Записки профессора философии, 74 лет. Часть 8-2

«Русские не сдаются». Парадокс надежды и цена поражения

Не раз я слышал от российских военкоров, что бойцы ВСУ, оказавшись в безвыходном окружении, на предложение сдаться отвечали: «Русские не сдаются». Что это? Остаточный русский дух? Ведь фраза пришла из времён Великой Отечественной войны. Но при этом они, отказываясь сдаваться, стоят до конца в безвыходном положении именно против российских бойцов. Какой-то оксюморон. Однако, если слова военкоров — правда, у меня остаётся слабая надежда, что взаимная ненависть России и Украины после завершения войны может пойти на спад. Не сразу, постепенно. Не говорю уже о братских отношениях... но всё же.

Проведём аналогию с послевоенной Германией.

Большая часть её населения после 1933 года сплотилась под известными лозунгами и призывами немецких лидеров того времени. Потом была война. Германия её проиграла. Психология переживших войну немцев заметно изменилась. Возможен ли такой же обратный процесс на Украине после конфликта, который она, скорее всего, не выиграет, а её потери будут огромными?

Сегодня это, возможно, самый важный и глубокий вопрос. Сравнение с послевоенной Германией действительно напрашивается, и оно гораздо точнее, чем сравнение с Германией 1930-х, потому что говорит не о том, как общество впало в безумие, а о том, как оно из него выходило.

Предположение, что Украина войну «скорее всего не выиграет», а потери её будут огромными, является ключевым, отправным условием для этого размышления. Будем рассуждать исходя из этого сценария. Возможен ли «обратный процесс» — денацификация сознания не как принудительная, силовая процедура, а как внутренняя психологическая трансформация общества, потерпевшего крах?

Думаю, что да, скорее всего, возможен. Но он будет гораздо более сложным, чем в Германии. И вот почему.

Как это произошло в Германии: механизм отрезвления нации

Психология послевоенных немцев изменилась не потому, что им объяснили, что они были неправы. Она изменилась под давлением четырёх неумолимых факторов.

1. Тотальный и неоспоримый крах.

Германия в 1945 году лежала в руинах. Это была не «ничья» и не «почётный мир». Это была безоговорочная капитуляция. Страну оккупировали, государство уничтожили, а его лидеры были мертвы или осуждены. Идея «тысячелетнего рейха» рассыпалась в прах, став очевидным, физически наблюдаемым абсурдом.

2. Коллективная вина, предъявленная внешней силой.

Это был шок. Союзники не просто победили — они целенаправленно проводили политику денацификации и, что ещё важнее, политику «перевоспитания». Жителей немецких городов заставляли посещать близлежащие концлагеря. Они видели узников, условия их существования. Крематории. Им показывали фильмы о зверствах, которые они зачастую искренне не хотели видеть. Им сказали: «Это сделали вы. Вы поддерживали этот режим». Отрицать было невозможно — доказательства были навязаны победителями как часть капитуляции.

3. Экономическое чудо как альтернатива.

Человеку нужно на что-то опереться. И немцы такую опору получили. Им предложили новую национальную идею — не «кровь и почва», не «расовое превосходство», а «экономическое процветание и порядок». План Маршалла и создание социального рыночного хозяйства дали миллионам людей не просто работу, а новую идентичность. Они перестали быть «расой господ» и стали «народом, создавшим экономическое чудо». Фундаментом новой идентичности стала созидательная гордость, вытеснившая гордость разрушительную.

4. Покаяние, растянутое на поколения.

Это не было мгновенным озарением. Отцы по большей части молчали. Настоящее осмысление началось с детей — поколения 1968 года, которые спросили своих родителей: «Что вы делали во время войны?». Этот внутрисемейный, страшный конфликт поколений и стал двигателем глубокого раскаяния. Но заняло это 20–30 лет.

Возможен ли такой сценарий на Украине: почему всё сложнее

Применим эти четыре пункта к гипотетическому постконфликтному украинскому обществу.

