Лотерея

(скерцо-токката)

Предвосхищение
Принцип причинности, ставший предметом длительного и метаморфозного спора-разговора вредных клоунов, был одновременно и подтвержден, и разоблачен в ту раскалённую минуту, когда невесть откуда взявшаяся новая дама-почтмейстер нежно объявила о необходимости провести лотерею. Неведомая дамская тень соткала спорное перемирие вредных клоунов интересным призывом, позже ставшим ореолом всего лотерейного действа: «Если вам суждено проиграть настолько, что пределы влияния событий станут приматом действия над причиной, то ваша игровая метафизика обернется проигрышем, предвосхитившим удачу, а, следовательно, обратный эффект ткани бытия подвигнет на неминуемый выигрыш».

Один
Обед из тихоходок (точнее, суп, сок и сыр) выглядел нечаянно странным, даже невероятно странным, но подкупал своей питательностью и подачей – новая дама-почтмейстер украсила лотерейную супницу бежевой тесемочкой, коей прежняя дама-почтмейстер по обыкновению любого вторничного церемониала в честь приёма редких писем  обвязывала себя во вселенной прелестной талии. Жители округи любили тот величавый обряд и постепенно научились ценить и нарядную изобретательность новой дамы-почтмейстера. Но были и те, кто не знал о галантерейных изысках былой дамы-почтмейстера и заворожились лишь затейливой и заманчивой кулинарией: так на будущий бульон из тихоходок, к примеру, позарились солисты-антрепренёры и мастера туб некогда скучающего польского оркестра и некогда скучающего каталонского ансамбля – еще не сотворенный, не упакованный и не разыгранный обед пленил музыкантов фактом быть сваренным лишь после веселого поедания. И не только. «Нота прежде ключа, а бемоль после ноты» – величаво и смеясь заметит каталонский мальчик, тот самый братец Кати, недурной танцор и забияка. Катя, обладательница первого лотерейного билета, похвалит своего малюсенького брата-тубиста за находчивость: «Ласковое крошево из тихоходок озорство обратит в рассудительность, а желание приспособить их вечную живучесть в неизбежность жить дальше и дальше сподобит всё тревожное преобразить в милейшее».

Три
Отказ Фео от обладания вторым билетом в пользу третьего был своего рода протестом и вызовом. Ломался ход вещей, тот самый хронотоп перемен декораций, который некогда выстроил и летоисчисление Медузы, и ее бытоописание. Но для Фео это значило прицельно большее, нежели архаика традиций. Сам факт обладания таким и только таким билетом моментально выступил бы для Фео выигрышем-фортуной-победой-аudaces fortuna juvat (известные летописцы справедливо обзовут это декоративное событие «праздником по случаю удачи из удач Фео» – и будут чрезвычайно правы). Однако билета под номером три в замшевом почтовом конвертике не оказалось. Искали всюду. Обескураженная новая дама-почтмейстер обыскала лакированные ящики с литерами, вековую конторку, настенные чудо-газетницы, дюжину кляссеров с голубиными марками и даже искусно запертый чердак почтовой конторы – тщетно. В негодовании она было объявила о запрете лотереи, но подоспевший на несусветный шум доктор А.К. рекомендовал продолжить поиски в подвале. Подпольного отсека на почте быть не могло (на Медузе любой самый захудалый погребок давался с беспощадным трудом, плоть округи истово сопротивлялась), однако своеобразный рецепт доктора оспаривать никто не решился. Вредные клоуны, Мар, маэстро Аскарад, Эва, женщина в косынке, Фео, одноногая француженка и прочие жители, включая самого доктора А.К., принялись ковырять тугие еловые доски почтового пола настолько лихо, что уже к полуденным голубям был изготовлен совершенно бесподобный подвал со стеллажами, картотекой и коробками для штемпелей, пломб, пломбиров, симпатяги-дырокола и индексных печатей. Стоит ли говорить, что билет под номером три там и отыскался. «Зачем нужно легковесие мнимого мира, если вы не чувствуете следствие прежде причины, ту самую фатальную гладь бушующего ветра, вздымающего всякое на своем триедином жертвенном пути?» – вопросительно признается на радостях Фео.

