх, теряясь в полумраке, и в них то и дело вспыхивали голографические проекции: то герб, то карта театра военных действий, то схема орбитальных манёвров — всё менялось плавно, без суеты, подчёркивая масштаб происходящего. Вдоль стен стояли офицеры в парадной форме, неподвижные, как стражи в Грановитой палате, только вместо алебард у них были планшеты с текущими сводками.

Когда Владимир Владимирович и Александр Григорьевич вошли, все присутствующие одновременно сделали полшага назад и замерли. Протокол здесь соблюдался с особой тщательностью: не столько из-за формальностей, сколько из-за понимания, что каждое слово в этом зале может изменить ход истории.

Начальник протокола коротко, но отчётливо произнёс:
— Господа, прошу занять места согласно протоколу.

Президенты обменялись сдержанным приветствием — не рукопожатием, а лёгким наклоном головы, как того требовал этикет в условиях невесомости и повышенной значимости момента. Затем последовал обмен краткими репликами о готовности сторон, о ситуации на земле и в космосе — всё строго, по пунктам, без лишних эмоций. И только в паузах между фразами можно было уловить ту самую человеческую ноту: усталость, решимость, ответственность.

Часть пола была покрыта той самой дорожкой — из короткошёрстного меха, окрашенного натуральными пигментами и доведённого технологиями до состояния почти монолитной, слегка ворсистой поверхности. Её яркий, но благородный оттенок перекликался с цветом костюма Анастасии Николаевны, создавая ощущение продуманной гармонии. По краям дорожки тянулись узкие полосы из того же светящегося минерала: они мягко подсвечивали путь, подчёркивая значимость каждого шага.

С уложенной причёской, в сине;серебристом костюме, при ярком освещении, Анастасия Николаевна стояла почти в начале зала. Она старалась держаться прямо, но пальцы невольно сжимались и разжимались — волнение прорывалось сквозь внешнюю собранность. Эту встречу она ожидала столько времени, и теперь реальность казалась одновременно слишком яркой и немного нереальной, словно она наблюдала за собой со стороны.

Помещение ещё больше осветилось тёплым золотистым светом — будто само пространство решило подчеркнуть важность мгновения. И громко прогремел голос:

— Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин и Президент Республики Беларусь Александр Григорьевич Лукашенко!

Звучание имён было подчёркнуто чётким, торжественным, с лёгкой реверберацией, которая придавала словам вес и разлеталась по всему залу, заставляя каждого присутствующего невольно выпрямиться.

Сначала загремел гимн России — мощный, глубокий, с отчётливыми басовыми линиями, которые словно вибрировали в груди. Затем без паузы, но с уважительной сменой интонации, прозвучал гимн Республики Беларусь — чуть более сдержанный, но не менее величественный. Оба гимна звучали не как запись, а будто исполнялись невидимым хором, чьи голоса сливались с архитектурой зала, усиливая ощущение исторической значимости.

Президенты вдвоём пошли по дорожке. Их шаги были уверенными, но не торопливыми — в них чувствовалась привычка к церемониалу и в то же время готовность воспринимать новое. Они встали рядом с Анастасией Николаевной и, не прерывая зрительного контакта с залом, дослушали гимны до конца.

Протокол встречи соблюдался безукоризненно, но в нём ощущалось и нечто большее, чем формальность: уважение к месту, к дару, к моменту. Когда гимны стихли, наступила короткая, насыщенная тишина, и первым заговорил Владимир Владимирович:

— Анастасия Николаевна, рад приветствовать вас. Простите, это же вы нас принимаете?

Его тон был спокойным, но внимательным — таким, каким он говорил в моменты, когда нужно было сразу задать верный тон разговору.

— Это я рада, что такая встреча состоялась, — ответила Анастасия Николаевна, и голос её, поначалу чуть дрожащий, с каждым словом становился твёрже. — Но корабль был спроектирован и создан не для меня. А для нашего русского народа, независимо от того, где кто живёт: в России или Беларуси, или даже в Сербии. Корабль и более мелкие космические корабли переходят в ваше владение. Они созданы по технологиям, которых нет на Земле.

Она сделала небольшой, едва заметный жест рукой — приглашающий, но не навязчивый.

