Феликс Железный

Снег валил вторую неделю — густо и неумолимо. Огромные мохнатые хлопья медленно опускались на землю, укрывая мир тяжелым безмолвным саваном. Прежний ритм с его изматывающими марш-бросками и бесконечной учебкой сменился тоскливым однообразием. Каждый новый день был точной копией предыдущего.Теперь сразу после предрассветного, хриплого крика дневального: «Застава, подъем!», нас бросали на усмирение стихии. Мы пробивали траншеи к столовой, штабу и складам, валились с ног и засыпали с наивной верой, что завтра небо прояснится. Но утро снова встречало нас белым безумием.— Тебе не кажется, что всё это глупо? — облокотившись на лопату, задал свой привычный вопрос рядовой Алексей Абазов. Он кивнул в сторону снежной горы, выросшей уже до уровня второго этажа, и добавил: — С рассвета до отбоя машем лопатами, а к утру всё заносит к чертям.
— Что ты предлагаешь? — спросил я друга.
— Неужели нельзя подождать, пока это небо не вывалит весь снег? Посмотри на местных: ни души на улице. Сидят в домах, кушают хичины и ждут солнца. А мы тут как тот чувак... как его... ну, который толкал камень в гору.
— Ты о Сизифе?
— Да.
— Так его-то за дело наказали… — вздохнул я.
— Расскажи.
- Да многое что натворил. Вечером расскажу.
Абазов до вечера ждать не хотелось. Я его понимал. Снег, хоть он и пушистый, но когда он превращается в настоящее бедствие, становится жутко...
— Первый и самый эпичный косяк Сизифа — это то, как он умудрился взять в заложники саму Смерть в лице бога Танатоса.
Когда Зевсу окончательно надоели выходки хитрого царя, верховный олимпийский главнокомандующий отправил к нему Танатоса с чётким приказом: «Что-то этот чувак берега попутал. Оформи его покойником, быстро и без шума».
Но Сизиф был не дурак, книжек умных начитался. Он встретил костлявого гостя с таким кавказским гостеприимством, что грозный жнец напрочь потерял бдительность. И пока Танатос расслабленно примерял хозяйские тапочки, Сизиф ловко обвёл его вокруг пальца и наглухо заковал в его же собственные кандалы. Закрыл бедолагу в чулане среди старых закаток, а сам пошёл дальше пировать.
В итоге на Земле начался полный хаос и абсолютное, нелегальное бессмертие.
В итоге на Земле начался полный хаос и абсолютное, нелегальное бессмертие. Несколько лет никто не умирал — ни от старости, ни в лютых боях, ни даже от передозировки местными острыми хичинами. Люди быстро прикинули, что боги объявили вечную амнистию, и обнаглели в край: вообще перестали резать баранов в их честь. Зачем делиться шашлыком с Олимпом, если ты теперь бессмертный?
Во всём загробном мире нагрянул такой кризис, что хоть увольняйся. Больше всех пострадал Аид: его подземное царство осталось без «клиентов», и советская программа «пятилетка за три года» с треском встала. План по приёму грешников полетел к чертям, а лодочник Харон остался вообще без работы.
Старик за несколько лет ни одного рваного рубля не заработал! Лодка гниёт у причала, весло покрылось мхом, а сам перевозчик остался без единого медного пятака, потому что смертные на Земле резко забили на свои прямые обязанности - они просто перестали умирать.
— И чем эта комедия закончилась? — Абазов на секунду перестал скоблить наст и вытер нос рукавом бушлата.
— Как положено в армии — экстренной спецоперацией. Олимпийскому генштабу пришлось высылать бога войны Ареса и тяжелый спецназ на штурм сизифова чулана. Тот приехал с группой захвата, выломал дверь и силой вызволил из плена изможденного Танатоса. Но ты думаешь, наш Сизиф на этом опомнился? Встал на путь исправления? Держи карман шире.
Когда Смерть оклемалась и всё-таки утащила Сизифа в Аид, этот жучара успел шепнуть жене: «Труп мой не хорони, на поминки забей, богам не то что курдюка — одной овечьей ноги не жертвуй!»
