Выбор Моники I

Беорн с Марисой скромно топтались в сторонке. Из автобуса вылезла замученная Фрейя и, оглядевшись, кивнула им:
— Может, зайдёте на чай? А то мы же вас даже не поблагодарили.
— Поблагодарили, — возразил бородач, выразительно похлопав себя по карману. — В смысле, финансово.
Но Фрейю не так-то просто было отшить.
— А у нас тётенька есть добрая, она может помочь с протезом. У тебя правая рука заедает, а она починит.
Мариса, вспыхнув, робко покосилась на Беорна. Тот отвернулся.
— И не смотри на меня так, — пробурчал он. Потом вздохнул. — Ладно! Хорошо. Но только на чай. У нас работы много.
— Хорошо! — обрадовалась Фрейя. Она, разулыбавшись, птичкой впорхнула в двери приёмного покоя, где едва не столкнулась со встречной каталкой, и решительно ухватила Марису за руку. Та вдруг затормозила, оглянувшись.
— А это кто?
— Где?
— Вон, там, — Мариса тряхнула синими волосами в сторону морга и прибавила шёпотом: — Кто-то за нами следит.
Камилла молча закурила рядом с Изабеллой, щёлкнув уже своей зажигалкой. На этот раз начальница была вооружена длинным мундштуком, и всё это дело выглядело более эстетично и вместе с тем нуарно. Камилла ничего не говорила, да в этом и не было никакой нужды, просто своеобразный ритуал, эдакая трубка мира двадцать второго века, когда несколько человек собираются в курилке и молча высасывают свои сигареты до фильтров, думая о чем-то своём.
Работа была сделана, Алекс зачем-то ушёл внутрь Парадайза, не уведомив о своих планах, все пациенты в дезинфекторе, с теми людьми на дороге занимаются профессионалы, скорее всего из комитета Янковски... Кстати, как там она? Надо её навестить... Хотя бы для того, чтобы извиниться. Всё-таки за несколько лет бесконечной грызни после того разговора из-под завалов стало как-то совсем неудобно, Камиллу даже совесть замучила. Именно поэтому, докурив до фильтра, начальница спрятала мундштук в карман и тоже вошла внутрь клиники.
Навстречу Камилле вырулил взлохмаченный Андрюха.
— О... — снайпер резко затормозил, едва на неё не налетев с разбегу. — Вы вернулись? Круто. А я тут...
Вид у него был совсем потерянный.
— Ты кабинет хоть мой закрыл? — мрачно спросила Камилла. Почему-то больше её ничто не волновало, наверное, потому, что она очень сильно устала. Несмотря на недавний больничный, весь вид Камиллы так и умолял о выходных или отпуске, но она, конечно же, позволить этого себе пока не могла. Особенно, если учитывать, что ещё никто не найден и не арестован по поводу взрыва в школе и нескольких невзорвавшихся бомб. Камилла вообще улизнула из департамента на помощь Владимиру только для того, чтобы хоть немного переключиться, проветрить мозги и попытаться поговорить с Игрид, она могла знать ещё что-то, помимо сказанного ею по телефону.
Проследовав мимо Андрюхи, как сухогруз мимо буксира по коридору, Камилла зашагала к регистратуре, где ей сообщили, что Игрид была без сознания до недавнего времени, но сейчас с ней можно попробовать пообщаться. Начальница обрадовалась и двинулась наверх, к палатам.
Искать полковника долго не пришлось, она и правда была уже в себе, и даже пила чай, очевидно, после обеда – на тумбочке стоял поднос с посудой. Вид у Игрид был неважный, но она никогда на памяти Камиллы не выглядела цветущей и радостной, так что это было её нормальное состояние.
— Здравствуйте, полковник, — по-уставному сухо поздоровались Камилла, зайдя в палату и оправив криво накинутый белый халат. Игрид в ответ сперва вздохнула и только потом заговорила:
— Мы в больнице, а не на плацу, — она даже едва заметно улыбнулась. — Зови меня по имени, сейчас моё звание не имеет значения.