— Принимаете ли вы такой подарок? На корабле можно, как и на морском линкоре, просто путешествовать. А для военных целей мы с искусственным интеллектом соединили линкор с дредноутом: различные виды орудий, можно даже с помощью ЭМИ отключать энергию и передачи врагов, восстающих на нас.

Александр Григорьевич чуть наклонил голову, рассматривая зал, словно пытаясь уловить в его линиях и свете суть этого дара.

— А вы уверены, что мы готовы к такому… масштабу? — спросил он спокойно, без пафоса, но с той серьёзностью, которая приходит с ответственностью.

— Готова ли я была? — тихо улыбнулась Анастасия Николаевна. — Не уверена. Но когда делаешь что;то не для себя, а для многих, появляется сила, которой раньше не чувствовала.

— Вы же не ели, как я вас просила? — она чуть сменила тон, добавив в него теплоты, почти домашней заботы, которая в этом торжественном зале прозвучала неожиданно, но очень уместно. — Приглашаю вас на Литургию, тем более сейчас праздник Успения Божией Матери.

Владимир Владимирович чуть приподнял бровь, а Александр Григорьевич и Владимир Владимирович переглянулись — в этом взгляде мелькнуло и удивление, и готовность довериться моменту.

— А кто будет служить? — спросил Александр Григорьевич.

— Настоящий батюшка, только он из времён XIX века, — ответила Анастасия Николаевна.

— Как, как? Как такое возможно? — в голосе Владимира Владимировича прозвучало то редкое удивление, которое бывает, когда сталкиваешься с чем;то, выходящим за рамки привычного.

— Потому что в том городке нет течения нашего мира, — спокойно пояснила она. — Батюшка Иоанн — настоящий. И он ожидает в красивом храме здесь.

— Теперь, если позволите, мы можем перейти к духовной поддержке, которая не менее важна, чем любая стратегия.

А в храме, устроенном в отдельном отсеке корабля, царила совсем иная тишина — та, что рождается не от отсутствия звуков, а от их преображения. Красивый и дышащий стариной храм здесь был собран из модулей, но выглядел так, будто простоял века: тёмное дерево, патина на металлических деталях, резьба, в которой угадывались мотивы северных церквей. Горели множество свечей — их пламя не дрожало, потому что в отсеке не было сквозняков, и от этого свет казался особенно ровным, почти неземным.

При нашем появлении ярко засветилось паникадило, рассыпав по стенам золотые блики, и из алтаря раздался громкий глас отца Иоанна:
— Благословенно царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков!

Владимир Владимирович и Александр Григорьевич молча, взяв свечи, подошли к образу Успения. Их движения были неторопливы, в них чувствовалась привычка к тишине и уважению к святыне. Поцеловав образ, они поставили свечи и отошли, не нарушая тишины ни словом, ни жестом. Я стояла сзади них, стараясь не дышать слишком громко, и чувствовала, как время здесь течёт иначе — не по часам, а по ударам сердца.

Через короткое время батюшка вынес Чашу Святых Тайн. Его лицо было строгим и светлым одновременно, в глазах — спокойная решимость.
— Со страхом Божиим и верою приступите, — произнёс он, и его голос, усиленный акустикой храма, прозвучал так, будто обращался сразу ко всем: и к президентам, и к солдатам, и ко мне.

И тут невидимый хор мальчиков, размещённый в галерее над алтарём, запел:
— Тело Христово приимите, Источника безсмертного вкусите.

Их голоса, чистые и звонкие, словно пронзали толщу металла и изоляции корабля, напоминая, что есть вещи, которые не зависят ни от технологий, ни от расстояний.

После этого приглашения мы, желающие причаститься, подошли к Святой Чаше, исповедуя свою веру в Таинство и Божественную силу Святых Даров — в Тело и Кровь Христовы, Который пошёл на вольные страдания, чтобы снова могли войти в рай, с которого были изгнаны Адам и Ева после падения греховного и нежелания покаяться. А безгрешное Тело и Кровь Христа оживотворяют дух наш, чтобы мы снова могли очиститься от грехов.

— Что-то я отвлеклась, — тихо прошептала я себе, стараясь вернуть внимание к происходящему.

Батюшка уже с каким-то особенным воодушевлением произносил проповедь. Его слова лились плавно, не торопясь, но каждое попадало точно в сердце: о долге и милосердии, о силе духа и необходимости оставаться человеком даже там, где техника и война пытаются стереть всё человеческое.

