Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 74

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 74. Новогодний маневр

Вечером тридцать первого декабря тысяча девятьсот седьмого года Тифлис окончательно превратился в сияющую, сказочную декорацию имперского торжества. Снежная крупа, бережно укрывшая кроны деревьев в Александровском саду, искрилась под лучами сотен уличных иллюминаций. Головинский проспект замер в торжественном ожидании: вдоль кованой ограды Наместнического дворца, мерно переминаясь с ноги на ногу на морозном воздухе, застыли в парадном карауле гренадеры пятнадцатого Тифлисского полка, чьи примкнутые штыки слепительно блестели в лучах газовых фонарей. На флангах, подтянутые и суровые, застыли в пеших черкесках чины второго Кубанского пластунского батальона, обеспечивавшие негласную, но жесткую охрану прилегающих к Александровскому саду кварталов. Каждые несколько минут к парадному подъезду с глухим шуршанием полозьев и перезвоном бубенцов подкатывали роскошные кареты и санные выезды, из которых лакеи в парадных ливреях поспешно высаживали столичных сановников, кавказских генералов и ослепительных дам в соболиных манто.

Внутри Белого купольного зала дворца царило слепительное, оглушительное великолепие. Хрустальные люстры, зажженные тысячами свечей, отражались в зеркальных стенах и начищенном до зеркального блеска паркете. Праздничный раут требовал неукоснительного соблюдения строжайшего придворного регламента, и бальная зала явила миру всю иерархическую роскошь империи. Все лица, имевшие гражданские придворные звания, явились в этот вечер в парадных мундирах.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин стоял по правую руку от Наместника, и этот вечер был тем редким случаем, когда он сменил строгий дорожный оверкот на Высочайше утвержденное парадное платье. Его темно-зеленый егермейстерский мундир четвертого класса по Табели о рангах, украшенный тяжелым, золотым шитьем в виде дубовых листьев на воротнике и обшлагах, сидел на нем безупречно. Белые суконные штаны, лакированные полусапоги и уставная придворная шпага на золотой портупее подчеркивали его безукоризненную столичную выправку. Рядом с ним барон Рауш фон Траубенберг блистал серебряным шитьем шталмейстера, а супруг Софьи Илларионовны, Элим Демидов, князь Сан-Донато, представлял парижский дипломатический шик в мундире гофмейстера Высочайшего Двора. Овдовевшая Александра Шувалова и молодая Анна Чавчавадзе в окружении старших дочерей Наместника казались живыми жемчужинами в этом океане золота, шелка и гвардейского сукна.

Грянул первый, торжественный полонез. Под звуки оркестра, эхом раскатившиеся под сводами зала, Наместник Илларион Иванович Воронцов-Дашков, шествуя под руку с графиней Елизаветой Андреевной, открыл бал. Владимир скользнул взглядом по кругу танцующих, где его Мари, ослепительная в светлом бальном платье, мягко ступала в паре с флигель-адъютантом Дмитрием Шереметевым. Но стоило официальной церемонии уступить место более вольным кадрилям, как пространство вокруг Наместника и Владимира превратилось в имперский военно-административный штаб. Руководители ключевых окраин России один за другим подходили для представления, и каждый из них нес в себе дыхание своей пограничной или казачьей земли.

Первым, мерно чеканя шаг, подошел Эриванский губернатор, тайный советник граф Владимир Федорович Тизенгаузен. Опытный администратор, принявший Эривань в тревожном тысяча девятьсот четвертом году, поклонился Наместнику с безупречной старомодной грацией.

— Рад свидетельствовать почтение, ваше сиятельство, — негромко, с легким прибалтийским акцентом произнес Тизенгаузен, переводя внимательный, глубокий взгляд на Владимира. — Декабрь на персидской границе выдался тихим, но кулуарные настроения в Нахичевани требуют нашего внимания. Эриванское земство полностью готово к ведомостям Крестьянского банка, граф Мусин-Пушкин. Мы зафиксируем поземельные ордера, как только уляжется праздничная суета.

Не успел Владимир ответить графу, как Тизенгаузена сменил массивный, широкоплечий генерал-лейтенант Алексей Михайлович Колюбакин — наказной атаман Терского казачьего войска. Прошедший сквозь огонь Русско-японской войны и суровые будни Дальнего Востока, Колюбакин держал руку у козырька, а в его жестком, обветренном лице читалась привычка командовать на полях сражений, а не паркетных залах.

— Докладываю, граф, — глухо, стараясь перекричать звуки оркестра, произнес Колюбакин. — Терцы стоят незыблемо. Мои казачьи разъезды полностью перекрыли горные тропы к Сунже. Поземельный узел с ингушами и чеченцами мы утрясем по вашей столыпинской сетке, но мне нужны твердые гарантии казначейства, что переселенческий фонд не ущемит казачьи паи.

— Казачьи паи нерушимы, генерал, — твердо ответил Владимир, пожимая руку атаману. — Столыпин лично подтвердил мне на Фонтанке: казачество Предкавказья — наш главный оплот, и реформа лишь укрепит ваши наделы за счет казенных оброчных статей.