Находясь под впечатлением от невероятного явления – улыбки полковника, Камилла невольно повиновалась.
— Хорошо. Я здесь по поводу взрыва... Ты можешь рассказать что-то ещё, чего я не слышала тогда по телефону?
— Хм, — Игрид задумалась и отвела взгляд. — Могу только сказать, что преступник – не обязательно человек, он может быть и экстендом.
— А какая тогда цель у теракта?
— Мне известны случаи, когда расширенные убивают расширенных, и это больше связано с их собственным восприятием себя. Я думаю, здесь что-то подобное. В Шпицбергене же состоят экстенды?
— Да, — незамедлительно кивнула начальница. — И некоторых из них я даже знаю.
— Значит, как бы это ни было печально, круг поисков придётся расширить.
— Думаешь, всё это – одна серия и дело рук Шпицбергена?
— Какая серия? — нахмурились Игрид. Камилла стукнула себя ладонью по лбу.
— Ой, дура... Ты ж не знаешь, — и госпожа директор поведала Янковски об остальных устройствах, которые были найдены и обезврежены. Та даже помрачнела, насколько это было возможно. — Кстати, Алекс мне тут идейку подкинул... Помнишь пожар на военном складе?
— Как не помнить.
— Там пиротехника была?
— Конечно, она и горела.
— А не может этот пожар служить маскировкой для большой кражи или утечки, например, взрывчатки?
Янковски долго смотрела на Камиллу, видимо, перекладывая что-то в голове, а затем спросила:
— Везде военная взрывчатка?
— Старая-добрая С4, — кивнула Камилла. — Мы её ещё при обыске нашли у подозреваемого, жаль только, его самого пока не нашли.
— Если вы его или их найдёте, им из-за решётки уже не выйти, — заметила Игрид. — На их совести около ста погибших, а ещё невзорвавшиеся заряды...
— Найти бы их только. Уж я им покажу, особенно за детей! — Камилла сжала кулаки в бессильном гневе.
— У тебя тремор, — вдруг сообщила Янковски, пристально глядя на сидящую перед ней Камиллу. — И жар.
Начальница удивилась такой проницательности полковника, но, опустив взгляд на свои руки, убедилась в её правоте.
— Я так понимаю, ты отсюда не выписалась, а сбежала, потому что произошёл тот взрыв?
Камилла бессильно кивнула.
— Сходи к врачу, мне не нравится, как ты выглядишь.
— Да я...
— Прямо сейчас, — строго и бесцеремонно перебила её полковник. — Встать. Кругом. К двери шагом марш! Приказ не обсуждается.
Камилла вынуждена была повиноваться, попрощалась с Игрид, но далеко от её палаты не ушла – сразу же за дверью её моментально и очень сильно затошнило, и одолела такая слабость, что начальница сползла по стене на пол, да так и осталась там сидеть, будучи не в силах встать на ноги.
— Я уже к вашей компании привыкла.
Камилла подняла голову и узрела, собственно, того, кого и ожидала – медсестру Катерину. Строгий взгляд с её внешностью этакой изящной феечки со смешными кудряшками никак не вязался, и оттого Катерина выглядела трогательно-мило. Но оттого не менее убедительно.
— Вы точь-в-точь как моя матушка, — продолжала медсестра, подхватив мисс Гданьски с пола так легко, что эта лёгкость невольно насторожила. Ну, не может быть у столь миниатюрной барышни силы здорового мужика. — Постоянно падаете. Давайте-ка вернёмся в палату, пока наш Доктор Танк опять не лишил меня премии и половины нервных клеток, а вас – права ночью отдохнуть, а не сидеть в уборной. Он тут одному пациенту клизму назначил – тот бегал домой цветы поливать. А его дом через дорогу.