Явившись в загробный мир, Сизиф разыграл перед Аидом такую шекспировскую драму, что весь ад прослезился. Мол, жена у него — настоящая кобра, устроила из похорон дискотеку, и ему позарез нужно в командировку на Землю — чисто порядок навести, супругу построить и обратно. Аид уши развесил и подписал увольнительную. Сизиф вернулся во дворец, закрылся изнутри, открыл бочку вина и забил на все приказы из центра. Пришлось за ним целого Гермеса из военной комендатуры посылать, чтобы в наручниках обратно доставил.
— Жулик был конкретный, — уважительно заключил Абазов, оценив масштаб махинации.
— Конкретный-то конкретный, зато для своего города — идеальный председатель горисполкома. Когда у него в Коринфе встал вопрос по коммуналке, он в два счёта решил проблему с ЖКХ. Сдал речного бога Асопа с потрохами, слив хату, куда Зевс утащил его дочку Эгину. В обмен на этот компромат Сизиф выбил для города вечный и бесплатный источник чистой воды.
А Зевс, сам понимаешь, был тот ещё Мопассан. Любил пошалить на стороне, но люто ненавидел, когда кто-то совал нос в его любовные дела и шпионил. Он же своей Геры боялся до икоты. Вот на Сизифа вся злость олимпийская и выместилась.


Село Хичаури и впрямь будто вымерло. За все эти дни мы не видели ни одной живой души. Только столбы густого сизого дыма, лениво поднимавшиеся из печных труб, говорили о том, что там, под заваленными по самые крыши кровлями, теплится жизнь. Мы отчаянно завидовали этим людям. Они знали повадки суровой природы и с невозмутимым спокойствием переносили этот снежный плен, пока мы пытались воевать с тем, что невозможно победить лопатой.
А затем в казарму пришел голод. Тихий, вкрадчивый зверь, он поселился под ребрами каждого. Сначала исчезла опостылевшая перловка, которую мы раньше проклинали. За ней ушло мясо. На смену пришел «сухой картофан» — серая, безвкусная жижа, отдающая крахмалом и безнадегой. К ней полагалась костлявая рыба неопределенной породы. Смотреть на этот клейстер было тошно, и даже ненавистная каша теперь вспоминалась с нежностью. Единственным спасением оставались два куска хлеба и "патрончик" масла — они помогали перебить въедливый запах казенного варева, который преследовал нас даже во сне. Но никто не ныл. Мы держали строй — так, как требовал Бутурлакин.
Ночные разговоры стали нашим единственным побегом из этого оцепенения. Первым бередить душу начал Иван Ерофеев.
Этот приземистый деревенский парень тосковал так неистово, что его тоска прошивала наши мозги.
Каждую ночь он воскрешал в памяти маминого жареного гуся.
— А корочка, мужики... она ж хрустит так, что аж в ушах звенит, — шептал он в темноту, и от этого шепота челюсти непроизвольно сжимались. — Отламываешь крылышко, а из-под него пар... И жирок янтарный стекает по пальцам. А спинку ломаешь — там самое нежное мясо...
Он смаковал каждое слово, заставляя нас судорожно сглатывать вязкую, горькую слюну. Мы почти чувствовали запах яблок, которыми была набита птица. Неизвестно, сколько бы еще длилась эта пытка, если бы не резкий голос Бориса Беляйкина:
— Ты матери-то хоть что-нибудь оставить собираешься, душегуб хренов! Еще раз заикнешься — прибью, клянусь.
В казарме повисла тишина. Воспоминания Ерофеева, такие живые и осязаемые секунду назад, вдруг обернулись злой насмешкой. Мы разом рухнули обратно в реальность, где вместо домашних яств на завтрак нас ждали всё тот же серый «картофан» и костлявая рыба.
— Зря ты так, Борь, — тихо пожурил его Тимур. — Я ведь уже почти вилку занес, чтобы попробовать мамины жижиг - галнаш.
Но Беляйкина было не остановить. Голод сделал его ядовитым.
— Да задолбал он своим гусем! Паниковский хренов! Мне уже тошно от этих фантазий. Надоело просыпаться и жрать пустую баланду после того, как во сне видел тазик пельменей.
Ерофеев ничего не ответил. В темноте было слышно лишь, как он натягивает одеяло на голову, пряча свою тоску от нашего общего, озлобленного бессилия.