Прямо за Колюбакиным стоял генерал-лейтенант Николай Иванович Михайлов — действующий начальник Кубанской области и наказной атаман Кубанского казачьего войска. Выходец из сурового уральского казачества, этот жесткий, немногословный военачальник держался с подчеркнутым, холодным высокомерием человека, чьи карательные отряды только что окончательно выжгли революционную заразу в Екатеринодаре.

— Кубанская область, ваше сиятельство, приведена к полному повиновению, — глухо отрапортовал Михайлов, обращаясь к Наместнику. — Бунтовщики на Тихорецкой зажаты в тиски, военно-полевые суды работают без проволочек. Наша казачья земля готова к поземельному учету, но мы требуем строжайшего контроля над пришлым элементом.

Генерал-лейтенант Михаил Павлович Бабич, ныне военный губернатор стратегической Карсской области, стоявший тут же, согласно наклонил голову. Потомственный кубанский казак, ветеран Кавказской и Русско-турецкой войн, он держался с той особой горской грацией, которая приобретается годами службы в приграничных крепостях. Бабич внимательно, по-хозяйски прислушивался к словам Михайлова — в кулуарах Наместничества уже поговаривали, что именно ему вскоре предстоит принять от уральца булаву атамана Кубанского войска.

— Карсская крепость на замке, граф, — доложил Бабич, поворачиваясь к Мусину-Пушкину. — Турецкая граница спокойна.

В этот момент сквозь блестящую толпу офицеров к ним приблизился генерал-майор Владимир Алексеевич Альфтан, военный губернатор Дагестанской области. Выходец из старинного финского дворянского рода, выдающийся военный востоковед и автор секретных описаний Персии, Альфтан славился своей беспощадностью к террористам — именно он в шестом году жестко подавил погромы в Елизаветполе. Его холодные, светлые глаза смотрели на мир с ледяным безразличием человека, привыкшего к запаху пороха.

— Дагестанские общества присягнули на верность, граф, — лаконично произнес Альфтан. — Мои карательные отряды зачистили андийские высоты от абреков. Но экономика Дагестана задушена отсутствием дорог. Нам нужны казначейские кредиты Путилова на постройку колесных путей к Темир-Хан-Шуре. Без дорог мы не удержим горы одними штыками.

— Деньги будут, Владимир Алексеевич, — ответил Владимир, оценив стратегическую точность финского генерала. — Русско-Китайский банк закладывает эти траты в бюджет на тысяча девятьсот восьмой год.

Последним в этой парадной шеренге губернаторов стоял полковник Владимир Константинович Прогульбицкий, начальник Сухумского округа. Опытный кавказский артиллерист и администратор, твердо державший в руках Черноморское побережье Абхазии, он склонился к Наместнику сдержанно и подтянуто.

— Революционные комитеты в Сухуме зажаты, ваше сиятельство, — негромко доложил Прогульбицкий. — Но турецкие эмиссары тайно прощупывают почву среди прибрежного населения, пытаясь наладить контрабанду оружия через глухие бухты. Мне необходимы дополнительные полномочия для промысловой стражи по досмотру прибрежных фелюг. Вся приморская черта должна быть на жестком казенном учете.

Наместник Воронцов-Дашков удовлетворенно обвел взглядом стоявших перед ним руководителей. Весь этот мощный, закованный в золото и сукно военно-административный таран империи был собран здесь, в бальной зале, под прикрытием новогодних вальсов.

— Прекрасно, господа, — негромко, но так, что его услышали все губернаторы, произнес Наместник. — Поздравляю вас с наступающим Новым годом. Сейчас — ступайте к дамам, поднимите бокалы за здоровье Государя. Но помните: как только уедет последний иностранный консул и в залах погаснут свечи, мы все собираемся в моем Большом кабинете. Ставропольский губернатор Якушевич и Черноморский Муравьев уже ждут нас там вместе с Алышевским и Паркау. Нам предстоит ночное заседание, которое определит судьбу Кавказа на весь будущий год. За работу, господа. Наш маневр только начинается.

Гримаса оркестра сменилась звуками упоительного вальса, и губернаторы, поклонившись, растворились в сияющей толпе бальной залы. Владимир Мусин-Пушкин проводил их взглядом, чувствуя, как под парадным золотым шитьем егермейстерского мундира бьется ровный, сосредоточенный пульс грядущей великой работы. Империя встречала тысяча девятьсот восьмой год во всеоружии своего закона и своей силы.

***

Часы на Спасской башне дворцового флигеля глухо пробили три часа ночи, когда последние экипажи иностранных дипломатов с шумом покатили по затихшему Головинскому проспекту. Блестящий праздничный фасад мгновенно опал: слуги торопливо гасили свечи в хрустальных люстрах Белого зала, а у парадных дверей, сменив замерзших гренадер-тифлисцев, заступил свежий караул стрелков Первой Кавказской дивизии.

