Солнце города С. Часть 4

Юрий Базыкин

Солнце города С.
Повесть
                ЛД

IV
В церкви было душно. Большая, каменная — она хорошо держала ночную прохладу. Жаркие прутики свечей, золотые глаза лампадок, знойные провалы человеческих глоток жадно обсасывали последние лохмотья свежего воздуха. Церковь грела каменные бока, гуляла знойным нутром в ожидании службы.

Когда-то это была просторная бревенчатая изба. На войне с французами прадед Веры Трубской, Павел Дмитриевич, потерял старшего сына Андрея. Горячий, с высоким долгом в сердце, Андрей ушёл воевать француза без спроса, с отцовским проклятием в спину.

Всё бы ничего, да накануне Павлу Дмитриевичу был сон: богомаз Авдеюшка втихую состругал белый сосновый крест и вкопал его на шляху. Стоит Авдеюшка, обнимает сырое смолистое дерево и машет кому-то на дорожку, будто провожает. Глядь Павел Дмитриевич, а это его старшенький, Андрюшка, катит со двора по шляху, знай себе улыбается. Похолодел от дурноты отец и, как свет, к сыну. Сколько ни умаливал он Андрея не ходить, обождать чего будет — не добился. Уж и проклял, с крыльца в голос материл его перед дворней — не вернул.

Укатил Андрей служить. Оборотился разок из колясочки, улыбнулся и крикнул что-то, да никто не разобрал. Погиб он под сельцом Палым скоро, маятно и глупо. Сложила его пополам пуля в живот во время бравой ночной авантюры — слепой атаки на горячую голову.

Церковь в Долино строили долго, помалу. На божье дело и память о сыне Павел Дмитриевич тратил деньги без счёта, хворал, но держался. В пятый год царствования Николая Павловича привезли в село огромистую, красной меди голову. Миром подняли её на барабан. Помер барин через неделю после освящения церкви, при первом молебне за упокой. Переломился в земной поклон, рухнул на пол и отошёл.

Народу в церковь набилось порядочно. Долинские и окольные жались в притворе. Кто постарше, стояли ближе, вдоль стен под иконами. У амвона, напротив царских врат, слушали литургию Трубские. Вокруг, почтительно отдалясь, стоял разный чин.

Вера на этот раз слушала службу рассеянно. Отец Арсений говорил страстно и грозно. В шитой золотом парчовой ризе он гудел, как громадных размеров начищенный до ослепительного сияния колокол. Его толстый бас огнём небесным пронзал нагретый воздух и яростно сыпался на потные, задуревшие головы грешников. Грешниками чувствовали себя все.

Тяжёлый в лице, низколобый, с тёмными, сбежавшими под густую бровь глазами, батюшка напускал такого страху божьего, что прихожан обдавало запахами серы, у ног разверзалась геенна огненная, из которой скалили жёлтые клыки горбатые, углистые черти. Народ отирал опревшие глянцевитые лбы и не к месту шептал: «Святый Боже, Святый Крепкий, помилуй мя».

Вера временами теряла внимание, спохватывалась, крестилась наскоро, вслед за остальными. Она старательно била поясные поклоны, потела подмышками и впадала в забытьё:

«Он не пришёл. Я бы знала, будь он рядом. Дела держат. Божье дело не лихое — во сто крат воздастся за труды…

Костя, милый мой Костя. За что мне такая милость? За какие тяготы привёл тебя ко мне Господь? Диву даюсь на жертву твою. Отцово бремя несёшь, меньших на ноги ставишь. Не таково живётся однолеткам твоим. Праздно живут, в столицы рвутся.

Который и проведывает родителей — держит себя высоко, нос от простоты воротит. Собьются в кучу болтать вздор, прожекты наводить да себя красовать. А ты, Костенька, станешь, бывало, в сторонке, глаз не кажешь, слова не говоришь. Всё сам. Поди, скучно тебе в гостях у нас петушиные песни слушать. Только по-другому свидеться нам никак нельзя…

А правда, Костя, что всё промеж нами так славно объяснилось? Не думала, не гадала поначалу, что я — вина твоих приездов.

Теперь всё будет хорошо, Костенька. Я никуда от тебя не отойду. Всё будет хорошо…

Только где же ты сейчас? Где бы ты ни был — разгляди, услышь, как моё сердечко зовёт тебя, надрывается. Не увидеть, так знать, что рядом ты, что цел и невредим, Костенька».

Рядом Лиза вознесла ко лбу руку. Вера заполошно положила на себя крест и, подпирая рукой сердце, ушла в поклон.

Отец Арсений торжественно склонил голову и густо пропел:
— Ми-и-р-р все-е-ем!

— И духу твоему, — жиденьким дребезжащим фальцетом подхватил на клиросе дворовый мальчик Липушка. Тараща перед собой неспокойные стеклистые глаза, он дёрнул шеей, пошёл пятнами и протяжно, по-козлиному затянул:

— От Иоанна святого Евангелия чтение.