Два
Слабослышащий аптекарь, казалось, уже разговаривал со своим исчезнувшим внуком о небесной изнанке, радуге и единорогах, он чувствовал эмоциональные вибрации несколько повзрослевшего наследника, о котором после памятного запуска малышей в небо старались вспоминать лишь при встрече с самим аптекарем. Из сочувствия, а больше из такта. Лотерейная удача билета номера два сулила встречу с улетевшим в тот далекий вторник в небесную тишь взбунтовавшимся юнцом – слабослышащий аптекарь знал об этом и уже готовил все свои провизорские склянки-новшества для долгожданной встречи. Пересечение удачи и фатума станет предметом досужих окружных толкований, ведь иная лотерейная радость всегда интересна, особенно если до момента фееричных совпадений чисел, букв, символов и знаков остаётся исключительно мгновение-взмах новой дама-почтмейстера и круговерть её пёстрых билетов. Каждый житель округи понимал, что выигрыш более и острее важен до самого розыгрыша и возможен исключительно тогда, когда ключи к нему не есть гримаса кривляки-шаробана, а больше выстрел почтенного одинокого снайпера, что некогда царапал победные засечки ещё до финиша разгорячённой пули, когда отпадала необходимость маркировать необязательным отверстием чью-либо невинную и неуклюжую душу. Так и появлялись лучезарные призывы воспевающие нежданно очевидные принципы беспричинности. «Ленты молний – есть долгожданное противоборство химии и физики: их знаменатели бесконечны, а вариативности запутаны в иллюзорных каруселях счастья, столь искусственного, что и нет смысла тратить мои реактивы на блокаторы фортуны, заточённой в скрипучих шестерёнках сверкающих револьверных неожиданностей», – в своём желании отблагодарить новую даму-почтмейстера слабослышащий аптекарь был настолько искренен и удивителен, что жители округи, нечаянные свидетели деликатной сцены, усмотрели в трогательности момента известную органическую лирику: «В качестве контрвыигрыша наш дорогой слабослышащий аптекарь объявил влюблённость» (единогласное умозаключение, разумеется, было абсолютно метким).

Четыре
Был билет и номер четыре – он сам просился в руки новой дамы-почтмейстера. Его выигрышем предполагалось обезличивание, стирание имени как тяжкого якоря, мучительно сковывающего пространство для россыпи умилительных непредсказуемостей и попыток явить своё зазеркалье, изнанку внутреннего залитого тучно-сливовым свинцом неба. Обезличенность для новой дамы-почтмейстера в размышлениях одних выглядела баловством, для других – напрасным трюком. Имени новой дамы-почтмейстера итак не существовало, она была из тех жителей округи, кто и безо всяких лотерей растерял собственные имена, а то и вовсе не обзаводился ими, потому новая дама-почтмейстер решила избавиться от горделивого, а значит, обязывающего префикса «новая», чтобы стать полноценной дамой-почтмейстером, почти что той, в честь кого любезное сообщество в прошлый вторник нарекло драматический мост под рекой. Демарш вызвал сумятицу и дискомфорт у особенных ревнителей традиций, тех самых почитателей закавыченных историй, крутящих календари в обратную сторону и ищущих спасения в сусеках позабытой пыли. «Нашим сердцам без рассуждений не обойтись, – затараторят редкие ревнители, –  наши подозрительные мысли-послания – это ваши тесемочки, они только ажурные тени, всплески зеркальных ужимок естества, отточенные роли, заставляющие колыхать лишь почтовые занавески, лишённые треволнений истинных кулис».

Пять
Билет под номером пять отличался от прочих тем, что его не было – он только виделся наиболее впечатлительными почитателями азарта. Дама-почтмейстер умозрительно завернула в него выигрыш самый, пожалуй, непривлекательный – хотя по глубине аналитических догм он был более всех основательный и желанный. Разыгрывалось время – тот самый фрагмент Медузы, дюжина квадратных дециметров, где ничего и никогда не происходило, не рождалось и не исчезало, где торжествовало ничто, точнее, хаос из ничто – с его великодушными сущностями, отворяющими дверцы в покои вечности. Жители округи побаивались это место, так как некогда побывавшая в нем поэтесса, хоть и создала после Поэзию Вселенского счастья и Летопись Чувства блаженства, но потеряла нечто большее – иллюзию воссоздания истинного неба. Чаще всего дарованная вечность выступала бестолковым пленом – оказавшись в пучине безвременья зеваки терялись внутри себя, пока тлен сущего не мог овладеть их микромиром: бесконечная остановка не сулила им ничего кроме тщеславной бренности. Мистер Нильсен, номинальный хранитель ключей от заповедного фрагмента, сделал всё возможное, чтобы обезопасить пространство от нелепостей и причуд мира, он упаковал его в комнату, наделил дверью, создал замок, заготовил ключ. И… потерял его. Лотерейный выигрыш билета номер пять предполагал отыскать дерзкую пропажу, отпереть комнату и вновь раскупорить пленяющее ничто, в котором можно было дышать и думать, гневаться и страдать, ошибаться и быть правым, словом, усердно жить, но исключительно без риска выйти за пределы застывшего мгновенья. Только поэтесса смогла извлечь из вечной паузы дар, не принесший, увы, и ей счастья. Однако именно она возжелала быть музой билета номер пять, вдохновить его на азимут потерянного мистером Нильсеном ключа. «Облака искривленного, позабытого неба благоволили однажды даровать существам поднебесья застывшие облики, нарочито сменившие тени движений на статику молчаливого разума-вакуума» – безупречность и чистоту стихотворных форм поэтессы жители округи традиционно встретили великодушно и за серебром строф они старались не замечать неизбежную драму: однажды бесконтрольно гуляющий статис лишил Медузу недельных метаморфоз и оставил бытовому бытию лишь вторники – эту ухмыляющуюся надстройку мира; страх лишиться и их не помешал объявить вредным клоунам через польские оркестровые наигрыши и каталонские дивные тубы о принципе причинности вращения громоздкого шаробана: дама-почтмейстер закрутила лотерею.

Александр Логунов (28 июня 2026 г.)