Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 75

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 75. Сухумская инспекция

Январь тысяча девятьсот восьмого года встретил инспекционный колесный пароход «Святой Николай» яростным, ледяным штормом. Огромные черноморские волны с грохотом разносили соленые брызги по Гагрской бухте, делая невозможным подход крупного судна к берегу. Владимир Мусин-Пушкин, плотно застегнув суконное дорожное пальто и удерживая рукой фуражку от порывов шквального ветра, вместе с начальником Сухумского округа, полковником Владимиром Прогульбицким, спустился в раскачивающуюся на волнах шлюпку. Гребцы-матросы, налегая на весла, уверенно повели легкое судно к бегущей в море длинной металлической эстакаде — единственной пассажирской пристани, связывающей великосветскую климатическую станцию с внешним миром.

Едва ступив на скользкий настил эстакады у подножия знаменитого деревянного ресторана «Гагрипш», полковник Прогульбицкий обернулся к Владимиру и указал рукой на прибрежные заросли.

— Посмотрите, граф, — перекрикивая рев прибоя, глухо произнес Прогульбицкий. — Принц Ольденбургский создал здесь Русскую Ниццу, но эта пассажирская эстакада — настоящая слепая зона для имперского закона. Мои филеры доносят, что по ночам, под прикрытием штормов, к ней беспрепятственно причаливают турецкие контрабандные фелюги. Они везут оружие для абреков прямо под носом у наместнической администрации. Но принц запрещает моим стражникам выставлять здесь постоянный таможенный пост, заявляя, что Гагра — его личное Высочайшее владение.

Нанятый извозчик быстро поднял их по извилистому серпантину мимо строящегося Приморского парка к замку принца, застывшему на уступе скалы. Хозяин Гагры, генерал-адъютант принц Александр Петрович Ольденбургский, принял столичного ревизора в своем просторном кабинете с огромным круглым панорамным окном, за которым бесновалось зимнее море. На принце был походный генеральский сюртук, а его эксцентричное, подвижное лицо выражало крайнюю степень нетерпения. На огромном столе были развернуты новые чертежи благоустройства станции на наступающий тысяча девятьсот восьмой год.

— Казначейство в Петербурге задерживает кредиты, граф Мусин-Пушкин! — с порога, бурно жестикулируя, заговорил принц, проигнорировав светские приветствия. — Столыпин обещал мне безлимитную поддержку, а Кредитная канцелярия требует отчетов за каждый грош! Посмотрите на эти планы! Мне необходимо завершить прокладку напорного водовода. Инженер Джавахов уже высек в скалах Жоэкварского ущелья уникальный акведук. Родниковая вода идет самотеком и собирается в гигантские каменные резервуары прямо над моим дворцом, в горах. Оттуда, под естественным давлением высоты, чистейшая ключевая вода пойдет во все гостиницы и лечебницы курорта. Мне нужны деньги на новые чугунные трубы и на закупку тысяч эвкалиптов для осушения оставшихся малярийных болот в низине. Если Министерство Двора не откроет финансирование, моя Кавказская Ницца погрязнет в долгах!

Владимир спокойно прошел к столу, и его ледяной, деловой взгляд тёмных глаз заставил эксцентричного принца на мгновение осечься.

— Русско-Китайский банк Алексея Путилова откроет целевой кредит на водовод Жоэквары и эвкалиптовые плантации, Ваше Высочество, — ровным, чеканным тоном ответил Владимир, бережно касаясь чертежа горных накопителей. — Но у Министерства Двора есть встречное, непреклонное условие. Казна более не позволит превращать стратегическое побережье в частную, бесконтрольную территорию. Ваша пассажирская эстакада у «Гагрипша» с завтрашнего дня переходит под круглосуточный надзор пограничной стражи полковника Прогульбицкого. Вся контрабанда должна быть пресечена силами имперского закона. Вы получите золото на благоустройство, но Гагра отныне будет жить по законам Российской империи. Выбирайте, Ваше Высочество: финансовый ордер Путилова или полный аудит ваших трат со стороны Сената.

***

Принц Александр Петрович на мгновение замер, его эксцентричное лицо пошло багровыми пятнами, а пальцы судорожно сжали тяжелый набалдашник трости из слоновой кости. В круглом паноранмном окне за его спиной с грохотом разбилась о скалы очередная штормовая волна Чёрного моря.

— Аудит Сената?! Мне?! — взвизгнул принц, резко подаваясь вперед. — Да как вы смеете, граф! Я строю здесь Русскую Ниццу на месте зачумленного, малярийного болота, где гибли наши солдаты! Я лично высаживаю эти эвкалипты, я привез сюда лучшие автомобили империи, я выбил у Государя каждую копейку! И вы хотите, чтобы жандармы Прогульбицкого рылись в моих весовых книгах на эстакаде?!