А голод не давал уснуть. Дождавшись, пока дыхание спящих станет мерным, Тимур едва слышно позвал меня:
— Брат, ты спишь?
— Нет. Не могу никак заснуть.
— Я стырил в хлеборезке мекх. Будешь кушать? — его голос в тишине прозвучал заговорщицки и таинственно.
Я замер. На чеченском языке «мекх» — это усы. В моей голове, затуманенной вечным недосыпом и скудным пайком, мгновенно выстроилась нелепая, почти безумная картина. В соседнем подразделении служил единственный солдат, гордо носивший пышную растительность над губой. 
— Зачем ты заставил его сбрить? — спросил я, едва сдерживая праведное возмущение. — Чем тебе мешали его усы?
Наступила долгая, недоуменная пауза.
— Ты о чем вообще? — голос Тимура дрогнул от замешательства.
— Я про усы! Которые ты… кушать предлагаешь. Я понимаю, люди в блокаду и в войну голодали — сапоги варили.
— Какие усы... какие сапоги, брат? — прошептал Тимур, едва сдерживая смешок.
В темноте что-то зашуршало, и он протянул мне нечто твердое, сухое и шероховатое.
— Что это? — выдохнул я, уже начиная понимать свою ошибку.
— Мекх.
— Да что такое «мекх» по-вашему?
— Хлеб, — коротко ответил он. — На ингушском хлеб — это мекх. Ешь давай.
Мы залезли под одеяла и принялись жевать... Никогда в жизни я не ел вкуснее хлеба, хотя неделю назад нам казалось, что от этого жмыха  отвернется даже собака.
На исходе второй недели снежная осада захлебнулась. Стихия отступила так же внезапно, как и началась: небо, сбросив с плеч свинцовое бремя туч, распахнулось — пугающе чистое и холодное.
В этой новой, звенящей пустоте родился звук. Сначала это был лишь далекий, едва уловимый гул, который все мы, кроме Филимонова, приняли за галлюцинацию. Но он, уловив этот звук, рявкнул: «Тихо!».  Вся казарма замерла.
— Братцы! Это «Семьдесят пятки»! ДТ-75 пробиваются! — выдохнул он.
- С чего ты это взял?- с надеждой спросил кто - то из нас.
- Узнаю родимого. Я же на бульдозере вкалывал после школы.
Когда гул стал отчетливым, мы все, как один, прильнули к окнам.
Когда рокот стал надсадным и близким, мы прильнули к окнам. Стальные ножи оранжевых бульдозеров яростно вгрызались в толщу снега, обнажая черную плоть асфальта. Глядя на это с высоты четвертого этажа, мы понимали: плену конец.
Сразу за бульдозерами, уходившими всё дальше и дальше в сторону Шуахеви, в гарнизон медленно вползла колонна грузовиков. Это было спасение — снежная осада была снята.
Вечером, после первого за долгое время сытного ужина, в казарме воцарилась непривычная тишина. Гул техники сменился шелестом бумаги: все читали письма из дома. Дождались вестей и мы с Тимуром - на моей тумбочке у кровати лежал конверт с почерком друга Усмана Мурадова.
Письмо было полным наставлений о том, как завоевать авторитет на службе.
Первый совет — без раздумий заехать в морду старшине роты при всем честном народе, как только тот начнет материться и выделываться. Усман уверял: после этого сержанты зауважают, а деды признают за своего. Если же командование поднимет шум, нужно намертво стоять на своем и давить на патриотизм: мол, никому не позволено покушаться на честь и достоинство советского солдата — потомка тех, кто разгромил Гитлера.
В доказательство Усман привел историю, которую в учебке рассказывал нам уже сотни раз. Как-то раз прапорщик разразился перед строем отборной матерщиной. Усман не смолчал и огрызнулся в тех же выражениях.
Ошарашенный такой дерзостью «кусок» зыкнул:
— Рядовой Мурадов, ко мне!
Усман чеканным шагом подошел к нему и, как положено по уставу, приставил руку к пилотке:
— Товарищ прапорщик! Рядовой Мурадов по вашему приказанию прибыл!
— Ты что, военный, совсем нюх потерял?! — взревел тот...
Договорить прапорщик не успел. Как только из его уст вылетело поминание матери, Усман «без всяких раздумий» шагнул вперед.