После проповеди юноша начал благодарственные молитвы:
— Слава Тебе, Боже. Слава Тебе, Боже. Слава Тебе, Боже.

И в этом троекратном славословии слышалось не только благодарение, но и надежда — тихая, но твёрдая, как свет свечей, который не гаснет даже в бескрайнем космосе.

— Благословен Господь, сподобивший нас встретиться в сей праздничный день, — произнёс он тихо, но голос его, несмотря на мягкость, заполнил всё пространство храма, словно был усилен не техникой, а самой тишиной этого места.

Торжественность богослужения ощущалась не в громких словах, а в этой особой тишине, в которой каждый звук — шаг, вздох, слово — становился значимым. Свечи, зажжённые перед иконами, отбрасывали дрожащие золотистые блики, и казалось, что время в этом храме течёт иначе — медленнее, глубже, позволяя каждому присутствующему почувствовать связь времён и поколений.

После Литургии батюшка Иоанн водил нас по храму, показывая чудотворный образ «Семистрельная», который продолжал источать благоуханное миро — тонкий, едва уловимый аромат, будто сотканный из света и тишины. Батюшка с благоговением помазал каждого из нас этим миром, и в воздухе будто застыло особое, священное тепло. Мы приложились к нетленным мощам святых — они покоились в изящных, инкрустированных самоцветами раках, мерцавших в полумраке храма приглушённым, почти живым светом. Казалось, что сами стены дышат молитвой, а тишина здесь была не пустотой, а наполненной, глубокой, словно вмещавшей в себя века прошений и благодарностей.

Батюшка тихо произнёс: «Теперь живу не я, а живёт во мне Христос. Это и есть цель христианской жизни: принять обожение от Богочеловека, чтобы вернуться к Богу Отцу. Ведь с неочищенным сердцем от греха нельзя увидеть Бога Отца. А в соединении с безгрешным Телом и Его Кровью, неся крест свой за Ним и со смирением перед Богом принимая всё — этим и очищается человек. Благодатью Божьей очищается». Слова его ложились на душу, как тёплый покров, и даже воздух, казалось, стал чище и прозрачнее.

Потом мы все — с батюшкой, юношами и почётными гостями — прошли в трапезный зал. Он был создан словно на стыке двух миров: в нём угадывались черты торжественных кремлёвских палат — строгая симметрия, благородная сдержанность линий, ощущение вековой основательности, — но всё это было переосмыслено в духе космической эпохи. Овальные столы из тёмного полированного камня с прожилками светящегося минерала стояли на идеально гладком полу, напоминавшем южную брусчатку, но с вкраплениями прозрачных кристаллов, в которых, казалось, застыли крошечные галактики.

Вокруг столов раскинулся миниатюрный сад: невысокие деревца с листьями, отливающими перламутром, пышные кусты с цветами, чьи лепестки мягко светились изнутри, и искусственный водопад, струи которого переливались всеми оттенками радуги в такт невидимой музыке. Над залом простиралась прозрачная куполообразная крыша, сквозь которую не было видно ни неба, ни звёзд — лишь мягкое, рассеянное сияние, создаваемое фотонными панелями: они имитировали рассвет, медленно разливающийся по пространству, и казалось, будто само время здесь течёт иначе — более размеренно, более значимо. В воздухе плавно кружились большие яркие бабочки — похожие на махаонов, но крупнее, с крыльями, словно сотканными из цветных лучей; они не садились, а зависали в танце, добавляя картине ощущение чуда.

Владимир Владимирович с интересом и нескрываемым удовольствием наблюдал за рободроидами — они скользили над полом, будто плыли в невесомости, их плавные линии и большие выразительные глаза придавали им почти живое обаяние. Они бесшумно подходили к столам, подавая блюда с безупречной точностью, но при этом с какой-то почти человеческой заботой: будто чувствовали, когда нужно задержаться, а когда — отступить в тень. Блюда были изысканными, но не вычурными: в них чувствовалась рука мастера, который знал цену простоте и умел раскрыть вкус каждого ингредиента.

Мы испробовали чай глубокого голубого оттенка — его приготовили из листьев целебного дерева, добавив бальзам, собранный в высокогорных долинах. Вкус был необычным: в нём ощущались нотки прохлады, свежести и едва уловимой сладости, будто в чашку капнули звёздный свет. После трапезы, когда разговоры стали тише, а взгляды — сосредоточеннее, Владимир Владимирович и Президент Республики Беларусь обменялись короткими, уважительными взглядами, в которых читалось понимание: сейчас начнётся то, ради чего они здесь.

