Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 73

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 73. Закрытое совещание

Декабрьские морозные ветры тысяча девятьсот седьмого года окончательно согнали сырые, тяжёлые туманы с Рионских высот, и над Курой установились те самые слепящие, хрустальные дни, когда солнце заставляет гореть заснеженные вершины Главного Кавказского хребта. Тифлис, ещё недавно глухо роптавший в лихорадке революционного подполья, теперь казался охваченным иной, предпраздничной и парадной лихорадкой. Город буквально задыхался от небывалого, помпезного наплыва высокопоставленных гостей, съезжавшихся со всех концов необъятного юга империи.

Вся огромная, пестрая иерархия Кавказского наместничества, Предкавказья и черноморских провинций пришла в движение, устремляясь к Головинскому проспекту. Все первоклассные гостиницы — от респектабельного, пахнущего дорогой кожей и английским табаком «Лондона» до сияющего свежими зеркальными витринами «Орианта» и шумного «Кавказа» — были забиты до самого последнего чердачного мезонина. Огромные, только что выстроенные доходные дома Мелик-Азарянца, поражавшие обывателей своей столичной монументальностью, и вековые, утопающие в зимних садах особняки аристократического района Сололаки не могли вместить всех желающих. Стоимость найма карет и выезда лошадей у тифлисских извозчиков взлетела до немыслимых, петербургских высот.

Из Баку, оставляя за собой шлейф дорогого сигарного дыма, катили тяжелые, заляпанные дорожной грязью роскошные экипажи нефтяных магнатов. Внутри этих карет, на мягких сафьяновых сиденьях, ехали люди, чьи имена заставляли трепетать биржи Лондона и Парижа, — бакинские миллионеры, управляющие иностранных синдикатов и их холёные, циничные адвокаты. Из приморских Батума и Новороссийска, гремя сабельными портупеями по перронам вокзалов, прибывали портовые тузы, флотские чины, таможенные смотрители и иностранные консулы в крахмальных манишках и строгих черных рединготах. Из степного Ставрополья, преодолевая снежные заносы, и с Дона тянулись чиновничьи обозы, гружённые предпраздничными дарами, кубанским балыком и ящиками старого вина. Вся южная элита империи, весь кавказский бомонд съезжался на грядущий Большой новогодний бал Наместника, обещавший стать не просто светским раутом, а важнейшим политическим актом, демонстрацией незыблемого имперского мира после долгих месяцев кровавой смуты и забастовок.

Однако за этим сияющим фасадом, за суетой лакеев, таскавших тяжелые кованые сундуки по парадным лестницам дворцов, скрывалась суровая, бескомпромиссная государственная работа. Чтобы не поджимать участников во времени и полностью освободить их от праздничной суеты в день официального раута, Наместник принял решение провести ключевое экономическое совещание за три дня до бала.

В Малом приёмном кабинете Наместнического дворца царила сосредоточенная, почти заговорщицкая полутень. Тяжёлые бархатные портьеры глубокого бордового цвета были наглухо задёрнуты, и сквозь них едва пробивался блёклый, холодный свет угасающего декабрьского дня. На огромном подковообразном столе, выполненном из мореного кавказского дуба, вместо привычных хрустальных чернильниц и чашек с восточным кофе были развёрнуты масштабные гидрографические и геологические карты Закавказья, Кутаисской губернии и Каспийского бассейна, прижатые по краям тяжелыми латунными пресс-папье в виде двуглавых орлов.

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков сидел во главе стола в просторном кожаном кресле. Его породистое, умудрённое годами лицо с аккуратно подстриженной седой бородой выражало глубокую думу; пальцы Наместника мерно постукивали по зеленому сукну стола, словно отсчитывая секунды до начала новой атаки. Рядом с ним, заменяя ушедшего на покой секретаря, расположился его зять, Владимир Владимирович Мусин-Пушкин. Строгий, наглухо застёгнутый тёмно-зелёный вицмундир гражданского чина сидел на нём безупречно, подчёркивая столичную, гвардейскую выправку, а во взгляде тёмных глаз читалась та самая ледяная, хирургическая сосредоточенность, перед которой пасовали самые искушённые кулуарные игроки Петербурга.

