Псих с уточкой

Внимание! В тексте присутствуют сцены насилия,обсуждение темы смерти, содержание может шокировать. Это выдуманный контент, не имеющий отношения к реальным событиям.Рекомендуется к прочтению лицам старше 16 лет.


В. П. Рыжевская
16+
«Псих с уточкой»

Глава 1

«В каждом человеке на земле есть хоть чуточку сумасшествия, которое он сдерживает. Но иногда сумасшествие захватывает тело человека, и он становится тем, кем лучше не являться…» Эта цитата хоть и глупа, но говорит о многом.

Так же героиня этой книги отличается иным мировоззрением. И она — псих…

— Эмили Барье! — прозвучал голос молодой девушки. Её нечисто-белое широкое платье развевалось, пока она шла за девушкой. Волосы тёмно;русые, собранные в маленький пучок на голове. Карие глаза словно осматривали коридоры, ища ту самую Эмили.

Она долго ходила. Только белые стены окружали девушку. Обойдя полбольницы и в итоге дойдя до тупика, она нашла сидящую и трясущуюся свою пациентку. Блондинистая девка с грязной головой — до упаду. С тёмно;карими глазами, очень нервно качалась, размахиваясь рукавами своей смирительной рубашки в разные стороны. Тихо девушка покрякивала. Что в очередной раз не впервые в случае медсестры.

Так называемая врач взяла Эмили за шиворот смирительной рубашки и потащила в её палату. Кряканье не прекращалось, а становилось всё громче. Другие психи стучались в стены и дверь головой. Из;за резкого шума, который никак не хотел прекращаться, становилось всё громче и создавался ритм звучания крика от боли.

Русоволосая тащила Эмили в палату, не обращая внимания на те самые ужасные и отвратные звуки. Женщина сходила с ума с каждым рабочим днём. Наверное, психбольница — самое ужасное место XIX века.

Молодое тело скользило по полу. Одежда уже собрала всю грязь и пыль, белая ткань постепенно становилась серой. Позже медсестра уже затащила в палату психбольную. Звук из других палат прекратился — лишь тихое кряканье и смертная тишина, которая доводит до мурашек на коже.

В кресле сидит уже немолодой, но не старый врач;психотерапевт. Он гладит свои длинные, ехидно улыбчивые усы. Кудрявые волосы вьются концами к свету маленького фонаря на столе. Янтарные, красивые глаза прикрывают маленькие, но модные очки для того времени. На нём рубашка, рукава закатаны по локти, стремёшки плотно сидят на гениталиях мужчины. Полтела закрывает белый фартучек;халат.

— Юрий Христофорович, эта безпелюха устроила в нашей лечебнице бунт! — злющий голос медсестры продолжал: — Все пациенты ведут себя хуже, чем обычно, и это её вина!

Психотерапевт, как всегда, был недоволен. Юрий пытался быть спокойным. К ним недавно и так пытались прийти журналисты, но, слава Господу, они пробраться не смогли. Пару лет точно были лишь пытки, а не лечение над пациентами; Эмили была не исключением.

— Хорошо, Галина, идите! У нас как раз очень важный разговор с Эмили, — кажется, он улыбается усами, хотя был очень серьёзен.

Медсестра лишь кивком головы дала знать, что только рада уйти оттуда поскорее, и покинула эту палату. Юрий повернул голову на Эмили, которая сидела на полу у стены.

— Ну, труперда! Расскажи;ка, что ты видишь и слышишь? — косо бросал взгляд; ему особо не нравилось, что она вот так и сидит.

И резко прекратилось кряканье… Её взгляд напрягся, мозг начал соображать и понимать их язык. Эмили посмотрела на него:
— Юрий? Я лоха! Совсем память подводит…

Юрий ждал ответа на вопрос. Эмили прекрасно это понимала, но её голова обрела тишину. Она не хотела снова напрягать её в надежде, что снова увидит своего друга. Просто горло болит, устала крякать.
— Сейчас ничего, только вас, доктор, — с улыбкой до ушей произнесла Барье. Хоть ей было не так приятно уж и разговаривать, но говор держала…
— Вспомни что;нибудь из детства! У всех же оно красочное.

Эмили нахмурилась, она посмотрела в мягкий пол палаты и прекрасно всё помнила. От одного лишь слова «детство» ей хотелось плакать: его особо не было у девочки…

В один холодный майский вечер маленькая шестилетняя Эмили лежала в своей комнате, «думая над своим поведением», — так сказал ей сегодня отец. Она заглядывала то под дверь, то в щёлку двери. В хате светит огонь в лампе. Детская мордашка была счастливой, хотя из соседней комнаты доносились крики.

Родители… Родители причинили ей боль до конца её дней. Маман и папа постоянно ссорились, но брак расторгнуть было невозможно. Папа и выпивал, и бил, и кричал на мать девчонки за то, что та просто посуду не той рукой помоет, лампу не так потушит, Эмили не то платье купит. Женщина — лишь кухарка; естественно, это так! Тогда и по;другому ответить не могли.

Эмили, играя и веселясь сутки напролёт, иногда попадала под горячую руку папы. Она со слезами на глазах улыбалась. И тут она увидела новую игрушку — резиновую уточку. В их хатке недавно поставили водопровод. Интересно было смотреть на это! Эмили сразу взяла игрушку и начала с ней играть. Как вдруг услышала кряканье из ниоткуда. Голова катается по сторонам:
— Откуда звук?

Да ладно, было всё равно. Главное — смотрите! Новая игрушка. Кряканье замолкает, и игрушка начинает говорить. Удивительно… Просто удивительно. Что Эмили делать? Бояться, что игрушка говорит, или радоваться, что игрушка не молчит? Вот проблема!

Дружба утки и Эмили укрепилась: они общались, играли. Пока родители в очередной раз ссорились, заняться им больше нечем было!