— Государь полностью поддерживает ваше созидание, Ваше Высочество, — ровным, поразительно спокойным голосом ответил Владимир, даже не шелохнувшись под гневным взглядом Ольденбургского. — Но Столыпин на Фонтанке и Путилов на Мойке мыслят категориями общего имперского порядка. Деньги Русско-Китайского банка пойдут на завершение водовода. Но казна должна знать, что через вашу бесконтрольную пассажирскую эстакаду у «Гагрипша» в ущелье не просачивается контрабандное оружие для повстанцев. Нам нужен порядок, а не удельное княжество.

Принц тяжело, прерывисто задышал, переводя взгляд с ледяного лица Мусина-Пушкина на молчаливую, суровую фигуру полковника Прогульбицкого. Наконец, он резко взмахнул рукой и бросил трость на чертежи:

— Хорошо! Пусть ваши филеры торчат на эстакаде. Но если они отпугнут мне хоть одного великосветского дачника из Петербурга — я лично дойду до Ники! Поехали, Мусин-Пушкин. Я сам покажу вам, куда уходят казенные рубли. Прогульбицкий, вели подать мой «Мерседес»!

Спустя четверть часа немецкий открытый мотор, глухо пофыркивая и поднимая тучи мокрых брызг, уже съезжал с невысокой скальной террасы замка и устремлялся вверх по извилистой Жоэкварской дороге, ведущей вглубь угрюмого, зажатого утесами ущелья. Владимир Мусин-Пушкин, подняв воротник дорожного оверкота, внимательно осматривал эту стратегическую теснину. Здесь, по дну каньона, вдоль бурных, желтых потоков реки Жоэквары, пролегала старая абхазская тропа.

Прямо у скального уступа мотор притормозил. Принц Ольденбургский торжествующе указал перчаткой на высящиеся среди приусадебных участков каменные развалины.

— Посмотрите сюда, граф! Вот она, история нашего присутствия. Башня Марлинского, сороковые годы прошлого века! Здесь Бестужев-Марлинский держал оборону против воинственных горцев. В этих стенах наши офицеры гибли от лихорадки и черкесских пуль. А теперь посмотрите вверх!

Владимир поднял голову. Прямо над каменной кладкой старинной башни, цепляясь за отвесные кручи ущелья, уходили ввысь массивные, склепанные чугунные трубы. Это был напорный водовод инженера Джавахова. Каптажный источник, бьющий высоко в горах, питал гигантские каменные резервуары-накопители, выбитые в скальных террасах прямо над дворцом принца. Оттуда, под бешеным естественным давлением перепада высот, кристально чистая родниковая вода самотеком устремлялась вниз, к гидроэлектростанции, водолечебнице и фонтанам Приморского парка.

— Вода из недр Жоэквары — живая кровь Гагры, Владимир Владимирович, — уже спокойнее, с подлинной гордостью инженера произнес принц, заглушая рокот мотора. — Дождевую воду собирают только дикари, а у меня система Джавахова выдает такое давление, что мы обходимся без единого парового насоса. Но мне нужно еще тридцать тысяч рублей, чтобы дотянуть чугунное кольцо до новых гостиничных корпусов у крепости Абаата. Поземельные ордера вашего Крестьянского банка должны быть обеспечены этой инфраструктурой.

Владимир сошел с подножки автомобиля, подошел к вековой стене башни Марлинского и коснулся рукой холодного, покрытого мхом камня. Рядом монотонно шумела Жоэквара, а над головой гудели трубы великой инженерной модернизации. Столыпинский план умиротворения Кавказа обретал здесь, в Сухумском округе, осязаемые черты: казна давала имперской окраине чистую воду, дороги и эвкалипты, но взамен забирала под тотальный контроль каждую пядь прибрежной земли.

— Деньги на чугунные кольца Джавахова будут переведены на счета Сухумского казначейства до конца недели, Ваше Высочество, — чеканно произнес Владимир, поворачиваясь к Ольденбургскому. — Протокол ревизии подписан. Но полковник Прогульбицкий с завтрашнего дня выставляет у башни Марлинского постоянный пикет пограничной стражи. Жоэкварский узел должен быть закрыт для контрабанды раз и навсегда.

Принц Ольденбургский лишь коротко, раздраженно кивнул и дал газ. «Мерседес» с шумом сорвался с места, унося их обратно к побережью, а Владимир Мусин-Пушкин понимал, что еще один стратегический рубеж на раскаленной южной окраине империи бесшумно, но твердо взят под суверенное крыло казначейского закона.

***

На следующий день, оставив эксцентричного принца Ольденбургского в его курортном королевстве, Владимир Мусин-Пушкин и полковник Прогульбицкий выехали на казенном экипаже по только что проложенному Новороссийско-Сухумскому шоссе в сторону Сухум-Кале. Дорога, высеченная в отвесных прибрежных скалах, поражала своей суровой красотой: слева громоздились покрытые зимним лесом кручи Кавказского хребта, а справа, далеко внизу, с грохотом разбивалось о галечный берег штормовое Чёрное море.

К вечеру экипаж миновал раскинувшиеся на склонах гор табачные плантации и въехал на широкие, прямые улицы Сухума. Этот город, раскинувшийся на берегу обширной полукруглой бухты, дышал совершенно иной, южной деловой атмосферой. В отличие от камерной, великосветской Гагры, Сухум начала тысяча девятьсот восьмого года был настоящим торговым Клондайком побережья. Воздух здесь был густо пропитан ароматами сушеного турецкого табака, мандариновой кожуры, соленой морской рыбы и сырого эвкалиптового дыма.