В Большом кабинете Наместника, куда Владимир Мусин-Пушкин вошел вместе с тестем, пахло крепким табаком и свежезаваренным чаем. Губернаторы, сбросив праздную светскую спесь, уже сидели вокруг длинного стола. Военные расстегнули тугие воротники мундиров, а гражданские чины нетерпеливо шуршали разложенными картами железных дорог и хлебных элеваторов Предкавказья.

В центре стола, прямо напротив Наместника, расположились две ключевые фигуры, чьи регионы связывали Кавказ с остальной империей: Ставропольский губернатор действительный статский советник Якушевич Бронислав Мечиславович и Черноморский губернатор камергер Алексей Александрович Березников.

— Ну что же, господа, бал окончен, начинается настоящая кавказская зима, — негромко произнес граф Воронцов-Дашков, опускаясь в кресло. — Бронислав Мечиславович, прошу вас. Начнем со Ставрополья. Столыпин требует от нас немедленного отчета по переселенческому фонду.

Якушевич, чьи безупречные светские манеры не скрывали хватки опытного поземельного администратора, подвинул к Владимиру Мусину-Пушкину ведомости ставропольских черноземов:

— Ставропольская губерния, Владимир Владимирович, готова стать главным продовольственным тылом для вашей кавказской реформы. Столыпинские отруба у нас нарезаются полным ходом. Но мы столкнулись с опасным логистическим тупиком. Хлебные излишки наших крестьян-собственников застревают на станциях Владикавказской железной дороги. Владельцы дороги, кулуарно связанные с ростовскими зерновыми синдикатами, искусственно завышают тарифы на провоз кубанского и ставропольского зерна к черноморским портам, удушая мелкого производителя. Если мы не сломаем этот тарифный заговор, столыпинские хуторяне разорятся к первой же весне.

Владимир Мусин-Пушкин, чей парадный егермейстерский мундир сейчас казался слишком ярким среди рабочих бумаг, ледяным тоном ответил:

— Тарифный заговор Владикавказской дороги будет сломан силами Министерства финансов и Кредитной канцелярии. Алексей Путилов уже готовит казначейский выкуп ключевых пакетов акций этой магистрали. Государство берет под контроль хлебные тарифы Предкавказья. Наша земская сетка тарифов будет обязательной для всех частных железных дорог юга. Ваши переселенцы, Бронислав Мечиславович,  получат твердую, гарантированную цену на провоз зерна.

Владимир перевел взгляд на Черноморского губернатора, камергера Березникова , чье суровое лицо было изрезано морщинами от соленых ветров Новороссийска:

— А вот примет ли этот хлебный поток Новороссийский порт, Алексей Александрович? Что у вас на причалах?

Камергер Березников резко, по-военному, стукнул ладонью по карте Цемесской бухты:

— Новороссийск захлебывается, граф! Элеваторы забиты сибирским и кубанским зерном, а цементные заводы работают на пределе. Французские и немецкие пароходные компании ведут себя в нашем порту как хозяева, сбивая фрахт и диктуя свои условия русской таможне. Портовый пролетариат глухо волнуется, подстрекаемый анархистами. Мне нужны деньги на немедленное расширение государственных причалов и углубление фарватера. Если мы построим новые казенные молы, мы вышвырнем иностранных маклеров с портовой территории и зажмем их в тиски имперских пошлин.

— Деньги на реконструкцию Новороссийского порта заложены в секретные безлимитные кредиты Русско-Китайского банка, Алексей Александрович, — веско произнес Владимир Мусин-Пушкин. — Но Столыпин ставит жесткое условие: расширение Поти и Новороссийска должно идти параллельно. Мы привлекаем французский и германский капитал к постройке волнорезов, но сами причалы, весовые книги и таможенные терминалы остаются в абсолютной, суверенной собственности казны. Вы, Алексей Александрович, получите полную военно-полицейскую власть над портовой зоной. Вся контрабанда и утайка экспортных пошлин должны быть прекращены до начала весенней навигации.

Наместник, граф Воронцов-Дашков, удовлетворенно обвел взглядом присутствующих губернаторов. Вокруг стола в этот полуночный час сидел единый, мощный кулак имперской власти: Алышевский держал Баку, Паркау стерег керосинопровод в Батуме, Калачёв укрощал Сименса в Елизаветполе, Тизенгаузен контролировал Эривань, а Колюбакин и Михайлов прочно держали казачьи шашки на Тереке и Кубани. Альфтан и Прогульбицкий надежно запирали горный Дагестан и сухумские прибрежные бухты, в то время как Якушевич и Березников намертво закрывали продовольственные и морские ворота края.

— Ну что же, господа губернаторы, — тихо, но поразительно веско подвел итог Наместник.

— Протокол нашего ночного совета утвержден. Первого января тысяча девятьсот восьмого года Империя начинает генеральное экономическое наступление на Кавказе. Мы ломаем кулуарный саботаж и заграничные монополии силами казначейского закона. Ступайте к своим обязанностям. Законы России на кавказской земле отныне нерушимы.

Губернаторы один за другим поднимались, застегивая портупеи и молча кланяясь Наместнику и Владимиру. Наступало утро нового года — суровое, рабочее утро великой имперской модернизации.