Уже август, милый месяц. Но Эмили теряет сознание. Разум затемняется. Что это такое? Непонятно уже уж точно! «Помогите!» Но утка помогает, утка шепчет Эмили Барье, что это всё из;за них, из;за родителей. Эмили согласна, просто хочет дальше играть со своим другом без лишних слов. Она идёт на кухню, берёт огромный нож… И открываются глаза…

— Эмили, вы убили родителей, вы же это понимаете? Вы уже не маленькая, — продолжал разговор Юрий.

Вздохнув, девушка понимала абсолютно всё и, кивнув головой, прикрыла глаза снова. Вот… Без утки совсем нормальный человек!

Глава 2

Юрий смотрит в бумаги. Его интерес к Эмили был не так уж и слаб. Но держать взгляд на ней, чтобы оставить сознание ровным, невозможно. Он рылся в бумажках. Сотни бумаг? Нет! Тысячи! Лежали на столе в длинных стопках бумажек. Но большая папка лежала перед Юрием Христофоровичем: что;то в ней он заполнял, писал и писал непрерывно.

— Скажите мне, Эмили. Вот что мне с вами делать?

 Совершенно нездоровая девушка поглядывала на врача. Когда вопрос был услышан, она начала смеяться и от смеха биться босыми ногами об пол. Юрий абсолютно был напряжён. В холодную комнату попадал огонёк тепла только от фонарного света. Тепло было только рукам Юрия Христофоровича, которые лежали на открытой папке. Пепел огонька попадал на бумагу. Рядом с тёплой рукой лежала ручка для письменности.

— Её только на электротерапию и отправлять… — проворчал мужчина. Своими грязными, бледными руками Юрий Христофорович снял со своих ярких янтарных глаз блестящие очки, положив их на стол перед собой. Из его уст прозвучал громкий вздох, будто наигранный.

— Скажите, доктор, зачем вы держите меня в этом грязном жёлтом доме? (Психиатрической больнице.)
Психотерапевт приподнял брови от такого вопроса — умереть можно было со смеху.
— Вы сейчас серьёзно, Барье? — отвечает чуть с усмешкой доктор. — Вы психически нездоровый человек! Как можно это забыть?
— Да всё хорошо со мной! — перебивая, прозвучал недовольный голос пациентки. Врач был то ли рассержен, то ли весел. Непонятно. Он взял свои очки и начал рассматривать, как в первый раз, и с эмоциональными вздохами.

В палату врывается медсестра, уже известная нам — Галина. Сзади неё идут санитары в рубашках, рукава закатаны по локти, как у Юрия Христофоровича. У санитаров в руках множество десятков папок с документами о пациентах.

— Юрий Христофорович! Нам нужно срочно Эмили в другую палату пихать! К нам прислали мужчину с Кавказа, у него очень странные симптомы, — произнесла Галина в спешке, пытаясь отдышаться. — Вы должны это увидеть!
— Подождите, подождите! Куда это нам Барье девать? — поправляя свой длинный ус, прозвучал строгий голос.
— Да в любую закрытую палату, Христофорович, — пробежала по предложению медсестра.

Эмили наблюдала за этим и не поняла, что это за кавказец такой? Что её аж срочно нужно отправлять в другую палату…

Санитары взяли Эмили за смирительную рубашку и за волосы на макушке,
потащили в другое место. Те же самые длинные голубо;белые коридоры с картинами великолепной рисовки для того времени. Эмили оказалась в затемнённой комнате, чуть хуже, чем та, в которой она находилась до этого. Стрёмный пыльный диван для сна. А на потолке лампа, еле освещающая эту каморку. Но зато одна. Не как в прошлый раз. Довёл сокамерник;пациент, да и забрала нож Эмили… И «хысь;хысь;хысь». А пациента больше нет…

Эмили сидела день, два… А нет! Всего лишь тридцать минут, а эта смертная скукота уже доводила до мурашек на коже. Она начала смеяться и громко биться ногами об стены и ужасно жёсткий пол. Да, пятки уже все в синяках. Издаётся крик:
— Хватит, Эмили! — до ужаса громкий и скучный. Крикнул непонятно кто. Наверное, Юрий Христофорович. Либо Галина. А ещё, может быть, тот кавказец. Но санитары — это скучно!

Так уж и быть, Эмили перестала смеяться и биться в громкой истерике. Просто села на пыльный диван и смотрела в стену. К ней в палату зашёл один из новых санитаров. В руке он держал тарелочку с хлебом, яйцами варёными и овощами. В другой руке был стакан с квасом. Он поставил всё это на пол и покинул палату блондинки.

— Наконец;то! — Эмили была довольна: наконец;то дают обед, хоть что;то приятное. Она с удовольствием накинулась на тарелку и на стакан с квасом. Эмили Барье с жадностью поедала прекрасный обед, запивая своим любимым напитком. Сегодня было прямо по;богатому. «Эмили поела, чуть ли не съев стакан с тарелкой. Ну, конечно, я шучу. Съела. И опять шучу», — так бы сказал Юрий Христофорович. Юморист прямо, что и нравится Галине в нём, хороший муж.

Глава 3

Оборванка села на диванчик. Сам диван был не самым новым и чистым. Наоборот, ужасно грязным, пыльным — на нём как будто кто;то умер; такой же запах исходил из этого салатового цвета дивана. Блестящие узоры покрыты плесенью. Но на все эти качества Эмили было плевать: она и не на таком лежала.

Когда;то был случай: им давали мясо, непонятно чьё, но вкус похож на свинину. Но при этом не походит на вид и запах. Мухи слетались. На мясе было много белого жира, он потихоньку стекал с мерзким очертанием. Вороны в тот день кружили над больницей. Эмили было не по себе по тому случаю. Запах дивана вводил в заблуждение. И вправду: «Кто она такая? Что она там делает? Что с её родителями?» — аж мерзко стало! Мысли только и делали, что убивали её.

В то же время слышались шаги врачей за стенами, звуки маленького каблучка и очень скучные разговоры про пациентов. Про кавказца ещё скучнее.
— Скукота! — она прокричала слово на всю палату. Врачи за дверью явно испугались: послышался звук, как падали папки и свитки бумаг. Эмили услышала эти звуки и злобно хохотала. Она подбежала к двери и начала биться в неё длинными рукавами смирительной рубашки. Эта вещь ей была необходима.