Экипаж остановился прямо у здания Сухумской портовой таможни — приземистого каменного строения, выходившего окнами на длинные, бревенчатые причалы. Вот здесь, в отличие от Гагры, бушевала настоящая, полнокровная портовая жизнь. Несмотря на январскую прохладу, у причалов, глухо поскрипывая канатами, стояли под погрузкой массивные пароходы Русского общества пароходства и торговли и бесчисленные двухмачтовые турецкие кочермы. Сотни портовых грузчиков-амбалов, согнувшись под тяжестью огромных тюков знаменитого сухумского табака «Самсун» и тяжелых дубовых кряжей, бесконечными вереницами тянулись по дощатым настилам.

Полковник Прогульбицкий уверенно увлек Владимира сквозь бурлящую портовую толпу в просторный кабинет начальника порта, где на стенах висели строгие графики навигации и таможенные регламенты. Владимир Мусин-Пушкин спокойно снял дорожное пальто, оставшись в строгом вицмундире, и подошел к окну, внимательно всматриваясь в рейд, где на волнах покачивались серые силуэты кораблей пограничной стражи.

— Вот он, наш главный черноморский рубеж в округе, Владимир Владимирович, — негромко, но серьезно произнес Прогульбицкий, раскладывая на столешнице ведомости портовых сборов Сухумской таможни. — Через этот порт идет вся экономическая жизнь побережья. Сухумский табак — лучший в империи, его закупают фабрики Петербурга и Москвы, а наш столетний дуб и бук уходят пароходами во Францию и Англию. Но посмотрите на эти цифры. Наша таможня фиксирует едва ли половину реального оборота.

Владимир повернулся к полковнику, его темные глаза сузились:

— В чем причина, Владимир Константинович? Куда уходят пошлины?

— Контрабанда и турецкое кулуарное влияние, граф, — глухо ответил начальник округа. — Сухумская бухта огромна, и турецкие шкиперы знают каждую глухую щель в прибрежных скалах. Под видом доставки провизии или мелкой торговли они заходят в наши воды, сбрасывают грузы в глухих бухтах Нового Афона и Очамчиры, а оттуда оружие и прокламации агитаторов уходят в горы. Местные маклеры тайно скупают у крестьян табак за наличные турецкие лиры, минуя наши казенные весы. Портовый пролетариат на причалах глухо ропщет, подстрекаемый эсерами, а иностранные консулы бдительно следят за каждым моим шагом, чуть что заявляя протесты о «нарушении свободы торговли».

Владимир Мусин-Пушкин медленно прошел к столу, взял в руки тяжелое гусиное перо и решительно придвинул к себе реестры недоимок:

— Свобода торговли, полковник, заканчивается там, где начинается государственная измена. Пётр Аркадьевич Столыпин дал мне четкие указания: побережье Абхазии должно быть намертво закрыто для заграничного политического и экономического саботажа. С сегодняшнего дня Русско-Китайский банк Алексея Путилова открывает временное казначейское отделение прямо здесь, в Сухумском порту.

Владимир чеканным движением подчеркнул нижнюю строчку ведомости.

— Мы ломаем схему турецких маклеров. Кавказское отделение Крестьянского поземельного банка вводит монопольный выкуп всего сухумского табачного листа у местных крестьян-плантаторов по твердым, гарантированным казенным ценам. Ни один фунт табака больше не уйдёт перекупщикам за наличные лиры — только через наши казначейские кассы под личные выкупные ордера. Это выбьет экономическую почву из-под ног у контрабандистов. А вам, Владимир Константинович, Министерство Двора выделяет экстренные субсидии на закупку трех новых быстроходных паровых катеров для пограничной стражи округа. Каждая турецкая фелюга или кочерма, зашедшая в наши воды без таможенной визы, будет конфискована вместе с грузом в пользу переселенческого фонда Крестьянского банка.

Полковник Прогульбицкий облегченно, с глубоким уважением вздохнул, поправляя портупею:

— Это именно то, чего мы ждали два года, граф Мусин-Пушкин! Твердая экономическая рука и казенное золото сделают для умиротворения Сухума больше, чем целая пехотная бригада. Когда табачные плантаторы увидят, что русская казна платит честно и вовремя, они сами станут моими лучшими филерами на побережье.

Владимир подошел к окну и посмотрел на гаснущий над Сухумской бухтой январский закат. На причалах монотонно шумел порт, маневровый паровоз с глухим свистом тащил платформы с вековым лесом, а урядники пограничной стражи уже выставляли первые круглосуточные посты у весовых будок таможни. Сухумский округ, от эксцентричных гагрских эстакад принца Ольденбургского до бурлящих доков Сухум-Кале, бесшумно, но необратимо входил в жесткую, монолитную систему всероссийского казначейского закона. Реформа Столыпина прочно заперла черноморские ворота империи.