Катерина вздохнула. Под халатом она оказалась хоть и маленькая, но крепкая, сквозь тонкие рукава обозначился рельеф тугих мышц, когда медсестра, подняв Камиллу, перехватила за пояс. Удивительно, насколько внешность бывает обманчива. Причём, с такой профессией в этом приходится убеждаться постоянно. Вот и большеглазая феечка-медсестричка, щебечущая птичка, оказалась не такой уж милой хохотушкой, какой виделась со стороны. И огромные золотисто-зелёные глаза глядели не так уж легкомысленно. Люди частенько меняются вблизи. Так, что она там упоминала про матушку?..
Тут опять возник Андрюха, выглядевший потерянным, как верный оруженосец над телом убитого рыцаря. При виде женщин он решительно двинулся навстречу, потом зашагал рядом. Мысль о помощи в Андрюхину светлую голову явно не забрела.
— Я тебе ключи принёс, — сказал он.
— Лучше б вы ей посуду принесли, — сверкнула глазами Катерина, явно возмущённая таким поведением, — и сменную одежду. Вы, вообще, кто, муж, что ли? Если так, то могли бы и позаботиться о супруге.
— Я-а?!.. — даже подскочил снайпер.
Камилле было настолько плохо, что она даже не сопротивлялась. Сейчас её куда как больше заботил  вопрос более насущный: каким образом ей теперь вести расследование и курировать действия обоих своих заместителей, если придётся валяться в палате с температурой и головной болью? В принципе, пойти она могла и сама, на ногах ещё относительно стояла, но эта мысль сейчас была для начальницы призрачно-далёкой. Перед глазами стояли развалины школы, в которых погибло больше сотни детей.
— Да не муж он, — очнулась, наконец, Камилла, когда услышала вопрос и Андрюхин вопль соответственно. — Нету у меня мужа. Давай сюда... — она протянула трясущуюся руку за связкой ключей и чуть их не выронила, пальцы не слушались.
Теперь с процессией в коридоре столкнулся Александр и, завидя, что с начальницей опять плохо, поспешил на помощь. Он легко подхватил хрупкую Камиллу на руки, сунул связку ключей ей в карман и спросил совершенно беззлобно:
— Что, опять тут останешься?
— Не знаю, — вздохнула она в ответ, прикрыв слезящиеся и покрасневшие глаза. — Как пойдёт.
— Если что, звони мне, я помогу. Договорились?
Камилла кивнула, и на этом диалог закончился, потому что тошнота, тремор и боль перешли уже все мыслимые и немыслимые границы.

Моника очнулась в палате-боксе в полном одиночестве, с кислородной маской на лице и обклеенная датчиками. Сил хватило лишь на то, чтобы мельком оглядеться в скудной обстановке и снова закрыть глаза, погрузившись в привычную темноту. Опять она в палате, без сил, едва живая и абсолютно одинокая. Дэннер как всегда где-то там спасает мир, его все будут чествовать, как героя, он вынесет Ласточку на руках из той задницы, куда она залезла, поцелует её, и, может, она, наконец, признается ему, что любит. И они будут счастливы.
А Моника скоро умрёт. Ещё одна травма, издевательство над и без того слабым организмом, которое сократило ей жизнь ещё больше. Возможно на год. Возможно на месяц. А может в два раза, и она умрёт завтра. Она даже себе это представила: среди ночи кардиограф издаёт тревожный равномерный писк, к ней в палату сбегается толпа народу, они полчаса бьют её током и пытаются завести остановившееся сердце, но оно прекратило биться навсегда. Реаниматолог тяжело вздыхает, отключает всю аппаратуру и накрывает безжизненное тело простынёй. Даже не удивляет...
Хотя, наверное, это был бы лучший исход: тихая смерть во сне, без слёз, криков и свидетелей, ну, кроме реанимационной бригады.
Мона тяжело вздохнула и решила попробовать уснуть. Лишь бы не чувствовать колючее холодное одиночество.