Обычно смирительные рубашки давали сильно буйным; другим — платьишки, костюмчики. Иногда для пациентов не оставалось одежды в больнице. Государство и области не хотело разбираться с этим, поэтому оставалось всё так, как есть. Кто;то в одежде от больницы, а кто;то в своей обычной одёжке.

К ней, не раздумывая, забежала медсестра Галина — видимо, проходила рядом. Её длинные бледные руки взяли пациентку за макушку волос, сжимая их в ладонях и злясь.
— Оборванка! Твоё поведение омерзительно! — проговорила смело медсестра; её дыхание сбивалось от злости. Руки сжимали грязные, жирные волосы. Так бы она могла их вырвать, но не может — слишком добра для этого.

Через какое;то короткое время руки расслабляются и отпускают волосы Эмили. Девка поворачивает голову на диван, на который она упиралась всё мучительное время нахождения там рядом с медсестрой. На этом самом диванчике пациентка видит резиновую уточку — своего любимого дружка, по которому скучала. Утка расхаживал по дивану невидимыми лапками;ножками. Эмили повернулась обратно — как тут медсестры нету. Только дверь закрывается.

Лицо мгновенно меняется на удивление и злость. Она крикливо говорит:
— Дружище! Я на тебя обижена.

Утенок останавливается, шевелит резиновым клювом в разные стороны, якобы что;то хочет произнести, но исходит звук кряканья резины. Глаза бегают в разные стороны, оглядывая комнату и подружку. Эмили цокает и поворачивается на тёмно;жёлтую утку, которая явно что;то ждёт от девочки.
— Что так смотришь на меня?

Кряканье меняется на голос. Голос писклявого мальчика или девочки — не разберёшь. Утка говорит в среднем роде, а иногда в мужском.
— Эмили, подружка моя дорогая, чем я тебя огорчил? — писклявый голос меняется на гораздо взрослый; видно, надо разговориться ему. А если будет разговаривать без умолку, то вообще голос старичка станет? Но Барье не давала ему себя разговорить.
— Обиженка какая, — произнёс чуть игриво утка.

— Отстань, я даже слышать тебя не хочу! — последовал ответ, не такой, который хотелось бы слышать. Но ответ.
— А видеть особенно не хочу, — прокричала девка.
— Видеть не хочешь, слышать не хочешь. Это всё они натворили… — проворчал, кривя свой резиновый хвост. — Эмили! Разве ты не видишь, что они сделали с тобой?

На полу у стены девочка нашла осколок от лампы. В свету свечи было видно отражение. Эмили быстро подобрала стекло, подошла к свече и посмотрела на своё отражение. Увидела взрослую девушку лет шестнадцати, непохожую на ту Эмили, которой она была раньше. Жирные от пота длинные блондинистые волосы. Руки в шрамах, под ломающимися ногтями грязь. Глаза тёмные, как ночь. Губы сухие и покусаны своими же зубами. Стекло упало на пол. Эмили протёрла глаза руками и прыгнула на диван, чуть не раздавив резиновую утку своим весом. Но он быстро выскочил, упав на пол и издав громкое кряканье.

Эмили рыдала истошно. Когда заметила, что уточки рядом нету, испугалась. Посмотрела на диванчике — нету. Опустила взгляд на пол и увидела его. Быстро подняла и улыбнулась:
— Прости.

Девочка обняла своего друга. Он еле как выбрался из её объятий.
— Всё;всё. Хватит нюни распускать! А ну, Эмили, сопли подобрала и слушаешь меня!

Блондинка села уверенно, положила ногу на ногу и ждёт приказа, кивая головой. Уточка счастливо похохотал или прокрякал — звук один и тот же. Его клюв поднялся выше, ближе к уху. Он хотел рассказать ей свой план, делая вид, как будто в комнате кто;то ещё есть. План явно понравился Эмили — на её лице была улыбочка до ушей.

В палату входит паренёк;санитар. Молодой бедняга: в таком возрасте, а уже санитар в жёлтом доме. Он заносил травы для лечения, чай с травами, кусок хлеба. Эмили терпеливо ждала, сидя на диване, и завела с санитаром разговор, довольно спокойный.
— А что за кавказец? — интересуясь, пробормотала; ей было неинтересно, но старалась хоть что;то спросить.

Если честно, санитару был интересен разговор хоть с кем;то, но пытался быть холоден и не рассказать ей лишнего.
— Я особо не знаю. Но буквально вчера привезли, странный он какой;то. Хоть ты и тоже странная… А… Все тут странные, — он говорил неуверенно и заикался. — В общем, у него болезнь, которая у единиц людей. Поэтому вас и выгнали из вашей палаты, Барье… — Когда закончил говорить, вздохнул.
— Может, знаете ещё что;нибудь? — долго смотрела на травы, которые принимать не собиралась.
— Ну, кавказец особо ничем не отличается от людей. Состояние получше, чем у тебя… У вас! Но я не понимаю, почему выгнали из палаты именно вас, Эмили.
Эмили слегка призадумалась. Взгляд наполнился интересом. Почему именно её? Даже санитар говорит, что не знает этого. Что же такого на уме у семейки Юрия Христофоровича и Галины? Столько вопросов, а ответов нет.

Санитар хотел попрощаться. Как тут входит Юрий Христофорович: руки мужчины упираются на дверь. Он произносит строго:
— Эмили ко мне, незамедлительно!
Разворачивается медленно, убирая руки от дверного проёма, и убегает оттуда в свой кабинет.

Санитар взял Эмили под руку. Они вышли из палаты и отправились в кабинет Юрия. Их окружали стены — то узкие, то широкие. Они проходили мимо картин. Эмили хотела рассмотреть их, но никогда не имела такой возможности. Только когда быстро проходили, она видела везде резиновую уточку: на картинах, рядом, за окном — в общем, везде.

Санитар заметил взгляд, устремлённый на предметы, которые она видела не раз, и поинтересовался:
— Что вы там нашли? — Он тоже стал рассматривать всё, на что смотрела Эмили, чуть останавливаясь, чтобы ясно увидеть.
— Уточки, — ответила она чуть нервно и увидела уток отчётливо.

