Абсурдная надежда

Аудиокнига: https://youtu.be/WEccvNvqV4M

(Оцепенение и абсурдная надежда/Реальный опыт)

Самый мощный урок экстремальной специфичности дала мне не литература, а сама жизнь. Когда мне сообщили о гибели старшего брата, я столкнулся с реакцией, которую невозможно выдумать в писательском кабинете. Её можно только пережить.
Я проходил срочную службу на Дальнем Востоке. Шел второй, последний год. Как-то днем меня вызвали в штаб к замполиту, майору Ворошилину. На его столе лежала телеграмма. Он зачитал её. Сухой казенный текст сообщал о смерти моего брата.
Какова была моя реакция? Если бы это описывал неопытный автор, он бы написал о дрожащих руках, о крике, о том, как я рухнул на колени. Но в реальности ничего этого не было. У меня не дрогнул ни один мускул. Я не закричал, не зарыдал, не начал биться головой о стену. Я просто застыл. Наступило абсолютное, ватное оцепенение. Время в кабинете остановилось.
В этом звенящем ступоре замполит что-то спрашивал, шевелил губами, но я его не слышал. Мое сознание, отказываясь принимать чудовищный масштаб потери, цеплялось за единственную, абсурдную и нелепую мысль: «Может, мама или брат придумали эту телеграмму? Может, они просто хотят вызволить меня домой раньше срока?..»
Но тут же внутренний голос обрывал эту надежду: «Нет. Этого не может быть. Такими вещами не шутят. Это жестоко. Родной брат же... Значит, он в самом деле умер? И его больше нет?»
— Абдуллаев, вы меня слышите? — голос майора наконец пробился сквозь вату. — Я спросил: ваш брат болел?
Я посмотрел на него. Смотрел, но не видел.
— Он сильно болел? — повторил майор.
— Никак нет, товарищ майор, — выдавил я из себя. Голос звучал чужим, механическим. — Если и болел, то не настолько, чтобы умереть…
Майор вздохнул, развел руками:
— Ладно, Абдуллаев. Пришла беда — отворяй ворота. Идите. Вы свободны. Готовьтесь к отбытию. Завтра с утра отправитесь на родину. Брат есть брат.
Когда я вышел из штаба, в голове сам собой, как заевшая пластинка, прокручивался образ брата. Всплывали его слова, когда он провожал меня на призывной пункт: «Не перечь командирам. Береги себя, братишка. Возвращайся домой живым…»
Эти слова звучали теперь как приговор. Брат тоже проходил срочную. И уже в первый месяц его жизнь сломалась: конфликт с сослуживцами, нещадное избиение целой сворой солдат, тяжелый госпиталь, двустороннее воспаление легких, проблемы с психикой. Его комиссовали. Дома он чудом восстановился, поступил на истфак, проучился год. А потом настигла смерть. И настигла она его не на войне, не за тридевять земель, а в отчем доме.
Разбойничье нападение. Двое с ножами и дубинками, один на шухере. В доме также были мать и сестра. К матери бандиты не успели прорваться, но одному из них удалось схватить сестру и приставить нож к её горлу. Брат вступился. Сопротивлялся. Несколько ножевых ранений — и всё. Грабители, испугавшись шума, бросились к выходу.
Брат рванулся за ними, но на пороге рухнул. Силы уходили, но он успел прохрипеть им в спину: «Я вас всё равно найду…». И всё — потерял сознание. Дальше была реанимация. Врачи не смогли его спасти.
Во мне до сих пор живет глухое подозрение, что ниточка этого преступления тянется из его армейского прошлого, из тех избиений и сломанной психики, но это так и осталось в области догадок. А через два года рухнул Союз. Рушился целый мир, но для меня он перестал существовать гораздо раньше.
Но в памяти брат остался не только смелым парнем с бойцовским характером. Он был поэтом. Писал стихи и поэмы. Его кумирами были Маяковский, Хармс... Он часто зачитывал мне свои строки. Я сидел рядом и слушал.
И сейчас, спустя десятилетия, когда я пытаюсь вспомнить тот день в штабе на Дальнем Востоке, я слышу не голос майора Ворошилина. Я слышу голос брата. Слова его стихов, врезавшиеся в память, звучат громче любой телеграммы о смерти.