Они перешли в зал для официальных встреч — и это помещение тоже соединяло в себе кремлёвскую торжественность и космическую футуристичность. Высокие сводчатые потолки, напоминавшие парадные залы старинных дворцов, были украшены тонкой инкрустацией из светящихся нитей, складывавшихся в узоры, похожие на звёздные карты. Стены, облицованные тёмно;зелёным камнем с золотистыми прожилками, излучали спокойную силу, а вдоль них тянулись ряды колонн, основания которых были декорированы вставками из тех же кристаллов, что и на полу. В центре зала стоял стол из монолитного прозрачного материала, внутри которого мерцали тонкие световые линии, напоминая о течении времени и пространстве.

Протокол встречи соблюдался с безупречной чёткостью, но без излишней формальности: сначала прозвучали взаимные приветствия, в которых уважение сочеталось с доверием; затем последовал обмен краткими, но ёмкими репликами о текущей обстановке, где каждое слово было взвешено и значимо. Переводчики в незаметных гарнитурах едва слышно передавали фразы, не нарушая общей атмосферы сосредоточенности. Когда формальности были соблюдены, Владимир Владимирович слегка наклонил голову и произнёс:

— А теперь поговорим?

Затем он повернулся к Анастасии Николаевне:

— А потом вы, Анастасия Николаевна, нам покажете хотя бы часть «России».

Она ждала этого момента и долго готовилась. В её взгляде не было ни волнения, ни суеты — только спокойная готовность и осознание важности того, что предстояло сделать. Она чуть кивнула, словно подтверждая: да, время пришло. И в этот миг зал, наполненный светом, тишиной и ожиданием, будто замер, чтобы запомнить эту секунду — как начало чего;то большого и неизбежного.


Мы вернулись в торжественный зал. Зал для встречи напоминал парадные залы Кремля — но будто переплавленные в форму будущего. Высокие своды, выточенные из полупрозрачного композита, мягко светились изнутри холодным жемчужным светом, и в этом сиянии угадывались отголоски строгих кремлёвских пропорций: торжественная симметрия, благородная сдержанность линий. Вдоль стен тянулись панели из тёмного металла с тонкой гравировкой — орнамент напоминал старинные узоры, но складывался в абстрактные космические мотивы: спирали галактик, траектории орбит, едва уловимые силуэты созвездий.

В центре зала стоял стол из полированного камня цвета ночного неба — его поверхность была не просто гладкой, а словно живой: по ней время от времени пробегали тонкие световые линии, будто карта невидимых течений. Стулья с высокими спинками выглядели одновременно монументально и невесомо — их каркас был почти невидим, а сиденья будто парили в нескольких миллиметрах над опорами. Над столом висела тонкая голографическая лента, на которой сменялись символы государств, гербы, строки протоколов — не как украшение, а как напоминание о тяжести и точности каждого слова.

Воздух в зале был прохладным, чистым, с едва уловимым озоновым оттенком — будто здесь соединялись запах гор и запах космоса. Тишина стояла особая: не пустая, а собранная, словно помещение само удерживало дыхание перед важными решениями.

Анастасия Николаевна стояла чуть в стороне, в строгом костюме, который сочетал в себе и военную собранность, и гражданскую строгость. Перед ней, на почтительном расстоянии, располагались кресла для глав государств — массивные, но не громоздкие, обитые тёмно;бордовой тканью с тонкой серебряной нитью. Рядом замерли помощники в форме, лица их были спокойны, движения выверены до миллиметра.

Протокол встречи соблюдался неукоснительно, но в нём чувствовалась особая космическая торжественность: не показная, а внутренняя. Когда Анастасия начала говорить, голос её звучал ровно, без дрожи, и каждое слово будто ложилось в эту тишину, как камень в надёжную кладку.

— Вас, Анастасия Николаевна, представят к награде Георгия Победоносца, — произнёс Владимир Владимирович, и в его голосе прозвучала не просто формальность, а признание тяжести пройденного пути.

— Прошу вас меня извинить, но для меня наградой будет другое, — ответила она, глядя прямо, но без вызова — с той искренностью, которую невозможно подделать.