Очнувшись в привычно-мягкой полутьме палаты, Моника первым делом увидела шамана. Вот, совсем неудивительно.
Гич сидел на подоконнике и читал какую-то книгу. Олег, правда, куда-то подевался. На соседней кровати тоже кто-то спал, лицом к стене, из коридора доносились голоса и торопливые шаги.
Моника грустно посмотрела полуприкрытыми глазами на Гича, тихо вздохнула и снова закрыла их. Ничего воодушевляющего и хорошего она явно не увидит, с таким-то плохим зрением. Гича она и то узнала по общим чертам, в клинике не было никого похожего. Но он пришёл, чтобы просто присмотреть за ней, а так – всё было по-прежнему.
— Все здесь не в своём уме. И ты, и я, — неожиданно произнёс шаман. — В книжке написано, — пояснил он в ответ на взгляд Моники.
— Я знаю, — прохрипела Сэд из-под маски, говорить ей пока было тяжело, да и не особо хотелось. Она мечтала о том, чтобы её кто-нибудь обнял, крепко-крепко и тепло, как родную кровь, как самого важного человека на свете, чтоб это сделал тот, кому она была дорога. Но кому она нужна? Сейчас все наперебой начнут называть её другом, если она спросит об этом, уверять, что любят, но... Пока что она лежала в одиночестве, если не считать Гича.
Гич закрыл книжку и отложил в сторону.
— Кошмары не снились? — спросил он, внимательно поглядев на Монику.
Моника лишь помотала головой, не открывая глаз. Ей не хотелось видеть глухие стены палаты, мрачное грязное окно с видом на унылый слякотный пейзаж, выцветшее больничное одеяло, прячущее под собой кривые парализованные ноги, худые руки, обвешанные датчиками и катетерами... Она ничего не хотела видеть, в особенности себя, потому что одиночество спровоцировало приступ самоненависти. В конце концов, в своём нынешнем паршивом состоянии виновата только она сама, и обойтись можно было без жертв, так ещё и не факт, что этот варварский метод сработал, и Реджина не отключит Монике, например, ИВЛ, хоть пока она на нём и не висела, но чем чёрт не шутит. Хотя... Пускай отключает, терять всё равно нечего. За такую жалкую никчёмную жизнь бороться экономически не выгодно.

Молодая девушка-врач сосредоточенно поглядела на монитор, сложила стетофонендоскоп и убрала в карман. Интерн, отметила Ласточка. Девушка заметно волновалась, но очень старалась этого не показывать. Вошёл мужчина в защитном костюме, и девушка поспешно вскочила.
— Я закончила, профессор. Вот.
— Так-так. — Профессор уселся на освободившийся стул и нахмурился тоже. Октябрина потихоньку начинала волноваться. Все вели себя так, как будто она неодушевлённый предмет, а не живой пациент. Как будто она труп на столе в анатомичке. Ей никто ничего не объяснял, говорили только между собой, о ней в третьем лице – ну, правильно, а чего с трупом разговаривать, он же труп. Типа, «вот тут делаем продольный надрез, – видите? – это малая берцовая кость, не столь страшен труп, сколь его инфаркт, так! Я сказал, без команды не блевать! Уведите этого малахольного в коридорчик, продолжим.»
Это даже немного раздражало. Вообще-то, она их коллега, и может полноценно участвовать в обсуждении. Ну, может, не полноценно – она, всё-таки, не инфекционист, – но это ж не повод её игнорировать. Можно подумать, она смертельно больная...
— Так, я не инфицирована? — спросила Ласточка напрямую.
И снова никакой видимой реакции. Профессор уставился в монитор как приклеенный, девушка просто помалкивала.
— Я на карантине, или нет? — повторила Октябрина хорошо поставленным голосом певицы, да так громко, что оба рефлекторно обернулись. Правда, тут же отвернулись обратно.
Наконец, профессор спросил:
— Вы знали о беременности?