Санитар промолчал и снова быстрым шагом отправился в кабинет психотерапевта.

Знакомые коридоры виднелись впереди, знакомые утки на картинах. Начала вырисовываться серая дверь — такой цвет от старости её нахождения здесь. Юрий Христофорович сидел и достал из чернильницы перо, начиная заполнять лист пергамента. Эмили негромко покашляла, пока санитар держал её руку.

Психотерапевт поднял взгляд на пациентку и опустил взгляд обратно.
— Можете быть свободны, — небольшая пауза в словах Юрия.
Эмили хотела уйти. Но мужчина продолжил поглаживать свои усы.
— Санитар! — Эмили встала в ступор. Паренёк ушёл куда глаза глядят, закрыв за собой дверь.
— Расскажите мне, пожалуйста, Эмили, — произнёс Юрий, — если рядом с вами животное? Или что вы там видите?

Девка стояла в раздумьях. Руками упёрлась на стол и медленно поворачивала голову по сторонам, рассматривая каждую точку. Тут она увидела: прямо перед Юрием на столе лежит утка. Друг смотрит своими маленькими игрушечными глазами на Эмили. Рядом с резиновой игрушкой лежит грязный скальпель — он был использован не раз. Но для чего он нужен психотерапевту — хороший вопрос.
— Я ничего не вижу, — соврала прямо в лицо Эмили уверенно, что аж подозрительно.

К ним врывается — уже не в первый раз — Галина. Сзади неё санитары несут за руки очень даже красивого парня: небольшая бородка, закрученный нос, карие глаза, русые ухоженные волосы. Парень в нежно;розовом костюмчике, стремёшки, конечно же, сидят удобно. Это был тот самый кавказец, о котором говорят абсолютно все — только у кого нет языка, так говорили, из-за того, что рот не открывает, и молчит просто.
— Я занят, — проворчал несуразно усатый мужчина.
Галина подбежала к дорогому мужу и завела с ним максимально странный разговор через шёпот на ухо друг другу.

— Интересно… Но у меня тут Эмили, мне нужно разобраться с ней! — Буквально через пять минут сказал Юрий, поцеловав Галину в щёку.
Лицо женщины поменялось — впервые Эмили видит улыбку на лице медсестры. Женщина покидает психотерапевта, останавливаясь на пороге и шёпотом приказывая санитарам:
— Оставляйте кавказца здесь. — И на этот раз уже точно уходит.
Когда санитары оставили молодого парнишку в кабинете, ушли и за Галиной, закрыв дверь, Эмили перевела свой обычный недовольный взгляд на лечащего врача и показала пальцем на парнишку, сидящего у стены в конце кабинета.
— Он тут зачем? — прорычала девка, закатывая глаза — от Юрия Христофоровича, по потолку и до кавказца.
— Обычно ты ведёшь себя не так, как полагается. Может, при нём ты будешь вести себя лучше? — Он хотел продолжить говорить, но его перебила Эмили.
— Никак полагается? Нормально я себя веду!
Юрий и Галина явно ошибались. Лучше не стало, но бывало и хуже.
— Да помолчи ты! — не выдержав, крикнул кавказец. Интересный голосок: грубый и одновременно нежный, с ноткой грусти и счастья. Но на удивление, на Эмили это подействовало — она замолчала, повернув голову на пациента Юрия. И резко повернула голову обратно на психотерапевта. Юрий Христофорович кивнул головой и поблагодарил парнишку. Похоже он с ним уже разговаривал, удивительно.
— В общем, Эмили, я отвечу на твои вопросы. Не надо их задавать левым и правым санитарам, — посмеялся кавказец. Взгляд Юрия и Эмили оказался на нём. Врач улыбнулся — хоть кто;то посмеялся.
Девушка тоже посмеялась, но чуть истерично. Кавказец заткнулся после её смеха. И это выглядело очень постыдно и странно, но псих уже привыкла к странностям, к тому, что её никто не понимает.
— Почему такая доброта, доктор? — спросила кареглазая девчонка, чуть погладив свои волосы своими грязными руками.
Юрий призадумался. Он взял свиток, где были данные Эмили. Он начал делать вид, что не понял, в чём суть вопроса, или просто не расслышал.

— Ладно. Почему меня выгнали из комнаты и поселили этого парня? — спросила блондинка, стоя рядом со столом и упираясь на него. За этим столиком сидел Юрий Христофорович.
— У нас нет палат. А ты первая, кто попался под руку, — ответил мужчина, подняв взгляд с бумаг на девушку. — И ещё: мы не в постоялом дворе (гостинице), а в жёлтом доме.
Эмили положила руку на руку; рукава смирительной рубашки упали на деревянный стол.
— Сделаю вид, что ответили на вопрос. Откуда этот кавказец? — Это был самый глупый вопрос, который услышал Юрий за день, аж на смешинку прорвало. Викторовна и Христофорович делали вид, что кавказца нету рядом с ними в одном кабинете.
— С Кавказа я! Попрешница! — крикнул им паренёк чуть обиженно. Обязательно в сторону Эмили он сказал тихо, но слышно было всё равно.
— Сразу так бы и сказали! А то смеётесь надо мной, — на полном серьёзе говорила она, тыкая пальцем на деревянный стол.
Юрия прорвало на смех. Он прикрывал рот рукой и смеялся. Эмили не понимала, что она сказала не так? Кавказец злился и был раздражён.