— Я не собака, — глухо обронил он и врезал «куску» точно в челюсть.
Прапорщик кулем рухнул к его ногам. Усман, даже не взглянув на него, четко повернулся через левое плечо, зашагал обратно и спокойно встал в строй.
Разумеется, закрутилось серьезное разбирательство. Усману светил реальный срок или, в лучшем случае, дисбат. К счастью, следователь военной прокуратуры оказался человеком начитанным и мыслящим.
Выслушав зачитанное обвинение, Усман невозмутимо спросил:
— Товарищ капитан, вы фильм «Освобождение» смотрели?
— Смотрел, — настороженно ответил следователь.
— Вы видели там хоть раз, чтобы маршал Жуков оскорблял матерей своих солдат?
Следователь попытался возразить: мол, никаких личных оскорблений в словах прапорщика не было, он просто разговаривал на привычном армейском языке. Но Усман холодно перебил его:
— А роман Толстого «Война и мир» вы читали?
— Ну, читал. И что с того?
— Вы видели там, чтобы Кутузов или князь Болконский матерились?
— Нет.
— Так вы хотите сказать, что Кутузов и Болконский не были русскими, раз обходились без мата?
Следователь буквально онемел. Заметив его растерянность, Усман горько вздохнул:
— Одним словом, вы предлагаете мне смириться с тем, что Советская армия по сравнению с царской — это просто сборище моральных уродов?
— Но ударить старшего по званию, да еще и перед строем — это никуда не годится! — наконец обрел дар речи следователь. — Это же явное проявление неуважения!
— Никак нет, — отрезал Усман. — Неуважения к званию не было. Я ведь сначала отдал честь его погонам, а уже потом врезал по физиономии.
Капитан долго молчал, переваривая услышанное. Наконец он налил себе стакан воды, выпил его в два глотка и ошарашенно выдавил:
— Ты точно чеченец?
Закончилась эта фантастическая история тем, что Усмана от греха подальше перевели в другую часть. А вот горе-прапорщика с позором уволили из рядов Вооруженных сил — как не соответствующего облику советского военнослужащего по своим морально-политическим качествам...
Как ни странно, срыв произошел именно тогда, когда жизнь вошла в привычную колею. В разгар битвы со стихией мы держались на пределе, натянутые, точно струны. Но едва наступило затишье, пришла расплата. Наши ряды таяли на глазах: грипп, воспаление легких — болезнь не выбирала. Слег и Тимур.
В шесть утра тишину вспорол крик дневального, а следом — надрывный, истеричный рев горна. Рота замерла, но место Тимура в строю пустовало. Заметив это, Бутурлакин сухо приказал проверить, в чем дело.Я вернулся в кубрик. Тимур пытался подняться, из последних сил цепляясь за край двухъярусной кровати. По его лицу, ставшему серым, как пепел, катился крупный пот. Взгляд, обычно ясный, затянула мутная пелена.
— Лежи, — отрезал я. — Доложу лейтенанту, что ты болен.
Бутурлакин коротко кивнул:
— В санчасть.
Мы с Беляйкиным подхватили Тимура под руки и дотащили до медиков.
— Вечером навещу. Давай, слушайся врачей, — сказал я, обнимая его на прощание.
Сразу же после завтрака нас неожиданно подняли по тревоге. Без оружия, что уже само по себе было непривычно. Мы быстро выстроились на плацу. Всем было ясно: тревога не учебная, стряслось что-то по-настоящему серьезное.
Начальник штаба Кореньков, как всегда немногословный и собранный, вышел вперед. Хмуро окинув нас взглядом, он сразу перешел к сути:
— Выдвигаемся на «Кабот». Там ЧП.
— Что это? Корабль? — шепнул Мачульский своему командиру отделения, младшему сержанту Метельскому. (В роте Мачульского, с легкой руки Лехи Абазова, звали просто — Мачула).
— «Кабот» — это застава, — отмахнулся сержант.— Далеко?
— У черта на куличках.