— Что же? — спросил он, слегка наклонив голову, и в зале будто стало тише ещё на одну ступень.

И Анастасия рассказала про Кирилла Фёдорова — про его канал на вк "Война, история и оружие", который ведёт Кирилл, стал одним из самых посещаемых в сети. Он открыто выражал свою поддержку России и специальной военной операции, за что латвийские спецслужбы подвергли его пыткам и уголовному преследованию. про миллионы просмотров, про пытки и преследования, про собранные им миллионы рублей на помощь армии, про мечту о производстве дронов и про то, как статус беженца сковывает его, лишая возможности делать то, к чему лежит душа. Она говорила без пафоса, но с такой силой, что даже голографические линии над столом будто замерли, прислушиваясь.

Когда она закончила, в зале повисла пауза — не неловкая, а та, что бывает перед принятием большого решения. Александр Григорьевич слегка склонил голову, будто взвешивая не только слова, но и их последствия. Владимир Владимирович смотрел на Анастасию с тем особым вниманием, которое бывает у людей, привыкших слышать не только то, что сказано, но и то, что осталось между строк.

— Есть ещё? — спросил Владимир Владимирович, и голос его стал очень серьёзным — таким, каким он звучал в самых ответственных моментах.

— Да, — кивнула Анастасия, и теперь в её взгляде появилась не только просьба, но и гражданская твёрдость. — Ельцин;центр… Там для молодого поколения проводят мероприятия, где с помощью технологий подают историю искажённо, в корне отличающуюся от настоящей. Прививают принятие европейских «ценностей», которые для нас чужды. Никита Михалков, «Царьград» поднимали этот вопрос, но от них отмахиваются.

Она говорила дальше — про грант на обучение настоящей истории, про радио «Вера», про совместные проекты с журналом «Фома», про «Краски России» и «Свидание с шедевром», про то, как через красоту картин и рассказы о художниках воспитывается любовь к Родине. Каждое упоминание звучало не как перечисление, а как карта того, что уже делается и что ещё предстоит сделать.

— Поэтому присоединяю свой голос к голосу Никиты Михалкова, — закончила она. — Прошу разобраться с руководством «Ельцин;центра», чтобы там стояли люди, которые любят нашу Отчизну и знают нашу историю без искажений. И ещё… присоединяюсь к тем, кто говорит о переименовании Екатеринбурга в город Санкт;Екатеринбург.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и честные. Протокол требовал сдержанности, но он не запрещал слышать. И в этой тишине, среди холодного жемчужного света и гравированных созвездий, становилось ясно: сейчас решается не просто судьба одного человека или одного учреждения — сейчас взвешивается, какой будет память и какой будет правда для будущих поколений.
 
Когда она закончила, в зале повисла пауза — не неловкая, а та, что бывает перед принятием большого решения. Александр Григорьевич слегка склонил голову, будто взвешивая не только слова, но и их последствия. Владимир Владимирович смотрел на Анастасию с тем особым вниманием, которое бывает у людей, привыкших слышать не только то, что сказано, но и то, что осталось между строк.

Она говорила дальше — про грант на обучение настоящей истории, про радио «Вера», про совместные проекты с журналом «Фома», про «Краски России» и «Свидание с шедевром», про то, как через красоту картин и рассказы о художниках воспитывается любовь к Родине. Каждое упоминание звучало не как перечисление, а как карта того, что уже делается и что ещё предстоит сделать.

В центре зала стоял стол из цельного куска полупрозрачного минерала, добытого на Кольском полуострове: сквозь него просвечивали тонкие узоры, похожие на древние рунические письмена. Стулья были массивными, с высокими спинками, обитыми тёмно;бордовой тканью, но при этом едва заметно вибрировали — в них была встроена система микрорегулировки, подстраивавшаяся под сидящего. На столе — ничего лишнего: только тонкие планшеты с защищённым контуром, ручки из уральского малахита и стаканы из хрусталя, в которых вода казалась не просто водой, а чем;то почти ритуальным.

На дальней стене вместо привычного гобелена или картины висело панорамное окно;экран, показывавшее Землю — не как снимок, а как живую планету: медленно поворачивающуюся, с подсвеченными контурами материков и тонкими нитями орбитальных трасс. Казалось, что зал одновременно находится и в сердце державы, и на границе космоса. Над столом, в воздухе, висела лёгкая голограмма герба — не статичная, а пульсирующая в такт едва уловимому ритму корабля.