Ласточку это почему-то взбесило окончательно.
— Нет. А что?
— Ничего. — И снова повисла пауза.
— Так. — Октябрина решительно поднялась с койки. — Хватит играть со мной в молчанку. Что происходит? Отвечайте! — строго прикрикнула она, вынуждая девушку покраснеть окончательно, а профессора – таки обратить внимание на пациентку. Он глубоко вздохнул и развернулся на стуле, уставившись на Ласточку сквозь мутное стекло защитного костюма. И немного помедлил прежде, чем заговорить.
— Скажите, когда вы в последний раз делали МРТ?
— МРТ чего?
— МРТ головного мозга.
— Месяц назад, — Октябрина сообразила, наконец, что его так настораживает. Но не рассказывать же ему про обряд шаманского посвящения, беготню по миру духов и волшебный колодец. Ласточка решила пока просто прикинуться дурочкой, и пошла в лобовую: — А при чём тут МРТ, это, вообще, не ваш профиль.
— Ваша карта абсолютно не соответствует действительности, — наконец, объявил профессор. — Как вы это объясните?
— Что? — хлопнула ресницами Ласточка.
— То, что все перечисленные здесь заболевания у вас начисто отсутствуют! — Глаза профессора грозно сверкнули сквозь стекло. — Мой долг – сообщить в полицию, что вы фальсифицируете результаты обследования и крадёте документы, и не притворяйтесь, что ничего не понимаете, доктор Борнштейн! Или лучше – доктор Зингер? Как вам больше нравится?
Дело явно принимало опасный оборот. В общем, со стороны Ласточка выглядела совсем уж криминально – другое имя, другие документы, другая медкарта, и даже парочка смертей и одни похороны в анамнезе. Если её подозревают в рядовом преступлении, то это ещё ничего. Но, скорее всего, она теперь предатель родины минимум – учитывая военное положение.
Ну, что ж. Раз так – остаётся сохранять спокойствие. Она ничего преступного не совершила.
— Конечно. — Октябрина серьёзно кивнула и опустилась обратно на койку. — Это ваш прямой гражданский долг.
Профессор явно схитрил: полицейские дожидались их на выходе из инфекционки. Причём, не просто полицейские, а самая что ни на есть настоящая военная контрразведка. Не вечно похмельные увальни с повадками сытого кота и пивным пузиком, а профессиональные солдаты.
— Вы с ней помягче, — строго сказал им профессор. — Она беременна.
— Не беспокойтесь.
— Мне сообщить вашему мужу?
— Не стоит, — отказалась Ласточка. — У него сейчас много работы, и волновать его нельзя.
Профессор кивнул.

Дэннер, сидя на подоконнике, мрачно созерцал серый околобольничный пейзаж. Снаружи мокрый снег щедро засыпал улицы, будто стремясь прикрыть городскую грязь, но она всё равно проступала, бурыми пятнами разъедая пушистое снежное покрывало как кислота. Температура здесь вряд ли упадёт намного ниже нуля, если верить погодным сводкам. А Дэннер верил – до прибытия изучал климатические особенности в том числе, да и планету видел снаружи. Зрелище, конечно, весьма удручающее. Ему было жаль Землю, вот так вот, по-человечески жаль – уставшую, разрушенную, грязную, насквозь больную. Так повзрослевшие дети жалеют своих умирающих родителей.
Карандашей в инфекционке не оставили, да и рисовать тут было нечего. Из окна виднелся только фрагмент автостоянки, пыльно-снежная крыша флигеля, щедро усыпанная окурками, да корпус напротив, такой же экономически экономный, как и вся клиника – монолитное сооружение, отлитое из бетона и немного украшенное панорамными окнами на последнем этаже. А дальше всё растворялось в пелене снегопада.