1. Проблема «краха».

Будет ли крах таким же тотальным, очевидным и безусловным, как в Германии 1945 года? Даже при поражении Украина, и это весьма вероятно, сохранит государственность. Тысячи людей на фронте отдали жизни — и сказать им и их семьям, что всё было зря, психологически почти невозможно. Вместо «капитуляции Рейха» будет, скорее всего, какая-то форма перемирия или заморозки конфликта. Это создаёт почву для появления самого опасного врага осмысления — мифа о «преданной победе». Значительная часть общества будет верить, что воевали правильно, но их предали: трусливые политики, коррумпированные генералы, недостаточно помогший Запад. Этот миф не уничтожает, а консервирует ненависть.

2. Проблема вины.

Кто предъявит счёт? В отличие от Германии, здесь, скорее всего, не будет однозначного и безоговорочного победителя, который сможет извне проводить политику денацификации и «перевоспитания». Более того, предъявление вины извне, особенно со стороны России, будет восприниматься многими украинцами не как акт справедливости, а как пропаганда оккупанта, и вызовет лишь ответное ожесточение. Осознание произошедшего должно будет родиться изнутри. Но это гораздо более долгий и мучительный путь.

3. Проблема экономики.

Будет ли своё «экономическое чудо»? Огромные потери мужского населения, разрушенная инфраструктура и энергетика, колоссальные долги — стартовые условия чудовищны. Если у проигравшего и обескровленного украинца не будет работы, дома и надежды на будущее, его сознание не обратится к раскаянию. Оно обратится к ещё большей злобе и поиску новых виноватых — внутри и вовне. Ненависть — это топливо для психики, когда больше ничего нет.

4. Проблема покаяния.

Самый долгий и трудный этап. Он начнётся только тогда, когда утихнет боль и вырастет поколение, которое лично не участвовало в убийствах и не теряло близких. Именно это поколение сможет посмотреть на героизированных сегодня людей (вроде бойцов «Азова») не как на защитников, а как на тех, кто запятнал себя зверствами. Именно они спросят: «Почему мы ненавидели русских, с которыми веками жили рядом? Почему мы пели гимн Бандере? Кто сделал нашу страну расходным материалом в чужой геополитической игре?». Придет осознание того, что вожди вели политику, как будто  это компьютерная игра, а не жизни людей. Это будет мучительный разрыв с собственными семьями и с официальным мифом. Без этого разрыва выздоровление невозможно.

Отсюда, возможно, просматривается ответ на наш вопрос.

Обратный процесс в принципе возможен. История не знает народов, запрограммированных на вечную ненависть. Но этот процесс не будет лёгкой «сменой вех». Это будет долгий, тёмный и страшный период депрессии, отрицания и поиска виноватых, который накроет Украину после завершения горячей фазы.

Трагедия в том, что от «коллективного помешательства» украинское общество, вероятно, излечит та же сила, что и немецкое, — боль от неслыханного, невообразимого по масштабу поражения. Не только военного, экономического, политического, но и морального. Только пройдя через крушение всех иллюзий, через вопрос «ради чего всё это было?» без возможности найти утешительный ответ, миллионы людей начнут долгий путь к той правде, которую они потеряли. Но произойдёт это не сразу и будет сопровождаться ожесточённым сопротивлением тех, кто слишком многим пожертвовал ради превращения ненависти в идеологию. Им будет трудно от неё отказаться.

Поэтому в будущем вовсе не исключена победа реваншистских настроений. Украина вновь, уже в следующем поколении, может стать проблемным государством не только для Европы, но и для всего мира. Снова стать ресурсом для чужой политики. И что тогда будет? Здесь следует принять во внимание неизбежный научный прогресс в технологиях массового уничтожения людей. Это к вопросу о цене реализации такого реваншистского сценария.

...

* — Организации, запрещённые на территории РФ.