Сказки бабушки Ефросиньи-28. Миф о сотворении Мира

Сказки бабушки Ефросиньи
Часть 3. Грозовое лето
Глава 28. Легенда о трёх солнцах и сотворении Мира

Дом семьи Соловьёвых
Июньский день в Старом Буянове начинался рано, задолго до того, как солнце поднималось над холмом. Деревня будто просыпалась не по часам, а по птичьему хору: первыми подавали голос петухи, за ними подтягивались скворцы и жаворонки, и уже следом, словно отзываясь на этот живой перезвон, загорались огоньки в окнах, слышался скрип дверей, тихий говор, звяканье вёдер.

Дом Соловьёвых стоял на самом краю деревни, на взгорке, откуда открывался вид на поля, уходящие вдаль мягкими волнами, на извилистую речку внизу, на тёмную кромку леса, что обнимал деревню с севера. Дом был старый, но крепкий — его ставили ещё деды, и каждый венец помнил руки предков. Крыша слегка просела от времени, брёвна потемнели, но пахли по-прежнему деревом и смолой. Рядом притулился хлев, чуть покосившийся, но надёжный: в нём жили корова Зорька с телёнком, овцы, козы; по двору важно расхаживали куры, а у плетня, где тень погуще, дремали утки.
За домом тянулся большой сад — яблони, вишни, смородина, крыжовник. Земля под деревьями была мягкой, усыпанной прошлогодними листьями и пахла покоем. За садом начиналось колхозное поле: здесь сажали картошку, сеяли рожь и овёс, а дальше, за пологим склоном, лежал луг, где косили траву на сено. Вся эта земля была знакома Ивану до последней тропинки, до каждого овражка и родника.

Утро в деревне
Иван проснулся, когда небо только-только серело на востоке. Он не любил лежать без дела: накинул рубаху, подпоясался, вышел во двор. Воздух был прохладным, пах мокрой травой и дымом из труб. Иван первым делом пошёл к Зорьке — погладить тёплую шею, проверить, всё ли в порядке. Потом покормил кур и уток, набрал воды из колодца. К тому времени уже проснулась мать, Ольга Терентьевна. Она стояла у печи, тихая, сосредоточенная, и в её движениях была та особая, выверенная годами лёгкость, когда каждое дело делается без суеты, но быстро.
— Доброе утро, мам, — тихо сказал Иван, ставя ведро у порога.
Ольга улыбнулась ему краем губ, не отрываясь от дела:
— Доброе, сынок. Сходи к отцу, скажи, что завтрак почти готов. Да не мешкай — день нынче жаркий будет.
Отец, Василий Никитич, уже был на ногах. Он осматривал телегу, проверял, крепко ли держится ось, не расшаталось ли колесо. Для Ивана отец был мерилом всего: если Василий Никитич говорит «надо», значит, надо; если кивает одобрительно — это дороже любой похвалы.

Трудовые будни
После завтрака вся семья разошлась по делам. Старшие сёстры — Мария, Анна и Евдокия — остались помогать матери: кто-то месил тесто, кто-то перебирал овощи, кто-то стирал у колодца.  Затем они отправились на телятник.  Младшие — Пётр, Всеволод и Галина — тоже старались быть полезными: Галина собирала куриные яйца, Пётр носил воду в маленьких вёдрах, а Всеволод просто сидел на крыльце и следил за всем, будто запоминал, как устроен мир.
А Иван с отцом отправились на колхозное поле. День был в самом разгаре, солнце уже припекало, и воздух дрожал над землёй.   
 Боронование-это тяжёлая мужская работа.
Иван шагал рядом с отцом, чувствуя, как земля под ногами будто передаёт ему свою силу. Борона шла ровно, и ряды, что оставались позади, казались Ивану строчками в большой книге полей — книге, которую пишут каждый год одни и те же люди, из поколения в поколение. Лодка ступала уверенно, будто тоже знала: сегодня они делают важное дело.
— Смотри, как земля дышит, — тихо сказал Василий Никитич, наклоняясь и разминая в пальцах комочек почвы. — Тёплая, живая. Если сейчас всё сделать как надо, она нас не подведёт.
Иван кивнул, стараясь запомнить не только слова, но и то, как отец их произносит: не громко, не поучительно, а просто как вещь само собой разумеющуюся. Для Василия Никитича земля была не просто полем, а чем-то вроде старшего родственника — её нужно уважать, слушать, понимать.
Иван работал рядом с отцом, стараясь не отставать, и чувствовал, как с каждым часом крепнет в нём эта тихая гордость: он — настоящий помощник, на него можно положиться.
Когда они закончили участок, солнце уже стояло почти в зените, и от жары даже ветер казался тёплым. Отец и сын остановились, чтобы дать лошадям передохнуть. Иван снял кепку, вытер рукавом лоб и посмотрел в сторону деревни. Оттуда доносился далёкий, но узнаваемый голос — Анна что-то напевала, и этот голос смешивался с мычанием коров и скрипом калитки.