Напротив них, зябко кутаясь в суконные сюртуки и то и дело поправляя орденские ленты, сидел «восточно-черноморский триумвират» губернаторов, державших в своих руках ключевые, самые раскаленные экономические узлы Кавказа.

— Господа, — негромко, но веско начал Наместник, и его глуховатый голос разнёсся под высокими дубовыми сводами кабинета, мгновенно заставив присутствующих подобрать осанку. — Мы собрались здесь, в узком кругу, за три дня до бальной суеты, чтобы без спешки и посторонних ушей разрешить те вопросы нашей промышленной безопасности, которые более не могут ждать ни дня. Сила оружия и штыки наших верных полков вернули на улицы Тифлиса порядок. Но удержать этот порядок мы сможем лишь тогда, когда русская казна станет полновластной хозяйкой кавказских недр. Владимир Владимирович представит вам скоординированную программу Министерства Двора и председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина.

Владимир медленно поднялся со своего места. Его высокая фигура словно заполнила пространство между картами и тяжелыми золочеными рамами портретов государей на стенах. Он оправил борт вицмундира, и его сухой, чеканный голос зазвучал без тени салонной мягкости:

— Наша стратегическая цель, господа, — установить безоговорочный казначейский и правовой суверенитет империи над ключевыми экспортными артериями края. До сих пор иностранные синдикаты и местные магнаты диктовали нам свои условия. Они шантажировали кавказскую администрацию угрозами бунтов, уводя колоссальные прибыли в заграничные банки и оставляя России лишь разорение и социальный взрыв. Этому положению положен конец. Слово Бакинскому губернатору.

Статский советник Владимир Владимирович Алышевский, чьё худощавое лицо правоведа хранило следы многолетней бессонницы на вершине бакинского вулкана, пододвинул к себе увесистые ведомости добычи, прошнурованные суровыми нитями.

— Ситуация в Баку, граф, внешне спокойна, но под ковром идёт жестокая, беспощадная война, — негромко произнес Алышевский, всматриваясь в цифры. — Синдикаты Нобелей и Ротшильдов развернули колоссальную подпольную кампанию. Они используют угрозы забастовок рабочих на промыслах Балаханов, Сабунчей и Биби-Эйбата как инструмент прямого, циничного шантажа казны. Чуть что не по их воле — в рабочих кварталах мгновенно вспыхивает стачка, тайно ведомая социал-демократическими агитаторами, а Нобели разводят руками перед Кредитной канцелярией и требуют налоговых поблажек, укрывая чистую прибыль в Стокгольме. Но у нас появился мощный внутренний рычаг. Директор Русско-Китайского банка Алексей Путилов провёл блестящую, совершенно негласную операцию. Под залог бакинского золота и казначейских гарантий его банк перехватил и взял под полный финансовый контроль оборотные средства крупнейших местных кавказских нефтепромышленников — Тагиева, Нагиева и Манташева. Весь местный мусульманский и армянский капитал теперь прочно завязан на русскую казну.

Владимир Мусин-Пушкин согласно кивнул, его ладонь спокойно, веско опустилась на карту Каспийского побережья:

— Именно так, Владимир Владимирович. Мы не станем экспроприировать синдикаты Нобелей или Ротшильдов — это вызвало бы ненужный международный кризис в Париже и Стокгольме, к которому империя сейчас не готова. Но мы создаём им мощнейший, непреодолимый противовес в лице лояльного консорциума местных магнатов под жестким, ежедневным финансовым надзором Путилова. Отныне правила игры на промыслах будет диктовать Русско-Китайский банк. Казна берет нефтедобычу под свой суверенный контроль, и если заграничные господа вздумают шантажировать нас стачками — они обнаружат, что их кредитные линии закрыты решением министерства Двора в один день.

Генерал-майор Пётр Фёдорович Паркау, военный губернатор Батумской области, подался вперёд всем своим массивным корпусом кадрового артиллериста. Его суровое лицо было хмурым, а широкие пальцы бессознательно поглаживали эфес уставной сабли.

