Бумеранг

В уездном городе Альбатрос, где куры ходили по улицам с таким важным видом, будто каждая из них состояла членом месткома, проживал гражданин Иннокентий. Он обладал комплекцией холёного, сытого уездного селезня и умом на редкость практическим.
Иннокентий не верил в международную солидарность и загробную жизнь.
А исповедовал три вещи: надбавку за выслугу лет, краковскую колбасу и заповедь о том, что ближнего своего необходимо толкать локтем в бок, пока тот не занял твоё место в очереди за благами цивилизации.
«Жизнь, товарищи, — говаривал он за вечерним чаем, — это не клумба с хризантемами. Это коммунальная кухня. Не плюнешь в чужой суп — останешься голодным. Умные люди только берут».
Над кроватью у него висел плакат, где был изображён австралийский абориген, мечущий бумеранг. Иннокентий презирал дикаря. Ему казалось верхом глупости бросать вещь, которая имеет наглость возвращаться.
Сам Иннокентий бросал вещи так, чтобы они никогда не напоминали о себе, особенно если это были деньги, взятые в долг до аванса.

Весна в тот год выдалась бойкая, многообещающая. В учреждении, где Иннокентий  трудился младшим помощником старшего помощника, освободилось кресло заведующего. Оно было кожаным, скрипело, как кавалерийское седло, и сулило персональный мотор с брезентовым верхом.
Главным конкурентом был тишайший делопроизводитель Моисей — человек незаметный, пахнущий сургучом и старыми газетами, который сорок лет безответно уважал всё человечество, начиная от директора и заканчивая хромым псом, жившим у проходной.
Иннокентий понял: пора сеять.
Понедельник: нашептал начальнику, что Моисей тайно симпатизирует анархистам и по ночам читает при свече запрещённые стихи.
Вторник: в месткоме Иннокентий пустил слух, будто Моисей имел чин подпоручика и лично порол нагайкой передовых работников.
Среда: проходя мимо стола самого Моисея, Иннокентий смахнул на пол его любимую чернильницу в виде чугунного орла, после чего громко рассмеялся:
«Эка ты, недотёпа, под ноги надо смотреть!»
Моисей лишь кротко вздохнул, вытер чернила носовым платком и сказал:
— Бог вам судья, Иннокентий. Ведь каждый поступок имеет значение.
Что посеешь, то и пожнёшь.
— Я сею чистый овёс! — отрезал Иннокентий, уходя с победным видом. — А ты пожинай плоды своей отсталости. Вы предаёте — вас предают, дорогой Моисей!
В нашу эпоху выживает тот, кто бьёт первым.
Ложь, пущенная со свистом, пробила-таки брешь в репутации делопроизводителя. Моисея с треском уволили без выходного пособия, а Иннокентий триумфально водрузил свой упитанный зад в кожаное кресло заведующего.

Первые полгода Иннокентий купался в масле. Хамил машинисткам, топал ногами на курьеров и завёл привычку говорить о себе в третьем лице:
«Иннокентий дураков не терпит!».
Если в коридоре его просили о помощи, он отвечал громовым басом:
— Вы обижаете — вас обижают! Мне до ваших семейных трудностей дела нет. Уважайте график работы, тогда и вас, может быть, зауважают!

Жизнь — штука тонкая, напоминающая часовой механизм: колёсики крутятся медленно, но стрелка неумолимо движется к двенадцати.
Осенью нагрянула ревизия. Возглавлял её суровый мужчина в пенсне, похожий на коршуна.
Собственная ложь пробила брешь в нём самом — этот афоризм Иннокентий прочувствовал на собственной шкуре, когда ему предъявили обвинение в растрате казённого имущества.

— Вы предаёте — вас предают, — монотонно, как по писаному, отозвался ревизор. — Всё по заслугам. Жизнь, знаете ли, бумеранг. Всё и всем возвращается.
Иннокентия выставили из кожаного кресла с такой силой, что он пролетел мимо проходной, даже не успев забрать свои запасные кальсоны.

Он шёл по городу, гонимый холодным осенним ветром. Голова раскалывалась.
В груди поселилась странная, тягучая хворь — та самая, о которой говорят:
«жаба давит».
Он дотащился до городского сквера и упал на скамейку. На соседней скамейке, залитой бледным, но на удивление тёплым солнечным светом, сидел Моисей.
Он был одет в новый, чистый серый костюм, держал в руках плитку шоколада и кормил голубей.
Моисей увидел Иннокентия. В глазах старого канцелярского служащего не было ни злорадства, ни торжества. Только тихое, глубокое сострадание.
— Плохо вам, Иннокентий? — спросил Моисей, подходя ближе.
— Плохо, — прохрипел бывший заведующий, закрывая лицо руками.
— Всё прахом.
Моисей сел рядом и протянул ему шоколад.
— Я ведь говорил вам тогда, у разбитой чернильницы. Жизнь — она ведь как зеркало. Вы отдаёте — вам отдают. Вы дали миру ложь и высокомерие — мир вернул вам их с процентами. Но ведь есть и другая сторона.
Только прощая, получишь прощение.
Иннокентий посмотрел на шоколадку, потом на кроткое лицо Моисея, которого он так подло растоптал. Слеза — крупная — покатилась по небритой щеке.
— Прости меня, Моисей, — прошептал он. — Сволочь я... Анонимку-то я на тебя написал. И чернильницу нарочно расколотил...
Моисей улыбнулся, и свет вокруг него стал как будто ещё ярче.
— Я бог весть когда вас простил, Иннокентий. Ещё в тот самый день.
Потому мне сейчас и тепло. Если раньше не думал — подумай об этом теперь. Светлые мысли — они ведь тоже возвращаются.
Иннокентий взял шоколад. Тяжёлая чугунная жаба, доселе давившая его грудь, вдруг превратилась в маленькую, безобидную ящерицу и уползла в опавшую листву.
Бумеранг завершил свой полёт, больно ударив бросившего по затылку, но вместо обиды принеся долгожданное протрезвление.