— Ситуация критическая, — продолжил Кореньков. — Больной без сознания. Забрать вертолетом не вышло: из-за снегопада и непредсказуемой погоды «вертушка» там не сядет. Остается спуск на руках. Мы просчитали маршрут: нести придется двадцать восемь километров. Нужны двенадцать добровольцев. Только выносливые, те, кто знает горы. С заставы группа выдвигается через час. Пойдут навстречу — три четверки, сменяя друг друга, чтобы забрать парня. Добровольцы выезжают немедленно, остальных рассредоточим по маршруту для подстраховки.
Из строя шагнули не меньше двадцати человек. Кореньков пошел по шеренге, вглядываясь в лица. Остановился напротив меня:
— Откуда призвался?
— Из Грозного.
— Кто еще из Грозного?
Отозвались Беляйкин, Урахчин и Казбек.
— К машине! — скомандовал начштаба, но Урахчину качнул головой:
— Ты остаешься.
«Урри» это задело за живое. Он сделал шаг вперед:
— Товарищ майор, разрешите обратиться!
Кореньков развернулся к нему.
— Вы не смотрите на мой рост, это я с виду такой хилый, — горячо заговорил Урахчин. — Горы — это мое призвание. Покорял такие вершины, что этим, — он мотнул головой в нашу сторону, — и во сне не приснятся! Мне альпинистов спасать приходилось.
Кореньков недоверчиво прищурился. Урри, ища поддержки, обернулся к стоявшему рядом Беляйкину:
— Борь, подтверди!
— Врать не буду, — флегматично отозвался тот.
— Ну я же рассказывал тебе!
— Точно. Рассказывал. Но врать не буду.
Урри вспыхнул и обиженно отвернулся. Боря похлопал его по плечу, успокаивая:
— Да ладно тебе. Это же не прогулка. Больного придется с горы тащить, по пояс в снегу, на носилках. А теперь представь себя...
Кореньков не выдержал и улыбнулся.
— Представься, солдат.
— Рядовой Урахчин.
— К машине, рядовой Урахчин.
Урри высокомерно оглядел Беляйкина с сапог до ушанки, а затем гордо зашагал к грузовику.
Урри высокомерно оглядел Беляйкина с сапог до ушанки, а затем гордо зашагал к грузовику.
 Мы уже прыгали в кузов, когда к машине подбежал повар Артур.
— Дерс, ты тоже едешь? — тяжело дыша, спросил он.
— Да. А что?
— Передай это ребятам на заставу, — выдохнул Артур, протягивая тяжеленный рюкзак. — Поблагодари их от нас за Феликса.
Урри высокомерно оглядел Беляйкина с сапог до ушанки, а затем гордо зашагал к грузовику. Мы уже прыгали в кузов, когда к машине подбежал повар Артур.
— Дерс, ты тоже едешь? — тяжело дыша, спросил он.— Да. А что?
— Передай это ребятам на заставу, — выдохнул Артур, протягивая тяжеленный рюкзак. — Поблагодари их от нас за Феликса.
— А кто он, этот Феликс?
— Земляк наш. Осетин. Мне весь гарнизон кормить, сам понимаешь, никак нельзя мне с вами... Выручай!
— А что у тебя тут? — спросил я, перехватывая лямки.
— Ребята со своих посылок лучшее собрали: колбасу, сыры, балык домашний.
Я закинул рюкзак Артура в кузов. До отправления оставались считаные минуты. Сообразив, что сгущенки и тушенки на заставах и так хоть отбавляй, а вот сладостей, наверное, на заставе сто лет не видели, я решил дополнить посылку. Спрыгнув на плац, рванул в гарнизонное кафе — наш родной «Чепок», который находился в двух шагах.
Ввалившись туда, я застал за прилавком старого Гелу.
— Здравствуй, батоно Гела! — крикнул я прямо с порога. — Мне всё, что есть у тебя к чаю. Печенье, конфеты
!Гела выставил на прилавок большую картонную коробку:
— Конфет нет, есть только печенье… Сколько тебе отвесить?
— Дай всю коробку.
— Тут восемь килограммов, — старик удивленно поднял на меня глаза. — Зачем тебе столько? День рождения у тебя?
— Нет… Едем за больным в горы.
— Зачем больному столько печенья?
— Больному не до сладостей. Он тяжело болен и без сознания, — быстро заговорил я. — Мы едем за ним. Будем нести его на руках двадцать восемь километров. А это — ребятам на заставу.