Народ, вторя ему, грянул, одним движением широко полагая на себя кресты:

— Слава Тебе, Господи, сла-а-ава Тебе-е!

Вера путалась в тревожных мыслях и ожидании. Дальним слухом девушка внимала страстным речитативам отца Арсения, но одинокой назойливой мухой баламутило её, восторженную благость молитвы.

Вера, с детских лет послушная привычке, склонивши голову, принялась исподлобья водить глазами по красочным этажам иконостаса. Справа от царских врат, в местном ряду, как раз напротив неё, она отыскала любимую икону. С почти чёрной просторной доски глядела в мир дева Мария.
Под слоем потемневшей олифы, едва различимое, угадывалось лицо женщины. Её красный плат померк, обратившись в одежды тяжёлые, багровые. Простота и обыкновенность лика, проступающего в иконе мягким овалом, хранили живое, покойное сияние миров незаходимого света.

Многие годы Веру останавливало лицо Марии. Девушка зачитывалась задумчивостью её глаз, её босыми бабьими ногами, любовью, с которой Мария жала к себе сына. Потом Вера искала это в каждом встречном, жила ожиданием этого света, его предчувствием. Она лезла в глаза лапотным, костлявым мужикам и грудастым, пахнущим молоком мамкам, заезжим купчикам и сладкогубым девкам. И не находила…

Вера говорила с Марией, как с давней знакомой, которая поймёт и наставит. Тусклый лик магнитом сковывал девушку, обнадёживал её близкой радостью, отзывался непрестанными скорбями земными.

На сей раз что-то бедовое одолевало Веру при виде иконы. Девушка враз и безотчётно отдалась знобящей вещей волне, сходившей с чёрной доски. Её страхи с перекошенными лицами сбились в кучу, хлопали раздутыми глазами и люто выли.

В церкви было душно. Голос отца Арсения увязал, глох в плотном месиве дыхания свечей и людей, в облаке ладана. Вера взглянула на батюшку. Сердце её упало. Тот стоял в сверкающей белой ризе, растопырив над крестом пальцы куполом.

«Откуда на нём белое?» — испугалась Вера. «Над покойником читает он, что ли?»

— Ещё молимся о блаженной памяти и вечном упокоении душ усопших рабов Твоих, Господи, и о прощении им всякого согрешения, как вольного, так и невольного… — трубно и покорно, одним долгим выдохом, проговорил батюшка.

«Кто? Кто?! Над кем он читает?» — пластая толщи мыслей, взвилась со дна тревога. Она хищно хлопнула крыльями и прокусила гнутым клювом сердце. Вера клюнула головой и, стыдясь обернуться, исподлобья повела глазами на сестру, псаломщика Липушку, отца Арсения. Всё было привычно: нарядная батюшкина фелонь золотой парчи, сутулая худоба Липушки, Лиза, сцепившая пальцы у подбородка.

Вера переступила ногами, пошевелила телом. Шея затекла, спина промокла. Она подняла глаза к потолку, к ликам пылающих Авдеюшкиных серафимов, к синеглазым многокрылым херувимам:
«Костя, приди сейчас, прошу тебя. Что с тобой? Ты любишь и не слышишь, как я тревожусь? Ой, беда, беда нам».

Всё пошло кр;гом: жирно лоснились повсюду опотевшие лбы, хлынули с икон неземные усталые лики, грозно раскатывая «р-р-р», отец Арсений взывал:
— Двери! Двер-р-ри! В премудрости будем внимать!!!

«Не к добру!» — запричитала Вера и часто захлопала глазами, смаргивая уже слышные слёзы.
— Верую во Единаго Бога, Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, — загудел люд.

Через ройный гул голосов девушка явственно расслышала, как за спиной растворились двери. Пламя свечей шумно легло на бок, снопы света больно резанули по глазам и, преломляясь, тонко запели в образах и тусклой позолоте.

«Это он! Кому это быть, как не ему?» — чуть не запрыгала от радости Вера. «Слава Тебе, Господи, благодарю Тебя. Какими бы днями ни оделил Ты меня, на какие бы страдания я себя не обрекла — дай, Господи, рабу Твоему Константину от моих дней, дай мне от его забот. Спаси и сохрани его. Приму Твоё, Господи, и благодарна буду».

Вера встретилась с Марией и чуть слышно зашевелила губами:
— Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…

Выговаривая слова, Вера прислушивалась к каждому. Она снова ощутила, как плетьми полощут сердце визгливые голоса бед, больное сиплое дыхание нежити. Девушка перепуганно частила молитву, бежала от предчувствий, страстью сжигая за собой мосты, обрушивая в бездны лежавший позади мир. Она в ознобе глотала слова, начинала снова, холодея от ужаса, что не сбежать, не успеть, не быть…