Шиза Лариска

ЦИКЛ «ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ»
Книга 10

Шиза Лариска
Александр Скидановский

 

ОТ АВТОРА:

Дорогие читатели, перед началом — небольшая просьба. Если текст вам понравится, пожалуйста, добавьте его в библиотеку, поставьте лайк и оставьте хотя бы пару строк отзыва. Даже короткое «понравилось», «зацепило» или «жду следующую историю» для меня важно: так я понимаю, что рассказ не ушёл в тишину, что он нужен читателю и что стоит писать дальше. К тому же площадки учитывают библиотеки, лайки, отзывы и рецензии, когда решают, давать ли произведению коммерческий статус. Без этого у текста есть прочтения, но почти нет возможности приносить доход. Спасибо за любую поддержку.

 

«Если долго смотреть на луну, то можно стать идиотом».
Генерал Михалыч Булдаков.

 

Глава 1. Первый шаг

Как это всё начинается? Вспомнить трудно. Скорее всего, первый шажок туда совсем незаметен. И его делает каждый человек, даже не зная, что в ту сторону шагать точно не стоит. Важен не первый, а пятый и десятый шаги. Потом ты туда уже не просто идёшь — нет, ты ускоряешься, вначале, конечно, спотыкаясь, а потом бежишь, бежишь всё быстрее и быстрее, несёшься как сумасшедший, как гончая, как лошадь по полю, и в конце концов поле обрывается, и ты падаешь в пропасть. И летишь вниз. Куда-то в темноту. Не в ту красивую темноту, как на небе, где галактики, вся Вселенная и звёзды. Нет, это просто тёмная пустота. Как чёрная дыра. И вытащить обратно никакие галоперидолы и рисперидоны тебя уже не смогут.
А начиналось всё так красиво. Взрослые говорили тебе в детстве: «У тебя такой высокий, красивый лоб, значит, мозгов много, умница ты наша», — и чмокали тебя туда. И ещё ерошили тебе на голове волосы. А потом говорили: «Ну всё, беги, беги, иди играй». А ты не успевал, а потом уже и забывал, что же ты хотел у них спросить. И ты уходил играть. С кошкой, с собакой, а чаще сам с собой.
Так вот, именно там, куда тебя чмокали в детстве, где-то в лобной доле, оказалось, она уже живёт. Живёт пока тихо-тихо. Но она знает, что ты никуда от неё не денешься. Потому что ты — её. И ты будешь цепко схвачен коготками этого существа, имя которому врачи дают самое разное. Но самое распространённое — это шиза.
Я потом ей дал другое имя — Лариска. Да простят меня все Лариски на свете.
Глава 2. Подружка из лобной доли

В школе эта Лариска была даже твоей как бы подружкой. Она, допустим, помогала тебе с уроками. В смысле, ты их дома совсем никогда не делал. Зачем? И удивлялся на других, особенно отличников, которых хвалили учителя и говорили, что они старательные и умные. Тебя они не хвалили. Про тебя говорили: «Всё схватывает, но не старается». А ты не понимал, что значит «стараться». Зачем переписывать что-то в тетрадь по десять раз, если тебе это и так сразу стало понятно? Ещё более понятным оно, переписанное даже сто раз, уже не станет.
Ты обычно на уроке лежишь где-то на задней парте и калякаешь каких-нибудь человечков в тетради. Потом, случайно глянув на доску, где учитель пишет и разъясняет новую тему, вдруг понимаешь всё сразу. Он рассказывает классу про эту формулу так, как мамаша-шимпанзе разжёвывает какую-нибудь пойманную мелочь в кашу, чтобы покормить своего маленького шимпанзёнка. Тебе понятно всё сразу, ты же не слепой. Что тут можно не понять? Всё очень просто, одно следует за другим. Это неинтересно.
Интересно другое. Почему, например, синий цвет кажется таким тяжёлым, как гиря из спортзала? А лиловый — страшным? А Лунтик из мультика, если присмотреться, — это настоящий монстр. Вообще, мультики — это искажённая реальность, которая тебя всегда немного пугала. Как будто взяли какую-то хорошую, красивую вещь, немного скомкали, потом растянули в стороны и показывают: смотри, как смешно получилось. В мультиках люди, животные, дома и предметы нарисованы такими, каких ты не встретишь на улице. А если бы встретил, то, наверное, испугался: что это? Особенно если оно ещё и ярко-цветное.
Наверное, поэтому самый любимый твой цвет ещё с детства — это чёрный. Но только настоящий чёрный. Его увидеть очень трудно. Даже если плотно закрыть глаза, то всё равно там плавают какие-то мошки и звёздочки. А если ночью накрыться одеялом — то всё равно нет. Не то. Там просто темно. Увидеть чёрный цвет глазами нельзя. Его можно только почувствовать и представить. И он удивительно красив. Ему немного подходит слово «бархатный». А на ощупь он холодный. И пустой. А на вкус — очень разный. Может быть даже сладким. Или солёным.
Постепенно все цвета заменяются им. Дома и крыши. Машины и деревья. Лица. Голоса. Всё становится чёрно-белым. Как твоё настроение. И всё чаще ты просыпаешься утром, а вокруг всё тёмное и серое. Как после осеннего дождя. Мокрое и холодное. И ты хочешь, чтобы этот день закончился как можно скорее.
Про тебя говорят: «Он странный какой-то. И юмор у него какой-то непонятный». Поэтому обычно ты один. Взрослые, а потом, когда ты и сам уже взрослый, то просто окружающие, тебя часто спрашивают: «Ты чего грустишь? Почему не улыбаешься?» И ты в ответ улыбаешься губами. Это несложно. Намного сложнее, почти невозможно улыбнуться глазами. В глазах у тебя сидит она. Лариска. Или пропасть. В которую ты почти упал.
Глаза поначалу, конечно, просят помощи. Они смотрят вокруг и как бы тянут руку всем, без разницы кому. Только помогите. Как провалившийся в болото тянет руки к сухому и твёрдому берегу. С которого он только что неожиданно свалился. Но помочь некому. Сухой твёрдый берег рядом, но он пустой. Или наоборот, там слишком много народу. И те, кто там ходит, смеётся, разговаривает или просто молча стоит, не замечают твою протянутую руку. Они её просто не видят. Им кажется, это не рука, это просто болотная коряга, с похожими на пальцы веточками, что смешно торчит из трясины. А потом, оглядываясь, они спрашивают: «А куда он делся? Только что здесь был».
А тебя нет, тебя совсем больше нет. Всё. Ты уже там.
Глава 3. Она заговорила