Владимир отрешённо смотрел, как снежинки налипают на оконное стекло. Мыслей не было. Измученный разум, казалось, перегрузился, как электросеть, и сработало УЗО. Дэннер знал, что снаружи, за стенами больничной палаты, кипит жизнь, что все работают, думают, как помочь друзьям, как победить таинственную болезнь, как устранить Реджину, вносящую сумятицу в и без того напряжённый график. Вытаскивают людей из-под завалов, ищут учредителей терактов, изолируют больных. И Камилла расследует новые преступления, и Джейми носится по участившимся вызовам, и Моника не прекращает работы даже из больничной койки, и её тонкие руки неустанно порхают по клавиатуре. И Элеонора в подвале, вместе с Мэдди, возвращает к жизни Эзраэля, а доктор Борнштейн – очередного бедолагу, который может навсегда лишиться возможности двигаться...
А он здесь. И на удивление никуда не рвётся и не думает, как бы поскорее отсюда ускользнуть. Кончились силы. Даже сидеть на подоконнике было тяжело, но он всё равно не вставал, потому что пошевелиться было ещё тяжелее.
И тут в дверь постучали.
Усталость как рукой сняло.
Слетело сонное оцепенение, исчезла свинцовая тяжесть, и Владимир, выпрямившись, спрыгнул с подоконника. Сердце отомстило ему, моментально сбив ритм, и в него словно вонзилась раскалённая спица. Но Дэннер на неё не обратил никакого внимания, и, лишь на мгновение споткнувшись, подошёл к двери. За ней стоял охранник.
— Товарищ генерал-майор! Срочный вызов из штаба.
Вот и ура.
Охранник приставил передатчик к окошку. Владимир, поблагодарив, активировал кнопочку наушника и узрел усатое лицо любимого начальства.
— Здравия же...
— Ага, — небрежно перебил Рябчиков, который церемоний не любил, и уставные формулировки любил ещё меньше. Как и любой большой начальник, он в большей степени ценил время. — Взаимно. Володь, я по делу.
Дэннер только кивнул, в знак того, что слышит, и всё понял, и ждёт продолжения.
— Ты интересовался Лазарем.
Дэннер повторил жест.
Рябчиков подался вперёд, сцепив сухие пальцы в замок.
— Ты же в курсе, что это экспериментальная технология. И что испытания ещё не завершены...
— Я не спешу, — на этом этапе Владимир счёл нужным ответить. Рябчиков нахмурился.
— Нет, спешишь, — с нажимом возразил он. — Эта твоя подруга не сегодня-завтра умрёт.
Дэннер промолчал, признавая очевидное. «Да, спешу, а что поделать».
— Но тебе ведь не известны все возможные риски...
— Известны. — Дэннер был так взволнован, что даже перебил командира, которого безмерно уважал. — А что, риски сопоставимы с тем фактом, что при нашем бездействии она так и так обречена? Или она просто умрёт. Или она возможно, — он подчеркнул слово интонацией, — умрёт, но обретёт шанс на выздоровление.
Рябчиков слегка нахмурился.
— Да уж. Но Лазарь...
— Пожалуйста, — сказал тогда Владимир. — Она очень хороший человек.
— …А ты эмоционально вовлечён.
Владимир упрямо тряхнул головой.
— Ну и что. Давайте хоть попробуем.
— Я не хочу своими руками убивать молодую девку.
— Вы не убиваете. Вы пытаетесь спасти. Вы – как хирург, который разрезает тело, чтобы извлечь опасную опухоль. Понимаете? Хирург рискует жизнью пациента. Но, если он не будет рисковать, пациент умрёт точно.
— По-моему, ты сроднился с больничной обстановкой, — заметил Рябчиков. — У тебя уже пошли медицинские метафоры. Ладно... будет тебе моё разрешение, и будет тебе Лазарь. Только учти! Твоей подружке придётся подписать согласие, и ты за эту авантюру в ответе.
— Я знаю.
Рябчиков задумчиво поглядел на него, хотел, видимо, ещё что-то сказать, но передумал и отключился.