— Теперь задаю вопросы я, — со смехом сказал мужчина, снимая очки и протирая глаза пальцами. Он уже рыдал от смеха.
— Но я ещё не спросила всё, что хотела, — проговорила она, чуть нервничая. Юрию не нравилось, что она так нагло открывает свой рот.
Руки врача приблизились к её смирительной рубашке. Он обошёл стол, взял за шиворот и, пытаясь соблюдать спокойствие, произнёс:
— Не перебивайте меня! — с угрозой прокричал. Почему? Наверное, у самого кукуха едет.
— Я ещё здесь! — крикнул кавказец, наблюдая за ними. Ему просто смешно из;за Эмили. Давно его так ничего не смешило.
— Мы помним, что вы здесь! — Врач на нервах. Со стола упала какая;то важная бумага — это было видно по тому, как быстро Юрий Христофорович её поднял с пола. На бумаге были только написаны диагнозы пациентов, их имена и болезни. Наверное, памятка, чтобы врачи помнили, что случилось с пациентами.
Врач и пациентка продолжили вести разговор. Как тут послышались всхлипы за спиной у Эмили. Юрий вновь перевёл взгляд за спину с Эмили — на кавказца, который сидел и рыдал, закрывая лицо руками.
— Чего слёзы льёшь? — пробубнил еле слышно очкарик;врач.
Кавказец вытер слезу с щеки, но взгляд поднять не осмелился.
— Я не знаю, — вскрикнул паренёк. — Наверное… Скучаю!
Врач удивился и сразу же начал искать какую;то бумагу. Он явно усердно искал её — это его хобби.
— Галина Михайловна! — громко вскрикнул врач.
За дверью послышался шум — кто;то бежит на каблуках. Заходит медсестра с испуганным лицом. Такое выражение, как будто кто;то умер. Юрий Христофорович подходит к своей супруге, и они начинают шептаться.
— Длительные у них разговоры, — со скукой в голосе говорит Эмили. А кавказец лишь посмотрел на ненормальную, кивнул головой и отвернулся.
И тут Барье Викторовна видит утку, которая сидит рядом со скальпелем. Его чёрные глаза смотрят то на Эмили, то на скальпель. Он очень даже острый. Уточка крякает со смехом. Его тускло;оранжевый клюв берёт скальпель. У него вырастают резиновые лапки, которые действительно перемещаются и двигаются. Утка быстро подбегает к Эмили, кладёт скальпель рядом с ней. А в ответ она его подобрала — быстро, решительно, без звука.
Юрий Христофорович приказал санитарам вывести кавказца, что они и сделали. Сам же врач подошёл к молодой пациентке, поставив свечку рядом с ней, наклонился, чтобы поговорить:
— Сейчас пройдём лечение. Небольшое. Но терпите.
Дальше Барье уже висела вниз головой на потолке, руки связаны в смирительной рубашке. Нелюбимая её процедура, когда «кровь не поступает в голову». Но даже когда так висит, её поддерживает дружище утка, что снизу на неё смотрит.
— Эмили! Осталось немного, терпи! — кричит он без перерыва.
Через минут двадцать её сняли с адской… больше пытки, чем лечения. Юрий сидит в своём кресле и смотрит на пациентку, пока она стояла и ворон считала. Сил не было — как у врача, так и у пациентки.

Зашла Галина и подошла к Эмили.
— Ну как вы здесь? — спрашивает медсестра просто из интереса, хотя ей особо;то и не интересно это знать.
— Отлично, Галина, — с улыбкой произнёс психотерапевт. — Ничего интересного не узнали, — поморгал глазками, улыбнулся и отвернулся, смотря в окно через решётку.
Галина улыбнулась. Пришли санитары. По приказу уважаемой врачихи унесли Эмили в палату. Положили на пол. Вымотанная, она смотрела на потолок, сжимая в руках скальпель, пряча его от парней. Один рыжеволосый паренёк ушёл, оставив одного санитара развязывать смирительную рубашку.

Время тикало. В голову сумасшедшей пришла новая идея, которая, похоже, скоро воплотится. На её лице появилась хитрая улыбка, разум оплыл. Сжав скальпель, она тихо смеялась, но этот смех не был тем привычным — а истеричным. Казалось, что только этот смех мог привести к мурашкам по коже. Пара тусклых лучей света из окна падало на лицо Эмили — только так можно было увидеть её злобную гримасу. С каждой новой страшной идеей смех становился громче.

Санитар развязал руки, и это было ошибкой. Моментально руки разжались, но сила оставалась. Тело вышло из;под контроля, разум затуманен. Приподняв ноги, всё так же лёжа на полу, она ударила ровно в живот санитара, как будто планировала это не пару секунд. Тело бедного парнишки отлетело в стенку, издав небольшой шум, — как будто кукла или марионетка.

Тело Барье поднялось: сначала поставила ноги, изогнув спину с хрустом в суставах, она поднялась. Напоминало это какого;то демона или что;то хуже. Санитар хотел бежать или звать на помощь. Только хотел он открыть рот, как тут в его шею входит острый скальпель. Рука Эмили достаёт его снова и втыкает ровно три раза в разные места шеи, протыкая важные зоны, даже задевая сонную артерию.
Санитар сдаётся, перестаёт бороться за жизнь. Он падает на пол, держась руками за всю шею, и захлёбывается собственной кровью, что вытекает уже и через рот, не давая сделать последний вздох. Время будто замерло. Эмили смеялась всё громче, смех становился неузнаваемым. Кровь молодого парнишки пачкала не самую чистую, белую рубашку пациентки. Эмили садится рядом с телом, достаёт скальпель и рассматривает кровь. И тут же падает. Острый предмет отлетает в угол комнаты и отталкивается от стены чуть ближе к двум телам — только они такие разные: одно мёртвое, а другое живо.

Подсознание то засыпает, то просыпается, но в последние секунды молодая девушка видит врачей, что забегают в палату на смех и звук какого;то железного падающего предмета. Тело парнишки дёрнулось, но это ничем ему не помогло — смерть забрала его. Но Эмили не думала об этом, только о том, что только что произошло. Юрий Христофорович тоже зашёл, опешивший от происходящего, при этом пытаясь не подать вида, бросая недовольный взгляд на Эмили.

Всё плыло, глаза слипались, но взгляд Юрия Христофоровича она точно запомнила. Веки тяжелели. Грань между сном и реальностью стёрлась.
Оказалась Эмили где;то на полу, в тёмном месте. Вокруг была пустота, но где;то вдали слышался шум разговора — знакомый до мурашек. Как будто она его уже где;то слышала. Девка поднимается с мягкого пола, на котором тяжело устоять. Но вокруг пустота. Она смотрит по сторонам, пытаясь найти, откуда идёт звук, и тут слышит кряканье — оно только громче и громче. Писклявый голос малыша, но он взрослеет и взрослеет. Этот голос произносит только одно слово — имя: «Эмили». Но в конце послышалось «Наивна», и голос перестал звучать.