Протокол соблюдался до мелочей. Анастасия сделала три чётких шага вперёд, остановилась на обозначенной метке, коротко поклонилась — не низко, но уважительно, так, как принято в моменты, когда слова важнее церемоний. Её доклад был выстроен по строгой структуре: сначала — факт, потом — последствие, затем — предложение. Ни одной лишней эмоции, но каждая фраза была заряжена убеждённостью. Секретари по бокам фиксировали каждое слово, но не мешали, не шуршали, не отвлекали — они были частью тишины, необходимой для принятия решений.

Когда Анастасия замолчала, в зале не прозвучало ни скрипа стула, ни шороха бумаг. Даже системы вентиляции, казалось, приглушили свой гул, чтобы не нарушить эту паузу. Александр Григорьевич медленно провёл пальцами по краю стола, будто проверяя, насколько твёрд материал — и насколько твёрдо нужно быть сейчас. Владимир Владимирович чуть наклонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними: к голосам тех, кто верил в то, о чём она говорила, к тревоге общества, к будущему, которое могло пойти по разным путям.

— Принято к рассмотрению, — произнёс Владимир Владимирович спокойно, но так, что эти слова прозвучали как обещание. — Подготовьте развёрнутое предложение. Все упомянутые проекты — на отдельный лист. По «Ельцин;центру» — отдельный блок, с анализом текущей повестки и списком лиц, которые могли бы войти в наблюдательную комиссию.

Александр Григорьевич кивнул, подтверждая согласие, и добавил:

— И по переименованию — тоже. Это не просто топонимика. Это вопрос идентичности. Надо собрать мнения историков, краеведов, общественных деятелей. Но сама постановка вопроса — правильная.

Анастасия снова поклонилась — коротко, сдержанно, с облегчением, которое не позволила себе показать открыто. Она знала: это не конец, а начало. Но самое трудное — сказать правду в лицо власти — было сделано.

Корабль тем временем продолжал свой путь, едва ощутимо вибрируя, словно огромный живой механизм, который чувствовал важность происходящего в этом зале — строгом, торжественном, соединившем в себе величие прошлого и холод будущего.
 
- Анастасия Николаевна, я вас услышал. Или ещё что вас волнует?

- Да. Мигранты и миграционная политика. Колокольцев сам заявил, то есть расписался в своей некомпетентности руководить Министерством ВД. А вот Александр Бастрыкин, к которому люди с разных уголков взывают за помощью - он, несмотря на возраст очень быстро реагирует и оказывает помощь.

Общение шло строго по протоколу: сдержанно, уважительно, без лишней спешки. Каждое обращение звучало с должной интонацией, в которой сочетались официальность и личное внимание. Когда Анастасия Николаевна закончила говорить, в зале на мгновение повисла тишина — та самая, что бывает, когда слова касаются не просто вопросов, а судеб.

— Анастасия Николаевна, я вас услышал, — произнёс Президент России, чуть наклонив голову, но не отводя взгляда. Его голос звучал ровно, без показной мягкости, но и без жёсткости — так, как говорят люди, привыкшие нести ответственность. Он сделал едва заметную паузу, давая понять, что каждое слово собеседницы принято всерьёз. — Или ещё что;то вас волнует?

Она не спешила отвечать сразу. В её глазах читалась усталость, смешанная с надеждой — надеждой на то, что её услышат не для галочки, а чтобы действительно что;то изменить. И в этот момент протокол не мешал человечности: напротив, он обрамлял её, делал значимой.

Президент Белоруссии, сидевший чуть правее, слегка наклонился вперёд, будто желая показать, что он тоже слушает, не отстраняясь. На его лице не было ни раздражения, ни нетерпения — только спокойная сосредоточенность человека, который знает цену словам и решениям.

Анастасия Николаевна снова заговорила, и теперь её речь лилась быстрее, будто плотина прорвалась: она рассказывала про маму, про холод в доме, про внезапное тепло, пришедшее после обращения к Бастрыкину. Её голос дрожал, но она не опускала глаз. Она говорила о мигрантах, о никабах, о ненависти, взращённой в учебниках, о теракте в «Крокусе», о том, как изнутри пытаются разорвать страну, пока снаружи идёт борьба.