Всё началось в девятом классе. Она заговорила. Сначала я думал, что это я сам так разговариваю с собой — ну, знаете, обычный внутренний монолог, мысленные дебаты. Но этот голос был слишком отдельным. Он сидел во лбу и комментировал всё вокруг.
Лариска оказалась потрясающе информированной. Она рассказывала мне про одноклассников и учителей такие вещи, которые я знать просто не мог, но они всегда оказывались точной правдой. С ней было безумно интересно. Она знала изнанку каждого человека.
Но больше всего она любила сплетничать. Лариска была невероятно ядовитой. Она колко, хирургически точно подмечала у окружающих любые недостатки. Особенно доставалось внешности.
— Посмотри на Машку, — шептала она, пока та отвечала у доски. — Какие у неё сальные волосы и прыщ на подбородке. А гонору-то.
Я смотрел, и Машка, которая мне даже немного нравилась раньше, стала вдруг казаться и правда неприятным человеком. И волосы у неё действительно грязные, и ещё этот прыщ. Фу.
— Да-да, — торопливо говорила Лариска, — страшная такая, и ещё она дура.
Я, помолчав немного, всё-таки сопротивляясь, добавлял:
— Дура, дура, зато какая фигура.
Лариска в ответ закатывалась смехом.
— Ну ты приколист, — говорила она. И сразу переключалась на кого-то другого. — А у этого придурка Серёжи, заметил, уши как локаторы, и руки вечно трясутся. Невротик, что ли. И ещё воняет от него как от лошади. Футболист несчастный. Все они ничтожества, тупые уроды. Только мы с тобой нормальные.
Слушать это сначала было забавно, но вскоре мне стало не по себе. От её слов веяло чем-то нехорошим. И ещё ледяным холодом. Хотелось прийти поскорее домой и встать под горячий душ. В какой-то момент, прямо посреди урока, я мысленно оборвал её:
«Заткнись. Зачем ты так? Ты жестокая. Я таких людей не люблю и общаться с ними не хочу».
В лобной доле воцарилась секундная тишина. А потом Лариска выдала короткий, презрительный смешок:
— Да мне наплевать, кого ты там любишь — не любишь. Привыкай. Ты от меня теперь никуда не денешься.
Тогда я впервые испугался. Я понял, что внутри меня поселился злой, чужой хищник. И я не могу его выгнать. Вернее, её. Но деваться действительно было некуда. Потом мы как бы помирились, она сказала: «Да брось ты дуться», — и всё пошло по-старому.
Учителя по-прежнему ставили мне тройки за невыполненные домашние задания и пятёрки за контрольные. «Умный, даже гениальный, но раздолбай», — вздыхал наш директор. Он вёл у нас математику и иногда вызывал меня в свой кабинет. Там он вначале молча начинал ходить между мной, стоящим у двери, и своим столом. Мы с Лариской стояли и тоже молча и подозрительно следили за его шастаньем по кабинету.
Потом он останавливался, резко поворачивался ко мне, вернее, к нам, и нервно начинал говорить:
— Тебе надо ехать на олимпиаду. Пойми. Ты же там всех порвёшь. Если захочешь. Возьмись за ум. Я тебя очень прошу.
Я в ответ отмалчивался. Просто я не понимал, зачем браться за ум, если он уже не совсем мой? Так что на олимпиады я не ездил. Ни по какому предмету. Как меня ни просили. Говорили, что я феномен. Или гений. Или вундеркинд. Просто безвольный и безответственный. Мне это было неинтересно. Я всё больше и больше проводил время в разговорах и спорах с ней, с моим настоящим гением и вундеркиндом. Потом всё поменялось.
Глава 4. Разгон