 В полдень, когда солнце стояло в зените, все сели передохнуть в тени стога. Женщины достали из узелка хлеб, варёные яйца, огурцы, кувшин с квасом. Ели молча, жадно, и даже молчание это было добрым, общим. Потом снова взялись за работу.

Работа в телятнике
А на телятнике в это время кипела своя, особая жизнь. Мария, самая старшая в семье Соловьёвых, ловко разливала молоко по вёдрам, следя, чтобы ни одна капля не пропала: в семье  ничего не тратили зря. Анна, чуть прищурившись, осматривала телят — она всегда замечала, если кто-то из малышей начинал вести себя не так, как обычно: меньше ел, больше лежал. Евдокия подметала проходы, а заодно рассказывала сёстрам старую деревенскую байку про телёнка, который однажды ночью ушёл гулять по лугам и вернулся только утром, весь в росе и с травинкой в ухе. Сёстры тихо смеялись, но работа от этого не страдала: руки делали привычное дело, а сердце оставалось лёгким.

Домашние заботы
В доме Ольга Терентьевна стояла у печи, и её движения были такими же выверенными, как течение реки в спокойном месте. Она замешивала тесто, время от времени поглядывая на Петра, который старался быть полезным. Пётр, хоть и был ещё мальчишкой, уже понимал: помогать — это не просто делать, что скажут, а замечать, где нужна рука. Он то приносил щепки для печи, то вытирал стол, а главное — не спускал глаз с Галинки и Севы.
Галинка, как маленький вихрь, то убегала к окну, то возвращалась, хватала тряпочку, пыталась «помогать» маме, а потом вдруг садилась и начинала плакать, потому что мир был слишком большим и непонятным. Пётр подходил, садился рядом, тихо говорил: «Ну-ка, не реви. Хочешь, я тебе покажу, как тесто дышит?» И Галинка, всхлипывая, кивала, тянула ручки, и Пётр осторожно давал ей кусочек теста — пусть мнёт, пусть чувствует, как оно живое.
Сева сидел на лавке, держась за край, и смотрел на всё своими большими серьёзными глазами. Он ещё не умел говорить, но уже всё замечал: как мама наклоняется, как Пётр хмурится, когда Галинка снова убегает. Пётр подходил к нему, улыбался, показывал деревянную лошадку, которую вырезал отец, и Сева тихо смеялся, хлопая ладошками.

После работы
Когда Иван с отцом вернулись с поля, деревня будто выдохнула после тяжёлого дня. В воздухе витал запах свежего хлеба, и этот запах был как обещание покоя.
Умывшись у колодца, Иван сел на крыльцо рядом с отцом. Василий Никитич молча положил руку ему на плечо — и в этом прикосновении было больше похвалы, чем в любых словах.
— Хорошо сегодня поработали, — наконец проговорил он, глядя на закат, который окрашивал небо в тёплые, глубокие тона. — Земля примет наши труды. Главное — делать с умом и сердцем.
Ближе к вечеру, когда жара немного спала, Иван решил забежать на конюшню, проведать Лодку. Лошадь ждала его, будто знала, что он придёт. Иван гладил её по тёплой шее, шептал что-то ласковое, и Лодка тихонько фыркала, будто смеялась.