Глава 4

Эмили повертелась по сторонам ещё раз. Как тут мягкий пол провалился. Не устояв и не найдя, где удержаться, Барье провалилась в эту дыру. Зрение расплылось, появился яркий свет.
— «Я умерла?» — только подумала девушка, как тут зрение восстановилось.
Перед ней была тропинка, а вокруг лес из берёз и каких;то других деревьев. Какие;то деревья были красными по окрасу коры, другие — зелёные. Погода была солнечная, было непривычно. Столько лет взаперти и впервые увидеть солнечный свет.
Перед ней по тропинке идёт женщина: глаза голубые, волосы красивые — блондинистые, на ней прогулочный ансамбль (платье, в котором дамы XIX века ходили на прогулки). А рядом маленькая девочка: волосы тоже беленькие, глаза карие, в крестильном платье (платье для детей 5–6 лет, богато украшенное). Они вместе шли и разговаривали. Мама пела песенку, размахивая веером у своего лица и смотря вперёд с дочерью.
— Только ты сама и справишься в беде, дорогая, ведь только ты сама мудра и хороша, — говорила женщина, напевая.
— Матушка! Я знаю. Ты это пела столько раз, — смеялась, прижимаясь к матери, девочка. Мать улыбалась. Пение сразу же закончилось.
Эмили шла за ними, колеблясь, но, как ни странно, силы были. Даже спотыкаясь об ветки, она шла за ними, пытаясь вспомнить, где это видела. Как тут поняла, что это она со своей матерью множество лет назад.
— Подождите! Стойте, маман! — кричит она, пытаясь догнать их. На глазах появляются слёзы, но она спотыкается обо что;то резиновое и падает. Звук… Кряканья? Утка? Он подходит к Эмили и снова начинает бубнить что;то максимально неинтересное.
Эмили встаёт, поворачивает голову, но её маман и самой маленькой девочки нет. Глаза выпучила и встала в ступор. Утка сначала крякал, а потом разговорился и начал нормально разговаривать:
— Эмили, ну же посмотри на меня! Мне неприятно, — он был зол.
— Где мы? — прошептала девчонка.
Этот вопрос утка посчитал незначительным и спокойно ответил:
— Мы в твоём подсознании. Здесь вся твоя жизнь. И сегодня наступил момент, когда я могу рассказать всю правду.
Голос стал взрослее. Этот голос был похож на… На голос Юрия Христофоровича! Эмили стояла в ступоре.
— Что рассказать? — Она хотела убежать. Но правила читает здесь не она. Её поставило на колени как;то само, руки прижались к земле. И с лёгкими, грубыми стонами она пыталась сопротивляться и встать. Но безысходно.
Утка начал ходить за деревьями и разговаривать с Эмили. Когда он проходил перед ней, за ней, тело поворачивалось на голос уточки. И это больше всего пугало. Когда Эмили пыталась сопротивляться, это было только больнее, боль отдавала в суставы.
— Эмили Барье Викторовна, ты сейчас жива только потому, что я этого захотел, — проходя за деревом, утка поменялся. У него было тело матери Эмили — абсолютно такое же, и голос, и внешность.
— Я создала тебя и имею право уничтожить, как клопа, — он посмеялся. Эмили боялась — это всё, чего утка желал, или не всё? Губы растянулись в улыбке. Он прошёл ещё за одним деревом и поменял обличие. Это снова была резиновая утка. Он вышел из;за дерева, покрякал и начал снова разговаривать пищащим голосом:
— Ты понимаешь, что именно я и только я люблю тебя?
— Признайся, что ты делал? — по щеке молодой девочки протекла слеза.
— Я? Ничего. Я просто пользовался твоим телом. А ты — убивала. Ты убила своих родителей. Ты убила парочку санитаров и Юрия Христофоровича.
Утка обошёл ещё дерево и превратился в её лечащего прошлого врача.
— Что? Но я не убийца! Я думала, ты мой друг, — вскрикнула в ответ. Глаза были мокрыми от слёз.
— Только мы единое целое. Ты не могла постоять за мать, так что делал это я. Но поскольку твоя матушка вообще не знала толк в любви, я заставил убить тебя и её. Санитары были лишь пешками в нашей игре. А королева — ты. Если я избавлюсь от тебя, то я выиграю. Твоим телом буду управлять именно я. Ты не знаешь моего плана, который я придумывал полжизни в этой чёртовой больнице!
Он сделал акцент на последнее слово, психуя. Нервы подводили его, но он держался, пытаясь всё объяснить понятно.
— Для чего тебе моё тело?
— Ты не поймёшь, как это — быть постоянно взаперти в твоём разуме. Видеть, как ты радуешься, проживая эту жизнь без меня. И я придумал план, как сделать так, чтобы полюбили именно меня.
Эмили вздохнула, прикрыла глаза, продолжая слушать его красноречивую речь. Утка в образе Юрия Христофоровича подошёл к Эмили, раскрыл глаза и заставил посмотреть на себя.
— Ты убила Юрия Христофоровича. Но я пытался затмить твой мозг собой, чтобы ты любила меня. Я притворялся врачом, заставлял верить в то, чего не было. Именно твоя личность пыталась тебя спасти. Когда ты не могла управлять собой, разум темнел — это был я. Я управлял твоим телом, как куколкой. Я хотел, чтобы ты жила в мире гармонии. Но чёртовы людишки и последнее убийство нарушили мои планы! — Обозлился и отошёл. Он зашёл за дерево и превратился во что;то неизвестное. Это было что;то между уткой и человеком — жуткая, противная гримаса из всего, что только было в голове у Эмили: скальпель, клюв, Юрий Христофорович, маман.
Мерзкая рука поднялась вверх и направилась к голове Эмили — боль становилась невыносимой, ужасная боль пронзала голову, будто вот;вот её сломают.