В какой-то момент моего очередного спора с ней Лариска неожиданно перестала притворяться моим другом. Она вдруг начала орать. Очень неприятным визгливым голосом. От этого визга мои мысли превращались в лавину, в бурный поток, который срывал все плотины. Представь, что в твоей голове одновременно включили сто телевизоров, и каждый транслирует свой канал на бешеной громкости, а ты обязан досмотреть и понять каждую передачу.
Это был уже первый курс. Сессия. Три ночи без сна. Кофе, сигареты, конспекты. Нормальные люди в такие моменты тупеют от усталости, но у меня всё было наоборот. Мой мозг работал как адронный коллайдер. Я видел связи между квантовой физикой, цветом обоев в коридоре и шагами соседа по общаге сверху. Всё постепенно обретало зловещий, кристально чистый смысл. Мир вокруг перестал быть просто набором случайных вещей — он стал зашифрованным посланием, адресованным лично мне.
— Быстрее! — гнала Лариска, впиваясь коготками мне прямо в кору лобной доли. — Ещё быстрее, мы не успеваем! Смотри, цифры на часах! Это же наш, твой код, беги!
И я побежал. Физически я сидел на полу в общежитии, но внутри я нёсся как безумная гончая. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали так, что я не мог удержать сигарету или телефон. Потом дрожь прошла. Я взял карандаш и начал записывать «откровения» прямо на обоях, выстраивая огромные логические цепочки из формул, стихов и имён. Мне казалось, что я вот-вот разгадаю главную тайну Вселенной. Ещё один шаг, ещё одно усилие... Но Вселенная не разгадалась.
И всё кончилось. Появилась пустота, безразличие и усталость.
Помню, что ночь уже прошла, и в окно ударил первый луч рассвета. Я лежал на полу в комнате моего студенческого общежития. Я был побеждён. Лариска внутри меня победно хохотала. Она сказала, что теперь берёт руль на себя. И сознание тут же хрустнуло, просто как тонкий лёд.
Мой мир развалился на куски. Я перестал понимать, где мои руки, а где ножки стула. Слова потеряли значения. Мама, которая позвонила мне в то утро, услышала в трубке только мой захлёбывающийся, наверное, похожий на животный вой. Я не мог объяснить ей, что небо за окном стало твёрдым и сейчас вот-вот раздавит нашу крышу. Я не мог сказать, что Лариска наконец-то надела на меня ошейник. А потом намордник.
Когда-то в прошлом, ещё в школе, перечитывая своих любимых Ильфа и Петрова про Берлагу и психушку, мне почему-то запомнился этот отрывок: «Мысли развалились на части и, вильнув хвостиком, куда-то убегали». Понравился тогда просто как удачно сказанный слог. Я ещё не знал тогда, что это не просто слова, это чистая правда. Мысли, вильнув хвостиком, действительно разбегаются. Как мыши по комнате. И поймать их невозможно. И ещё что писатели не сказали про главное. Они не рассказали про падение.
Я падал вниз, в абсолютную, глухую темноту. В настоящую чёрную дыру. Туда, где нет ни звёзд, ни галактик. Только леденящий ужас и полное бессилие. А потом приехали люди в белых халатах, и мир окончательно погас под ударом аминазина.
Глава 5. Чёрно-белая доска

