Бр-р

Звонко дрожал стакан.

Да почему же так холодно? Накрыл бы кто-нибудь. Обнял. Согрел.

Как хорошо было тогда, раньше. Он стоял наполненный, живой, и солнечные лучи преломлялись в его гранях, рассыпаясь по комнате весёлыми зайчиками. О, сколько рядом было друзей! Они собирались одной шумной компанией и звонко приветствовали друг друга.

А если его жизнь переливалась через край, верные поклонницы — салфетки — тут же бросались к нему, обнимали, прижимались, впитывали его щедрое жизнелюбие. Редкие брызги долетали до его плотной жены — скатерти, на которой он тогда привычно, почти высокомерно возвышался.

Но время шло.

Становилось всё холоднее. Друзей осталось меньше. Наполненность была даже чаще чем раньше, но была уже какая-то чужая, не греющая. Он всё чаще чувствовал под собой не мягкую скатерть, а грубую волокнистую доску, влажную тёмную землю, а то и вовсе наждачное трение асфальта.

…увидев приближающуюся тень, стакан радостно звякнул. Но, разглядев её чёрное, иссушенное жизнью нутро, словно даже не покрытое мелкими испещрениями, а целиком из них состоящее, он взвыл от ужаса.

Нет. Нет, только не она!

Где моя милая скатерть?

Но сущность уже заполнила всё пространство над ним. Она грузно рухнула, бесцеремонно придавила его собой, поёрзала, вдавливаясь в замасленный ободок.

— Ну здравствуй, кореш, — прохрипела прокуренным басом корка чёрного хлеба.