Когда она упомянула политику Белоруссии и Арабских Эмиратов, Президент Белоруссии чуть приподнял бровь — не в знак несогласия, а как будто прикидывая, какие именно механизмы могли бы сработать в нынешних условиях. Он не перебивал, не торопил, но в его внимании чувствовалось: он готов не просто слушать, а сопоставлять, анализировать, искать точки соприкосновения.

Президент России слушал, не сводя с неё глаз. В его взгляде не было ни осуждения, ни поспешного одобрения — только готовность вникнуть. Когда она наконец замолчала, он снова сделал паузу, словно взвешивая услышанное.

— Спасибо, Анастасия Николаевна, за вашу прямоту, — произнёс он наконец, и в этих словах прозвучало не формальное «спасибо», а искреннее признание её смелости и боли. — Вы подняли очень непростые вопросы. Они требуют не эмоций, а точных решений. Мы зафиксируем всё, что вы сказали, и проработаем каждый пункт. В том числе и то, что касается поддержки людей в сложных бытовых условиях — потому что холод в доме во время болезни — это не абстракция, это реальная боль.

Он чуть повернул голову в сторону коллеги, как бы приглашая его к соучастию в разговоре.

— И ваш взгляд на миграционную политику тоже важен. Здесь нельзя действовать вслепую. Нужно смотреть на опыт других стран, но адаптировать его под нашу реальность, под наши ценности. Мы обсудим это с профильными ведомствами, и я лично прослежу, чтобы предложения были проработаны.

Президент Белоруссии кивнул, подтверждая готовность к совместной работе.

— У нас есть свои наработки, свои подходы, — спокойно добавил он. — И если они могут быть полезны, мы готовы ими делиться. Главное — чтобы решения были не только эффективными, но и справедливыми. Чтобы люди чувствовали: их слышат, их проблемы не остаются без ответа.

Анастасия Николаевна чуть расслабила плечи — будто с них сняли тяжёлый груз. Она не улыбалась, но в её взгляде появилось что;то новое: не просто надежда, а уверенность, что её слова не растворятся в бюрократических коридорах.

Зал по;прежнему оставался торжественным, строгим, почти холодным в своей безупречности. Но теперь в нём чувствовалось и другое: тепло человеческого участия, которое пробивалось сквозь протокол, сквозь космическую отстранённость корабля, сквозь тяжесть больших решений.

Вдоль стен тянулись узкие панели, на которых сменялись лаконичные инфоэкраны: схемы орбиты, сводки с разных фронтов, графики энергопотребления корабля. Но всё это было отодвинуто на второй план, не нарушая торжественности.

В центре зала, под купольным сводом, который будто растворялся в темноте космоса, стоял овальный стол из тёмного дерева с едва заметной инкрустацией. Стулья вокруг него были строгими, с высокой спинкой, обитыми тёмно-бордовой тканью — в них чувствовалась весомость протокольной традиции. Над столом, в воздухе, висела голографическая эмблема: переплетённые гербы двух государств, окружённые тонким сиянием.

У входа замерли офицеры в парадной форме — не столько для охраны, сколько для поддержания ритуала. Их позы были неподвижны, взгляды устремлены вперёд, а на груди поблёскивали знаки отличия, подчёркивающие исключительность момента.

ххх

Я мысленно повторяла свои слова, думая, всё ли сказала и на что обратят внимание. Сердце билось где;то у самого горла — не от страха, а от тяжести того, что пришлось уложить в несколько минут. Будто каждое слово теперь имело вес гири, и одно лишнее могло всё перетянуть не туда.

Я им показала зал военной доблести, где на карауле стояли мои солдаты. От Александра Невского и Димитрия Донского до подвигов Евгения Родионова и до наших бойцов — все эти образы плыли в воздухе, словно живые, на галоэкранах. История не просто проносилась перед глазами — она дышала, звенела металлом, пахла порохом и морозным ветром, будто сквозь экраны прорывались отголоски тех времён. И в каждом лице, в каждом взгляде застыла одна и та же решимость: стоять до конца.

Показала и место с частью того мира, где растут деревья с синими листьями, кристаллы на камнях со смолой целебной. Там воздух был густым и сладким, будто пропитанным самой надеждой, а свет лился не сверху, а будто рождался прямо из земли. Этот мир казался сном, но он был реален — и в нём таилась возможность исцеления, тихий ответ на самые горькие беды.