Аминазиновый туман рассеивался долго и мучительно. Когда ты выходишь из психоза, ты не возвращаешься в нормальный мир. Ты выползаешь на пепелище. Лариска ушла куда-то в глубину головы, оставив после себя выжженную пустыню лобной доли. Нейролептики превратили мысли в вязкий кисель или грязь: ты хочешь вспомнить, как зовут тебя или твою собаку, но мысль буксует, вязнет и тонет в серой жиже. Ты сидишь в палате, опустив голову, смотришь на пуговицу своей больничной пижамы и понимаешь: это конец. Лариска победила. Эта тварь победила полностью, забрав весь твой разум.
И тут на тумбочке соседа появились они. Старые, облупившиеся деревянные шахматы. У белого короля была отбита корона, а чёрная ладья пахла табаком.
Сосед — тихий старик с диагнозом, который здесь уже никто не пытался лечить, — просто расставил фигуры и молча посмотрел на меня. Я подошёл. Присел. Мои пальцы, трясущиеся от рисперидона, еле удержали пешку. Е2–Е4. Самый банальный, детский ход.
Но как только фигура стукнула по деревянной доске, в моей голове словно щёлкнул тумблер.
У шахмат строгий чёрно-белый цвет. Бескомпромиссный. В мире, который до этого разлетался на миллионы безумных осколков и галлюцинаций, вдруг остались только два чистых, честных цвета. Чёрное и белое. Никаких полутонов. Никаких скрытых смыслов. Только шестьдесят четыре клетки, жёсткие правила и абсолютная, кристальная геометрия. Король ходит на одну клетку. Конь — буквой «Г». Пешка назад не отступает.
Каждая партия была дракой за выживание. Чёрно-белые фигуры стали моими внутренними санитарами. Но игра со старичком постепенно перестала помогать. Я легко обыгрывал его, убирая на выбор любые свои фигуры в любую сторону. И Лариска снова начала шевелиться. Она говорила, что шахматы — это, конечно, хорошо, и тут же подкидывала мне параноидальную мысль о том, что в супе отравлена капуста. И я перестал есть. Вначале капусту, потом всё остальное. Меня впереди ожидало вначале принудительное питание и затем, наверное, скорая выписка в морг.
Мама договорилась с врачом и привезла мне электронные шахматы с выходом в интернет. Это меня спасло. Я, мысленно выстраивая защиту Каро-Канн, незаметно начал есть. Вначале что-то сладкое. Потом всё остальное. Мой рейтинг в игре набрал гроссмейстерский уровень. В чате игры появились какие-то сообщения с вопросами, кто я, и просьбой связаться со мной. Я не отвечал. Я молча обыгрывал одного за другим самых рейтинговых игроков в интернете. И в голове появился азарт. Ну-ка, кто следующий.
А если вдруг начинался привычный бешеный разгон мыслей по сторонам — я принудительно переключался на расчёт сицилианской защиты на пять ходов вперёд. По чёрно-белым клеткам.
Шахматы заставили мой мозг структурировать хаос. Они обуздали скорость. Лариска, которая привыкла безраздельно властвовать в моей лобной доле, наткнулась на жёсткую чёрно-белую сетку. Ей некуда было ходить — везде был объявлен шах и мат.
Я цеплялся за эти фигурки как утопающий за соломинку. С каждым матом, который я ставил на этой доске, я отвоёвывал у болезни по одному сантиметру своей собственной территории. Доктора удивлялись, глядя на мои анализы и тесты на логику. Они думали, что это их таблетки сотворили чудо. Но я-то знал: меня спасли не галоперидолы. Меня спас деревянный чёрно-белый конь, прыгнувший на поле F3 в самый критический момент моего падения.
Глава 6. Мат болезни

Сейчас я дома. Я здоров и счастлив. Я работаю и пишу книги. А Лариска ушла. Вначале она ещё тихо сидела там где-то, в углу моей головы. Сидела как побитая собака и смотрела на меня ненавидящими глазами. Но она поняла: стоит ей сделать хоть один шаг, проявить хоть каплю активности — и я тут же открою доску и начну игру. Игру, которая намного сильнее её. Игру, которую придумал разум. Не удивлюсь, кстати, ни капли, если инопланетный. И я сразу запру её в жёсткую и спасительную чёрно-белую клетку логики. Логики, которая для неё смертельный яд.
Это не ничья. Это эндшпиль. Это мат болезни. И я написал это не как рассказ бывшего вылечившегося шизофреника. Я как чудо-доктор выписал магический рецепт выздоровления. Такую вот волшебную таблетку для всех тех несчастных, к кому она, эта гадость под именем Лариса, от меня наконец-то убежала.
 

ОТ АВТОРА:

Спасибо, что дочитали «Шизу Лариску» до конца. Это непростая история — не про красивую болезнь и не про страшилку, а про то, как человек цепляется за разум, когда внутри всё разваливается. Если рассказ задел, пожалуйста, добавьте его в библиотеку, поставьте лайк и напишите несколько слов в отзыве или комментарии. Для площадок это важная активность, а для меня — знак, что книга не прошла мимо и что цикл «Житейские истории» стоит продолжать. Буду благодарен за любую поддержку и за честный отклик.

Александр Скидановский