— Моя главная забота, ваше сиятельство, — это конечная точка этой нефтяной жилы, — глухо произнес Паркау, указывая на побережье Чёрного моря. — Батумский терминал и магистральный керосинопровод Баку — Батум. Труба, спроектированная инженером Шуховым, только-только выведена на полную мощность. Это главная экспортная артерия империи на Чёрном море, наш главный валютный источник. Но Батум наводнён революционными ячейками, а нефтеочистительные заводы Ротшильдов лихорадит от скрытого саботажа управляющих. Чуть ослабим военную хватку — и труба встанет, а империя потеряет миллионы золотых пошлин. Мне нужны гарантии, что рабочие кварталы не вспыхнут снова, как в пятом году.

— Ваши гренадеры и портовая стража, Пётр Фёдорович, должны обеспечить абсолютную, физическую безопасность каждого фута этой трубы, — отрезал Владимир, и его взгляд впился в лицо генерала с хирургической точностью. — А со стороны финансов мы вводим тотальный казначейский учёт над объёмами прокачки прямо на батумских весовых платформах. Ротшильды больше не смогут манипулировать отчётностью и укрывать экспортные пошлины в портовых доках. Вся труба отныне работает под суверенным надзором Крестьянского банка и министерства Двора. Алексей Путилов лично подтвердил мне, что финансовое дыхание заводов Ротшильда в Батуме теперь зависит от нашей визы. Шантажа мы не допустим.

Елизаветпольский губернатор, действительный статский советник Алексей Алексеевич Калачёв, доселе молча изучавший межевые гранки, тяжело вздохнул, взял деревянную ручку и указал кончиком пера на центральную, гористую часть карты Закавказья:

— У меня в губернии, граф, свой нарыв, который посильнее бакинских стачек и ротшильдовского саботажа. Кедабекские медные промыслы. Братья Сименс построили там настоящее государство в государстве. Подданные кайзера ведут себя в Кедабеке как удельные князья, не считаясь с местной властью. У них свои узкоколейные железные дороги, свои передовые электроплавильные печи, своя конная промысловая полиция, совершенно не подчиняющаяся уездному начальству. Они — абсолютные монополисты в крае. И пользуясь этим, они безбожно диктуют цены на медь для всей нашей оборонной промышленности, искусственно завышая тарифы для русских военных заводов в Петербурге, Туле и Перми. Приставы в Елизаветполе бессильны перед их берлинскими контрактами, а министерские чиновники из столицы лишь шлют циркуляры.

Владимир Мусин-Пушкин ледяным, ровным тоном произнёс, и в его голосе явственно послышался сухой, опасный металл:

— Мы применим в Кедабеке тот же столыпинский сценарий, что и с Круппом в Чиатуре, Алексей Алексеевич. На днях в Елизаветполь прибудет чрезвычайная ревизионная комиссия Министерства Двора с диктаторскими полномочиями. Мы заставим «Сименс и Гальске» уважать имперские тарифы и русские законы. Их вековая кулуарная монопия на недра будет ограничена силами казначейского закона. Медь для нужд русской армии и флота пойдёт по фиксированной, сухой земской оценке казны. Выбирать им не из чего: либо они безоговорочно подчиняются законам империи, либо их концессия будет аннулирована, а рудники перейдут под секвестр государства. Передайте это их главному инженеру при первой же встрече. Никакие апелляции к Берлину им не помогут.

Наместник, граф Воронцов-Дашков, медленно провёл ладонью по седым усам, и на его стареющем лице впервые за день появилась суровая, удовлетворенная улыбка государственного мужа, увидевшего верность своего стратегического расчета:

— Отличный задел, господа. До начала новогоднего раута у нас есть три дня, чтобы окончательно свести ведомости и подготовить Высочайшие указы по Баку, Батуму и Елизаветполю. Владимир Владимирович, зафиксируйте протокол нашего тайного совета.