Интересная находка
Когда Иван уже собирался возвращаться домой, он заметил на краю поля, у самой кромки леса, что-то странное: будто земля там слегка просела, образовав небольшую ямку. Подойдя ближе, Иван увидел, что это не просто ямка, а старая, полузасыпанная землянка — её давно скрыли трава и мох. Иван осторожно заглянул внутрь: там было темно, пахло сыростью и временем, но в глубине что-то поблёскивало.
Не раздумывая, Иван спустился вниз. В полутьме он разглядел деревянный ларец, покрытый резными узорами. Сердце забилось чаще: что это? Чьё-то забытое сокровище? Или просто старая вещь, оставшаяся от прежних времён? Иван открыл ларец и увидел внутри свёрнутую в трубку бумагу, перевязанную кожаным шнурком, и маленький медный колокольчик.
Он взял находку и поспешил домой. Уже смеркалось, и деревня наполнялась вечерними звуками: мычали коровы, возвращавшиеся с пастбища, кричали петухи, пахло печёным хлебом и дымом.
Дома все собрались вместе, уставшие, но довольные тем, что день прошёл не зря. Иван показал находку отцу. Василий Никитич внимательно осмотрел ларец, покрутил в руках колокольчик, потом осторожно развернул бумагу. Это оказалась старая карта, на которой были обозначены родники, тропы и какие-то знаки, похожие на чувашские руны.
— Это, видать, ещё от дедов осталось, — проговорил Василий Никитич, поглаживая бороду. — Тут, наверное, отмечены места, где раньше стояли молельные рощи. Надо беречь.
Иван слушал отца, и ему казалось, что этот ларец — словно ключ к чему-то большему, к памяти земли, на которой он живёт.

Сказки бабушки Ефросиньи
Вечер опустился на деревню тихо и ласково.  После ужина, когда все собрались в доме, усталость приятно гудела в мышцах, а разговоры звучали тише, мягче, как будто день убаюкивал деревню. Младшие дети притихли, прижавшись к бабушке Ефросинье, которая, как всегда, сидела на лавке у печи. Пламя в печи вздрагивало, отбрасывая тёплые рыжие блики на бревенчатые стены, и в этих отсветах лица детей казались особенно внимательными.
В доме зажгли лампу, и её мягкий свет собрал всех вместе. 
— Расскажи нам сказку, бабушка, — попросила Галина, заглядывая ей в глаза.
Ефросинья улыбнулась, поправила платок и заговорила своим неторопливым, певучим голосом:
— Слушайте, детки, про то, как был сотворён мир. В начале времён не было ни земли, ни неба — только великая вода и туман. И плавала по этой воде утка, и несла она в клюве комочек глины. Три раза ныряла она в глубину, и с каждым разом комочек становился всё больше, пока не превратился в остров. А на том острове выросли деревья, появились звери и птицы, и пришёл человек.
Дети слушали, затаив дыхание. Даже Пётр, который уже считал себя почти взрослым, присел поближе, чтобы не пропустить ни слова.
— А ещё говорят, что сначала над миром горело три солнца, — продолжала бабушка. — Они светили так ярко, что земля едва выдерживала их жар. Но одно солнце люди погасили, потому что стало слишком горячо, второе спряталось за тучи, чтобы дать земле отдохнуть, а третье осталось, чтобы греть нас и поныне. И если прислушаться, то можно услышать, как шепчут деревья о тех временах, когда мир был совсем юным.

Разговор с бабушкой Ефросиньей
Иван сидел, глядя на огонь в печи, и думал о том, как тесно переплетаются труд и сказка, поле и легенда, отцовское слово и бабушкины рассказы. Ему казалось, что каждое дело, которое он делает, — это тоже часть большой истории, которую земля хранит в себе, как старая песня.
И вдруг он вспомнил про ларец, про карту, про медный колокольчик. Он тихонько поднялся и достал вещицу из-за сундука, где прятал её от младших, чтобы не сломали. Колокольчик тихо звякнул, и все обернулись.
— Это я сегодня нашёл, — тихо сказал Иван, протягивая находку бабушке. — Там ещё карта была… с рунами.
Ефросинья взяла колокольчик, подержала его на ладони, будто взвешивая не металл, а память, и кивнула:
— Старая вещь. Такие раньше вешали на ворота, чтобы отгонять злых духов. А карта… может, она и правда ведёт к чему-то важному. Не завтра, так послезавтра сходим с тобой, посмотрим.
Иван улыбнулся. Ему было спокойно от того, что бабушка не стала ругать за то, что полез в старую землянку, и не стала смеяться над его находкой. Она поняла: это не просто вещи, это след, который оставили предки, и его нужно беречь.

За окном совсем стемнело, и деревня уснула, укутанная ночной тишиной. Только где-то далеко, в лесу, тихо хрустнула ветка — будто кто-то большой и мудрый прошёл по траве, проверяя, всё ли в порядке на этих землях.

Продолжение следует