Гела нахмурился, его пергаментное лицо прорезали глубокие морщины. Он молча потянулся к полке и добавил к коробке еще три тяжелые банки повидла.
— Посчитай всё, Гела. Вернусь — рассчитаюсь.
— Не буду я считать, — отрезал старик.
— Я всё отдам, честное слово! Сейчас времени в обрез!
— Оставь деньги себе! — Гела твердо пристукнул ладонью по прилавку. — Ты за кого меня принимаешь? У меня что, сердца нет? Я что, не человек? Деньги мне твои не нужны.
Старик сам, по-отечески, быстро переложил печенье и банки в небольшой холщовый мешок.— Так будет легче нести, да и в горах не промокнет, — тихо сказал он, передавая мне этот подарок для заставских. — Дай Бог здоровья больному.
Я принял мешок и заметил, как слегка дрогнули седые брови старика.
— Мадлобт, батоно Гела! Золотое у тебя сердце! В долгу не останусь!
— Это у тебя золотое сердце… — старик грустно улыбнулся. — Счастливой вам дороги.
Подхватив мешок, я во весь дух припустил обратно.
Мотор надсадно ревел, и парни, сбившись в кучу от холода, ждали только меня.
Я с ходу перемахнул через борт и ввалился в полутьму брезентового кузова. Окинув взглядом грозненцев и остальных ребят, прямо перед собой увидел Лёху Абазова. От неожиданности я даже застыл на месте.
— Ты-то куда? — удивился я. — Ты на ровном месте задыхаешься, а там в горы идти, по пояс в снегу! Тебе же нельзя!
— Старик, бывает так, что нужно перешагнуть через «нельзя».— спокойно отрезал Лёха.
Спорить было не о чем. Наш железный борт с грохотом захлопнулся, защелкнулись тяжелые замки. Грузовик дернулся и, взбивая колесами снежную кашу, медленно двинулся к воротам КПП — туда, где нас ждало первое испытание.
Выезжая за ворота, мы увидели, как бойцы учебки молча, бесконечной вереницей, грузятся в машины. Было странно наблюдать, как в одночасье наш гарнизон, еще час назад казавшийся шумным разноречивым муравейником, вдруг затих. Он превратился в нечто единое и неделимое, объединенное тревогой за жизнь совершенно незнакомого нам парня.
Задний клапан брезента был подвернут и привязан к верхним дугам кузова, так что вся панорама Аджарии разворачивалась прямо у нас перед глазами. Дорога извилистой лентой вилась вдоль Аджарисцкали, стремительно уходя из-под колес нашего грузовика. Прав был Ладо с тбилисского вокзала, называвший Аджарию «второй Швейцарией», но реальность превзошла все ожидания — от этой дикой, первозданной мощи перехватывало дыхание.
По сторонам вздымались отвесные скалы, облепленные густым вечнозеленым лавром. Исполинские сосны и ели поражали своим библейским величием, подпирая кронами само небо. Повсюду на горных притоках шумели, пенясь, каскады водопадов. На это великолепие можно было смотреть бесконечно. Даже села, затерянные в замкнутом пространстве погранзоны, казались органичной частью этого сурового и прекрасного царства.

Всю дорогу Абазов, как я и ожидал, не умолкал, донимал Урри вопросами. Они сдружились с первых дней службы, и именно Леха, большой любитель кино, окрестил товарища  кличкой «Урри» — в честь того самого заграничного гангстера из «Приключений Электроника». Сходства с Караченцевым, правда, не было никакого, но прозвище к Урахчину прилипло намертво.
Абазов, выросший далеко от гор, все равно считал себя настоящим горцем. Для него, видевшего, как он рассказывал, Эльбрус чуть ли не из окна дома, любые другие горы казались досадным недоразумением.
— Слышь, Урри, ты же соврал. Из тебя альпинист, как из меня артист балета Большого театра ...Ты сам нам рассказывал, что ты потомственный казак. Тебе же просто захотелось вырваться из гарнизона на свободу.
Урри привык к шуткам друга:
— Леха, ты просто распух от нарзана, а горы видел только сдалека.
— Ты на святое не покушайся! — Абазов картинно возмутился. — У нас Эльбрус — самая высокая гора в Европе: пять шестьсот сорок два метра величия! Ты сказки людям не рассказывай... Альпинистов он спасал...