Наместник обернулся и бросил взгляд на лежащий на отдельном столике список прибывающих во дворец сановников:

— Ставропольский губернатор князь Шервашидзе и Черноморский губернатор полковник Муравьёв уже въехали в город, их экипажи размещены под надёжной охраной. С ними по поводу хлебных тарифов Предкавказья и расширения Новороссийского порта мы проведём большое, жесткое заседание сразу после бала, когда уедет последний гость и разъедутся иностранные консулы. А сейчас — за работу, господа. Кавказский паритет должен быть нерушим.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим, монотонным шелестом гербовой бумаги и скрипом перьев. До Большого бала оставалось три дня, и имперский таран реформы Столыпина бесшумно, но неотвратимо продвигался вглубь богатейших окраин России.

***

Когда за губернаторами закрылась тяжелая дубовая дверь Малого кабинета, в помещении на мгновение повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает лишь после принятия судьбоносных решений. Владимир Мусин-Пушкин устало опустился массивный хронометр в карман вицмундира и запер кожаный портфель с казначейскими ведомостями. Наместник, граф Воронцов-Дашков, тяжело поднялся из своего кресла, подошел к окну и, отодвинув бордовую портьеру, задумчиво посмотрел на залитый предпраздничными огнями Головинский проспект.

— Ну что, Владимир, маховик запущен, — негромко произнес Илларион Иванович, поворачивая к зятю умудренное, благородное лицо. — Губернаторов мы озадачили. Но сейчас нас ждет иная, домашняя батарея. Елизавета Андреевна докладывала, что все наши наконец съехались. Пойдем, сынок. Нам нужно сменить министерские мины на семейные улыбки.

Они вышли в анфиладу парадных залов дворца, где вовсю кипела предбальная суета. Слуги в парадных ливреях натирали воском паркеты, зеркальные люстры сияли тысячами хрустальных подвесок, а из бальной залы доносились гулкие, протяжные звуки настраиваемых музыкантами виолончелей. Но стоило Владимиру и Наместнику подняться по широкой винтовой лестнице в жилое крыло дворца, как парадный официоз уступил место живому, многоголосому шуму огромного семейного съезда. Воронцовы-Дашковы собирались в Тифлисе во всем своем великолепии.

В Большой белой гостиной, у огромного, весело трещавшего камина, было тесно от шелка, сукна и золотых гвардейских шнуров. Мари, супруга Владимира, мгновенно поднялась навстречу мужу, и в её серых глазах отразилось облегчение — она слишком хорошо знала, какими тяжелыми бывают эти предбальные часы.

В центре гостиной, окруженная внуками, восседала графиня Елизавета Андреевна. Рядом с ней сидела старшая дочь, Александра Илларионовна Шувалова. Тридцативосьмилетняя вдова Московского градоначальника была одета в строгое, темное платье, лишь слегка тронутое белым кружевом у ворота. Трагедия тысяча девятьсот пятого года, когда эсеровский бомбист оборвал жизнь её мужа, графа Павла Шувалова, оставила на её некогда цветущем лице глубокую, благородную тень. Владимир тихо подошел к Александре и с глубоким уважением поцеловал её тонкую, холодную руку. Её приезд на Кавказ, под крыло отца, был для всей семьи актом молчаливого утешения.

Контрастом к тихой грусти Александры служила её младшая сестра Софья. Тридцать семь лет, замужем за дипломатом и гофмейстером Элимом Павловичем Демидовым, князем Сан-Донато, Софья Илларионовна привезла в Тифлис утонченный европейский блеск. Они с мужем, только что вернувшись из Парижа, увлеченно обсуждали с Мари дела благотворительности — Софья уже планировала открыть в Тифлисе новую образцовую лечебницу для детей малоимущих рабочих, черпая средства из демидовских уральских миллионов.

Чуть поодаль, у окна, негромко переговаривался с адъютантами Наместника граф Дмитрий Сергеевич Шереметев — флигель-адъютант Его Величества и муж тридцатипятилетней Ирины Илларионовны. Шереметев, ближайший друг детства государя Николая II, прибыл в Тифлис прямой депешей из Царского Села. Его безупречный полковничий мундир с золотыми аксельбантами словно напоминал всем присутствующим, что за спиной кавказской администрации незыблемо стоит вся мощь Балтийской Зимней резиденции. Сама Ирина Илларионовна, хрупкая, смеющаяся, о чем-то весело спорила со своей племянницей Варей, которая увлеченно показывала тете свои тифлисские музыкальные тетради.