Показала и апартаменты для семей: двухэтажные — для больших семей, одноэтажные — для многодетных. Размер квартир зависел от количества людей в семье, словно само пространство подстраивалось под человеческую нужду. И только для русских по менталитету… Эта мысль снова кольнула изнутри: не как разделение, а как попытка сохранить то, что уже едва держится на краю пропасти.

Парки отдыха, учебные классы, лечебные помещения — всё это складывалось в хрупкую, но упрямую картину будущего. Места, где можно было бы помочь в неизлечимых болезнях, где пожилые люди могли бы снова почувствовать силу в ногах и тепло в груди. Я хотела, чтобы они увидели не просто чертежи и планы, а дыхание этого мира, его надежду.

«Очень надеюсь», — повторила я, и голос чуть дрогнул, но я удержала его, не дала рассыпаться. И включила трансляцию молитвы о нашем народе, о тех, кто разделяет наши ценности, о воинстве нашем, защитниках Отечества. О тех, кто пострадал от попытки истребить тех, кто хочет говорить на русском языке, молиться не только дома, но и в храмах. О тех, кто остался на пепелище, у кого убили близкого человека.

Звуки молитвы наполнили зал, обволакивая, словно тёплый плащ в ледяной буре. И в этой тишине, где каждое слово падало, как капля в глубокий колодец, я снова и снова вела свой внутренний разговор с президентами.

«Услышали ли вы меня по-настоящему? Или это просто ещё один доклад, ещё одна презентация, которую через час отодвинут в сторону? Поймёте ли, что за каждым квадратным метром жилья, за каждым лечебным кабинетом — живые люди? Что за каждым именем на галоэкране — чья;то боль, чья;то гордость, чья;то кровь?»

Я ловила малейшие движения их лиц, едва заметные кивки, короткие взгляды друг на друга. В этих микроскопических деталях пыталась прочесть ответ, которого ещё не прозвучало вслух. И снова шептала про себя: «Пусть услышат. Пусть поймут. Пусть помогут этому миру стать не просто возможным, а настоящим»...:

Господи Боже сил, Боже спасения нашего, призри в милости на смиренныя рабы Твоя, услыши и помилуй нас: се бо брани хотящия ополчишася на Святую Русь, чающе разделити и погубити единый народ ея. Возстани, Боже, в помощь людем Твоим и подаждь нам силою Твоею победу.
Верным чадам Твоим, о единстве Русския Церкви ревнующим, поспешествуй, в духе братолюбия укрепи их и от бед избави. Запрети раздирающим во омрачении умов и ожесточении сердец ризу Твою яже есть Церковь Живаго Бога, и замыслы их ниспровергни. Благодатию Твоею власти предержащия ко всякому благу настави и мудростию обогати! Воины и вся защитники Отечества нашего в заповедех Твоих утверди, крепость духа им низпосли, от смерти, ран и пленения сохрани! Лишенныя крова и в изгнании сущия в домы введи, алчущия напитай, недугующия и страждущия укрепи и исцели, в смятении и печали сущим надежду благую и утешение подаждь! Всем же во дни сия убиенным и от ран и болезней скончавшимся прощение грехов даруй и блаженное упокоение сотвори!
Исполни нас яже в Тя веры, надежды и любве, возстави паки во всех странах Святой Руси мир и единомыслие, друг ко другу любовь обнови в людях Твоих, яко да единеми усты и единем сердцем исповемыся Тебе, Единому Богу в Троице славимому. Ты бо еси заступление, и победа, и спасение уповающим на Тя и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Боже, в помощь русскому нашему поспеши. И я знаю, что Он услышал. Все будет так, как Отец наш, Бог, Творец захочет.
 Ну а я вроде все передала тем, кто захочет услышать. Скоро здесь появятся подготовленные люди, чтобы управлять кораблём "Россия", а семьи, особенно многодетные могут здесь отдыхать или защищаться от выпущенных для уничтожения вирусов, люди с русским менталитетом. А пока плывем вокруг нашего голубоватого земного шара..
----------------------------------
#научная_фантастика #путешествия-во_времени  #война #Обращение #гражданство_Кирилл_Федоров #дизайн

Большое спасибо тем, кто сумел дочитать.