— Спасал, Леха, спасал, — Урри чуть заметно улыбнулся. — И тебя спасу, когда ты  начнешь задыхаться после первых шагов в гору.
— Я? Задохнусь? Урри, я на Эльбрус поднимался, как на тренировке.
 - Да, конечно. На канатной дороге...
Слушая вечный спор друзей, я впервые с того дня, как надел шинель, позволил себе вернуться мыслями домой. С рассвета и до самого отбоя время больше не принадлежало мне. Оно целиком заполнялось изнурительными марш-бросками, бесконечными кроссами, стрельбами, специальными тактическими учениями на нашем «Поле чудес», штудированием Устава, всевозможных инструкций и «Закона об охране Государственной Границы».
Единственным спасением оставались короткие передышки — завтрак, обед и ужин, да те редкие минуты перед отбоем, когда можно было просто перевести дух. Усталость наваливалась свинцовым грузом. После команды «Отбой» сон приходил мгновенно — я просто проваливался в темноту. Сны не успевали родиться, время ночного отдыха пролетало как один короткий миг. Кажется, только закрыл глаза, как тут же приходится открывать их под резкий, бьющий по нервам крик дневального: «Рота, подъем!».
И именно в этом бешеном ритме, где человек превращается в механизм, час езды в кузове грузовика стал для меня бесценным подарком. В этой дорожной полутьме никто не мог помешать мне остаться наедине со своими мыслями. Даже бесконечная болтовня Абазова и Урахчина казалась теперь лишь далеким белым шумом.
Я закрыл глаза. Голос Абати звучал в моей голове так ясно, будто старик сидел здесь, напротив меня.
— Ты собираешься в путь, потому что у тебя отняли надежду, — говорил он мне тогда, глядя прямо в душу. — И ты правильно поступаешь, что не хочешь смириться с тем, что разрушили мир, который хотел построить для себя. Но если ты решил возвести новый, не строй его на развалинах рухнувшего. Пусть его основой теперь будет не любовь. Ты теперь понял, что она — вещь изменчивая. Строй свой дом на совести.
Эти слова жгли меня изнутри. Я вспомнил Айшу, её отчаянную клятву ждать меня так, что позавидуют все сослуживцы. Сердце рвалось поверить ей, но голос старика неумолимо продолжал:
— Никогда не забывай: всё, что бы ты ни делал, должно быть оправдано нравственно. Не изменяй себе, если тебя предал тот, кому ты верил больше всех. Предательство другого, даже самого дорогого человека, не может служить оправданием твоему собственному отказу от совести. Будь самим собой. Всегда, при любых обстоятельствах.
Я вспомнил мать, её натруженные руки и молитву, которая сейчас была моим единственным невидимым щитом. Вспомнил бычка Дунгу, щиплющего сухую траву из-под снега — нашу общую со стариком живую надежду. Теперь я понимал: даже если Айша не сдержит клятву, даже если Дунгу зарежет Вашали, мой «новый дом» не должен рухнуть. Потому что Абати учил меня строить его не на зыбких чувствах женщины...


Машина подпрыгнула на ухабе, и голос Абазова вновь ворвался в мои мысли. Я открыл глаза. Оказалось, что мы свернули с асфальтированного шоссе.Наш ГАЗ-66 начало так сильно швырять на колдобинах, что мы невольно прижались друг к другу, ища опору. Абазов, еще минуту назад засыпавший Урри шутками про Эльбрус, вдруг замолчал.
— Дыши ровно, Лёха, — коротко бросил Урри, заметив, как побледнел друг.
Дорога пошла круче, мотор «шишиги» надрывно завыл. В какой-то момент машина притормозила на узком выступе, пропуская встречные сани. Они были доверху гружены сухим сеном, а управлял ими дряхлый местный старик. В сани было запряжено мощное животное с тяжелыми, круто загнутыми рогами.
— Гляньте, мужики, чистый зубр! — подал голос из глубины кузова прапорщик Семенчук, которого назначили старшим нашей группы.
Я окончательно оторвался от воспоминаний. В кузове стало тихо — все с интересом провожали взглядом проезжающие мимо сани.
— Какой же это зубр? — не выдержал я. — Это же обыкновенный буйвол!