Послышался сильный крик:
— Хватит! За что?! — будто маленькая девочка в истерике.

— Пойми, ты не входишь в мои планы, — проворчал озлобленный голос.

Пока они были в подсознании у Эмили, утка держал власть над её разумом, находился тут и там.

В палате стоит утка в теле хозяйки и, ехидно улыбаясь, сжимает кулак до хруста, а взгляд устремлён на деревянную дверь перед ним. Резко кулаком он ударяет в дверь и продолжает биться плечом — слышен насыщенный хруст дерева. Но утке недостаточно этого, ему нужно, чтобы дверь была выбита.
Когда боль проходит по плечу и кулакам, он не останавливается и уже кричит. Голос сначала высокий и скрипучий, совмещается со звуком ломки дерева, звук доходит до высоких этажей жёлтого дома.
За дверью началась беготня, рядом собирались медсестры и перешёптывались. Санитары подбегали и пытались поддержать дверь, пока сквозь дверь в глаз санитара не вошёл тот самый скальпель — его так и не забрали у Эмили. Позже дверь уже не держали.

Уточка кричит какую;то крякающую симфонию. Голос Эмили занижается с каждым криком из души. В двери уже есть дырка, но нужно нанести пару ударов — выбить дверь оказывается очень тяжело.
Утка поднял скальпель вновь (опрокинул его, даже не заметив этого от злости), медленно замахнулся, хотел нанести решающий удар. Грудь высоко поднималась от сбитого дыхания, со лба стекали капли пота, зрачки глаз дрожали. Сжав покрепче скальпель в руке, он вдруг замер — дверь открылась…

— Знаешь ли, моё счастье важнее, чем твоё, — проходя перед Эмили, сказал утка. Рука всё ещё направлена на голову больной, отчего ей больно до криков. — Я устал ждать, пока ты хоть что;то сделаешь. А единственное, что ты сделала, — так это построила глазки какому;то грустному кавказцу! — злоба не уходит с его гримасы.
— Не говори так, ты не давал мне выбора. Управлял мной и…
— И… И что? Многие решения ты сама хотела, я уж точно знаю, — он зашёл за дерево и стал ею самой, но волосы были светло;жёлтыми — не самый приятный цвет.
— Что ты хочешь?! — вскрикнув, Эмили прикусила губу. Она смотрит на саму себя, но та, что перед ней, явно не она.
— Хочу власть. Нас двое, а я хочу стать одним целым, — оскалив зубы, проворчал он.

Он замолчал, слегка призадумался, смотря на Эмили. Перед ним появилось зеркало в полный рост. Посадив Эмили перед ним, он встал сзади.
— Мы не можем находиться в одном теле, значит, кого;то не станет!
Утка взял Эмили за волосы на макушке и резким движением впечатал в зеркало. Послышался хруст стекла — из чего оно сделано. — и пара осколков вонзились в голову девушки.

Открылась дверь — а там Юрий Христофорович, живой и невредимый. Вот;вот скальпель мог врезаться ему в плечо или, ещё хуже, в шею. Но он сразу понял и среагировал: перехватил утку за руку и крикнул:
— Санитары! Завяжите ей руки!

Хватка скальпеля ослабла, он упал на пол. Санитары подбежали к ней и по приказу завязывают с кряхтеньем руки пациентки. Юрий Христофорович засунул в рот Эмили (точнее, утки) какие;то травы. Злость мгновенно исчезла, в глазах всё расплылось. Взяв под руки, санитары её понесли по неизвестным ей коридорам в какое;то отделение быстрыми шагами.

Юрий Христофорович ворчит:
— Электротерапия… Ещё и договариваться надо, да к чёрту. Она важнее.
Утка крякает или чирикает — примерно звук одинаковый. Одновременно и смеётся. Его завели в комнату, пахнущую фенолом. Обозначает, что комната чистая, по сравнению с палатой, где была Эмили. У утки в глазах всё плыло. Его положили на специальный стол;кресло, ремнями закрепили руки, ноги и тело. Юрий Христофорович встал над ней прямо перед лицом, подправил очки и повернулся к какому;то аппарату.

Эмили отодвинула голову от зеркала и протяжно завыла от боли:
— Не надо, прош…
В её волосах осталось стекло, со лба стекает капля крови. Но тут она замечает, что они находятся вообще в другом месте. Расплывшиеся краски сначала не давали понять, где она. Но черно;белая комната, напитанная слезами, переживаниями и громким сумасшедшим криком… Это больница, в которой она родилась и жила последующие несколько лет.
Много лет назад папаша подумал, что матушка Эмили неверна ему, что она ненормальная. Хотя это была обычная беременность — играли гормоны, поэтому женщина любила посмеяться, поплакать и поревновать его к разным девушкам на приезжей ярмарке из самого Петербурга. Значит, и дивчины богатенькие выбираются туда. От беременности маман поправилась, что очень не нравилось мужчине. Из;за этого он часто кидал взор на других девчонок. Так странно сложился склад ума: она — изменяет, а он — нет.
Когда матушка попала в жёлтый дом, встретила старого друга;санитара, который спасал от пыток Анну Алексеевну, зная её положение. Можно сказать, она весело провела этот месяц взаперти. Но и родила она тоже там. Жёлтый дом стал рождением Эмили и её будущим домом на множество лет.

Оказавшись в очередной раз в этом доме, утка сидит на кушетке и смотрит на неё с некой ухмылкой, в обличии самой Эмили:
— Здесь всё началось и всё закончится, — громко произнёс он.
— В смысле закончится? — страх был замечен в её голосе, тревожность не уходила. — Почему всё черно;белое? Почему так страшно? Неужели пришёл конец?
— Слишком много болтаешь! — утка исчез на пару секунд.

