Загогулина

Психологическая сказка об одиночестве
 
   Жил-был великий художник. Он был так искусен, что мог нарисовать все, что угодно. А поскольку он был еще и умным, то его картины были не просто так нарисованы, а с большим ученым смыслом, после которого – думать и думать, а потом еще и в интернете искать знания по этому поводу.
   Звал он себя Акварел (потому что любил писать акварелью) Кистомоевич (а кисти мыть не любил) Любомирский (ну, тут все понятно). Это псевдоним, конечно, был. Настоящее имя он спрятал сам от себя. Оно говорило ему, наверное, что-то, о чем он не хотел бы думать. Такое бывает, когда человек не принимает себя до конца.
   Однажды художник решил испробовать новую технику рисования: писать то, что рука захочет, отключив контроль сознания. Почеркушку захотел бездумную нарисовать.
   Он долго сидел над листом бумаги, расслабляясь, потом прикрыл глаза, – так медитация показалась ему более глубокой, – и, наконец, разрешил себе движение…
   Подсознание вполне уверенно водило карандашом, выплескивая важное, прежде сокрытое от ума, носящее его настоящее имя.
   И нарисовалось ведь. Странная загогулина напоминала лицо. Лицо его внутреннего одиночества.
   Акварел Кистомоевич открыл глаза и вздрогнул от мурашек, пробежавших по телу.
   Чтобы уменьшить трагическое впечатление, он шутливо подрисовал полученному шедевру один глаз сбоку на лбу, но, несмотря на это, даже от одного взгляда на набросок появлялось жутковатое щемящее чувство. Одиночество с глазом, как и без глаза, вглядывалось ему прямо в душу. Продолжая сглаживать неприятное ощущение, Акварел пририсовал вместо уха кудрю, а само ухо отправил на лысую макушку. Веселее не стало. Скорбящее одиночество с кудрей, ухом и глазом просило рот. Как будто хотело что-то сказать.
   «Ну, нет уж!» – решил про себя художник и отказался от мысли подарить говорящий орган. Он хотел было порвать рисунок, но не стал торопиться, прикрыл его другими работами и пошел на кухню пить чай. Одиночество пошло за ним.
   Оно не то чтобы спрыгнуло с рисунка, нет, оно видимо-невидимо как-то увязалось. Художничество материализовало внутреннюю проблему, но еще не вылечило ее. Мгновенное исцеление редко в жизни случается. Да и не хотелось одиночеству уходить от родственника! То ли дело другом остаться? А рисунок рви – не рви, поздно: родили уже.
   Проблема уселась напротив папеньки и стала посылать ему мыслеобразы.
   Акварел Кистомоевич свое одиночество вдруг улицезрел воочию. Оно ж его собственное было, тут и  ясновидения не понадобилось. Чай был тут же оставлен и Любомирский вернулся к рисунку. Одиночество – тоже.
   «Тебе не с кем поговорить ни о картинах, ни о научных изысканиях, которые ты шифруешь в них, – послало оно новую мысль художнику. – Чувствуешь себя изгоем среди людей? Говори со мной. Я разделяю твои чувства и, как никто, бескорыстно люблю».
   Акварел задумался, глядя на исчерканный лист, водя пальцем по линиям. Одиночество мурлыкнуло и неожиданно разоткровенничалось: «А не стоит доверять умникам, о беседах с которыми ты мечтаешь. Знания – всего лишь библиотека, зависящая от памяти. Решая проблему, многие достают из головы нужный папирус с чужими мыслями, которыми напичкан их мозг. Твой ум иной. Он способен генерировать собственные идеи, часто идущие вразрез с полученными знаниями. Такой ум нуждается в высоких чувствах и даже страдании. Душевная боль не дает покоя, пока не будет создан шедевр науки, творчества, любви во имя создания нового непокоя и так бесконечно. Ну, лучше тебе? Я тоже хочу чаю, рот мне все-таки нарисуешь или нет?»
   Акварел Кистомоевич подумал-подумал и нарисовал таки загогулине-наброску рот. Одиночество вздохнуло, хихикнуло и показало папаше язык.
   Все. Рот никогда не  нужен для взаимопонимания со своим творческим одиночеством.