Но самым ярким и шумным центром притяжения в гостиной была мужская гвардейская молодежь. Братья Марии — Илларион и Александр — внесли во дворец дух царскосельских манежей и кавалерийского задора.

Тридцатилетний Илларион Илларионович, ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, высокий, широкоплечий, с лихими гусарскими усами, сидел на корточках перед маленьким Лариком и Володей-младшим. Он увлеченно показывал племянникам приемы владения кавалерийской саблей, заставляя мальчишек замирать от восторга. В его фигуре уже угадывался будущий лихой командир Кабардинского конного полка, но сейчас он был просто любимым дядей Иларей, приехавшим в отпуск к родителям.

Рядом с ним стоял младший из братьев — двадцатишестилетний Александр Илларионович, также штаб-ротмистр лейб-гусар, флигель-адъютант. Под руку он держал свою молодую супругу, ослепительную девятнадцатилетнюю княжну Анну Ильиничну Чавчавадзе. Юная графиня Воронцова-Дашкова увлеченно щебетала с трехлетней Лизой, которая, вцепившись в её шелковое платье, завороженно трогала старинную брошь на груди Анны.

Тут же, в глубоком вольтеровском кресле у камина, опираясь на массивную трость с набалдашником из слоновой кости, восседал дед Анны — сам старый князь Давид Александрович Чавчавадзе. Кавказский генерал-майор, чья грудь была густо увешана боевыми орденами, несмотря на преклонные лета, сохранял поистине царственную, величественную осанку. Овеянный славой былых сражений с горцами и личной драмой пленения семьи Шамилем, старый князь был живым символом вековой верности Кавказа русскому престолу. Этот недавний брак его внучки намертво скреплял русскую наместническую администрацию с высшей грузинской аристократией, превращая Александра и Анну в главных любимцев тифлисских салонов.

Одиннадцатилетний Роман, старший сын Владимира, стоял чуть в стороне, у стола с чертежами. Мальчик, названный в память о покойном брате Мари — гардемарине Романе, ушедшем от тифа в тысяча восемьсот девяносто третьем году, — рос не по годам серьезным. Наместник Илларион Иванович подошел к внуку, положил тяжелую ладонь ему на плечо и с затаенной нежностью посмотрел в его умные глаза. В чертах лица мальчика старик словно снова видел своего безвременно погибшего первенца.

— Посмотри, Владимир, — тихо произнесла Мари, подходя к мужу и кладя голову ему на плечо. — Вся семья в сборе. В Петербурге, среди этих вечных министерских интриг и столичной сырости, мы никогда не чувствовали себя так... дома. Здесь, на Кавказе, отец словно собрал вокруг себя крепость.

Владимир бережно обнял жену за талию, переводя взгляд с гвардейских мундиров братьев на строгий силуэт Шереметева и величественную осанку князя Чавчавадзе. Это была не просто семья — это был живой, монолитный фасад Империи, её элита, готовая защищать свои рубежи. В этот момент Владимир до конца понял замысел Столыпина: кавказская автономия Воронцова-Дашкова держалась не только на штыках Эриванского полка, но и на этих глубоких фамильных связях, проросших в кавказскую землю.

— Это хорошая крепость, Мари, — негромко, но поразительно твердо ответил Владимир Мусин-Пушкин. — И мы сделаем все, чтобы её фундамент оставался гранитным. Шмидт из Чиатуры и французы из Алаверди на грядущем балу увидят именно это. Они увидят Россию, которая пришла сюда навсегда.

За окнами гостиной кавказские сумерки окончательно уступили место темной, звездной ночи. Огни Головинского проспекта отражались в стеклах дворца, а в Белой гостиной продолжался этот теплый, многоголосый семейный вечер. До Большого новогоднего бала оставалось три дня, и имперский Тифлис, застыв в преддверии праздника, был готов явить миру всю свою парадную, несокрушимую мощь.