Эмили медленно и с тревожностью повернулась назад. Её копия тут как тут. Непонятного рода существо схватило блондинку за шею, усадило на тёмно;зелёную кушетку Рекамье (довольно дорогая, но популярная вещь того времени) с застывшими каплями крови на ней. Сильные руки психического расстройства прижимают её к твёрдой поверхности сильнее, не пытаясь даже пощадить. Эмили он оставляет отпечатки ледяных рук.Его сумасшедший смех отдаёт в уши жертвы. Кожа окрашивается в светло;синий — это не похоже на голубой или какой;то другой цвет, нет, именно синий. Можно было бы сказать, что он тусклый, но с каждой секундой кожа сильнее окрашивается этим цветом. Эмили Викторовна пытается сделать глотки воздуха, чтобы как;то удержаться за собственную жизнь. Выходит с трудом — только кряхтение и жалкие попытки. Собственными руками пытается убрать с шеи ручки утки, но они дрожат, мышцы расслабляются от нехватки воздуха. По щеке протекает слеза. Сердце стучит медленнее. Это слышит сам утка, наслаждаясь смертью «бывшей хозяйки тела». Её смерть даёт столько преимуществ — но только для него самого. Страшно, если такой убийца выберется на свободу. Что и получилось…

Зрачки расширились, и последний звук в её жизни даёт понять, что через минуту она будет мертва. Убрав руки от шеи бледного тела, утка смеялся громче и громче, смотря на синие следы от собственных рук. Глаза были сумасшедшие, сердце бешено стучало от адреналина, что ему очень нравилось.

В палате проверяли аппарат. Слегка проходил ток, и санитары взяли ещё ремень, но жёстче, чем другие, вставив в рот молодой пациентки.
— Это больно и неприятно, предупреждаю сразу. Но потерпите, — как ни в чём не бывало произнёс Юрий Христофорович.

На столе стоит катушка Удина — довольно популярный метод лечения. Но поможет ли он оживить разум Эмили? Катушка представляла собой сферический каркас из сверхпроводящих витков, окутывающий голову пациента. При активации она создавала пульсирующее поле, способное, будто бы, перепрограммировать сознание человека. Но множество людей шли на риски и умирали.

Утка пытается выбраться и дёргается по сторонам, кусает ремень, чувствуя ужасный вкус кожи во рту — вкус резиновых сапог, которые как будто поносил какой;то пожилой человек.

Поднеся ближе к девушке аппарат, Юрий Христофорович начал процедуру:
— Мощность 30, — сказал абсолютно спокойно, будто каждый день это делает. По коже Эмили прошли мурашки, казалось, что волосы встали дыбом. По телу проходил маленький ток. Но, расслабив челюсть и ремень во рту, утка лишь посмеялся.
— Мощность 58, — повернув голову, утка смотрит, как санитары переключают, и ток начинает проникать глубже под кожу, стало намного больнее. Будто щекотка, доходящая до плоти. Зубы начали сжимать ремень сами. Но было слабо, хотя для многих уже много.
— Результата не следует. Мощность 75, — уверенно называет число врач.

Уже последовали крики. Утка пытался вырваться. Боль доходила до самых костей. В ушах был звон, голос Юрия Христофоровича о том, как быстро меняется мощность аппарата. Находясь в теле Эмили, он пытался содрать ремни с тела. Они даже натянулись на руках и ногах. Он поворачивал голову в разные стороны — то вправо, то влево — и так по очереди.
— Мощность 90.

Юрий — хороший врач, но называет цифры наугад. Если назовёт 101 из ста, будет не удивительно. Но напряжённость в комнате растёт. Уже тысячу раз утка пожалел, что убил того санитара и поехал кукухой ещё больше. На руках от ремня появились бордовые следы. Доходя до самого мозга, ток потихоньку начал отключать сознание утки и тело Эмили. Из пациентки будто выходил демон, а не лечили от шизофрении. В криках было слышно кряканье, лёгкое, еле заметное. Некая судорожность;тряска присутствовала в теле.

Но как только Юрий назвал сотый разряд, утка перестал вырываться, опустился и напряжённо лёг. Повернув голову в сторону, смотрел, как санитары послушно поднимают мощность. Посмотрев сквозь санитаров, он увидел зеркало и в нём отражение Эмили. По щеке протекла слеза. Прошёл ток до самого сердца, и вдруг… Зрачки расширились, а в глазах была видна безжизненность. Утка сделал последний вдох, а выдох уже не поступил. Кожа побледнела за мгновение. Прошла последняя секунда жизни…

Глава 5

Похороны прошли довольно быстро. Юрий Христофорович выделил деньги на могилку девчонки. Он пришел вместе с Галиной и смотрел в землю. Его не сильно огорчала смерть, уже видел эту костлявую коргу. Ему было жаль, очень жаль от того, что не сдержал обещание перед Анной Алексеевной. Давней подругой у которой сам принимал роды когда был санитаром. Рядом стоит Галина в длинном черном платье и в накидке. Юрий Христофорович был в той же одежде, что и всегда. Все деньги отдал на похороны, на одежду просто не нашлось.
 — Юр, ты никогда так не горевал над пациентами. Что случилось?-спросила Галина упираясь на плечо мужа головой и смотря на него влюбленно.
 — Врачебная тайна- прошептал он. Повернулся и поцеловал жену в лоб.

Хмыкнув Галина развернулась и обиженно ушла приподнимая подол платья.

Юрий Христофорович остался наедине со своими мыслями упав на колени и истошно зарыдая. Сжав землю в руках он будто покаялся. Достал из кармана деревянный крест, что принес на могилку Эмили, воткнув его в землю рядом с памятником. Врач снял очки и держит их в одной руке, одновременно рукавом протирая слезы на глазах. Но тут на него на спину прыгает голубоглазая блондинка.
 — Анна Алексеевна-улыбнулся Юрий Христофорович.
  Послышался писклявий детский голос, который с временем взрослел.
 — Ты правильно сделал, Юр...- Пропищала она будто бы крякая.
  Каждый из нас скорбил о потери дорогого нам человека или существа. Каждого мучали мысли об убийстве и зачем нам жизнь нужна. Но пока мы живы наслаждаемся воздухом и тем, что у нас есть. Псих-понятие о людях которые видят мир иначе, не все убийцы как герои этой книги. А псих оказался не один. Возможно они среди нас. Или вы тоже псих?