— Ты мне брось! — Семенчук даже обиделся и рефлекторно поправил сползшую на лоб фуражку.
— Я зубра от чего угодно отличу. Посмотри на морду — вылитый пущанский житель. Только подзагорел на южном солнце, потемнел малость.
— Да, еще и рога у нас на югах отрастил, — хрипло хохотнул Абазов.
- Как же не так. Не в беловежских лужах валялся. В горячих источниках. Нарзан пил из родников.
— Они же в лесах Белоруссии живут, где трава сочная, в человеческий рост. А тут скалы одни!
— Я сам из Белоруссии! И знаю, что говорю. Это зубр, — упрямо настаивал прапорщик.
— Где вы видели у зубра такие серповидные рога? — вставил свое Урри.
— Может, порода такая местная — горная... — уже немного засомневался прапорщик.
Парни в кузове дружно заулыбались.
— Да нет, — подытожил Абазов. — Сбежал он из вашей Беловежской пущи. Еще в войну, от партизан и немцев. Пробрался на Кавказ, тут у него рога от удивления и выросли...
— А ведь он почти угадал, — улыбнулся я притихшему Лёхе. — Земляков встретил.
— Кого? — не понял прапорщик. — Где зубры и где Кавказ?
— Они и в наших лесах испокон веков обитали. У нас даже аул есть — Булан-хита. В переводе означает «родник зубров».
— Да ну? И где они сейчас?
— Перебили. Охотники до единого извели.
Спор разгорался. Наконец, устав от бесплодной дискуссии, я сухо отрезал.
— Да где вы видели, слышали или читали, чтобы зубра запрягали в сани? — не выдержал я. — Это буйвол! У нас дома их целых четыре штуки. А ваш белорусский зубр тут просто не приживется — климат не тот, да и корма другие.
Ребята затихли, но наш прапорщик не собирался сдаваться. Как ни швыряло нас на ухабах, как ни скрипел подозрительно деревянный кузов, он упрямо стоял на своем.
Этот нелепый спор будто выдернул нас из гнетущего ожидания предстоящей встречи с больным. На мгновение даже показалось, что мы едем не на опасное спецзадание, а на обычную экскурсию в зоопарк.
Но иллюзия быстро растаяла. Вскоре внутри кузова стало заметно холодать, а за бортом сочная зелень лавра окончательно сменилась мертвенной белизной. Машина забиралась всё выше в горы, морозный воздух проникал сквозь брезент, и мы невольно прижимались друг к другу, плотнее смыкая ряды и пытаясь согреться.
Абазов, увлекший Урри рассказами о животном мире Приэльбрусья, вдруг тяжело закашлялся.
— Высота, — коротко бросил Урри, заметив, как побледнел друг. — Дыши ровно, Лёха.
— Это горный воздух прочищает его дыхательный аппарат от армейского никотина, — авторитетно заключил всезнающий прапорщик Семенчук.
Машина неожиданно дернулась, глухо ткнулась в сугроб и замерла. Из кабины донесся лязг тяжелой железной двери.
— Вылазь, приехали! — зычно скомандовал водитель.
Мы гурьбой высыпали из кузова прямо в колючее снежное месиво. Перед нами открывался подъем — крутой, заваленный свежим снегом склон, уходящий куда-то вверх, в плотную серую мглу, где небо сливалось с вершинами. Где-то там, в этой непроглядной заснеженной вышине, прямо сейчас навстречу нам спускались пограничники с заставы.
После короткой передышки прапорщик Семенчук собрал нас вокруг себя и объяснил задачу:
— Нас будут ждать на окраине села. Оно там, впереди. Километр, не больше. Идем спокойно, держимся плотно и не отстаем. Идти в гору по глубокому снегу — адски тяжело. Поэтому каждые сто шагов меняем ведущего. Тот, кто идет впереди и топчет след, выматывается быстрее всех.  Есть вопросы?
- Нет, - хором ответили мы.
- У матросов нет вопросов. Тогда вперед.
Я схватил холщовый мешок с печеньем и банками повидла, но молчавший всю дорогу Казбек решительно перехватил его у меня.
Я понесу, это не тяжело, — попытался я удержать его.
Но Казбек лишь качнул головой и твердо отрезал:
— Отдай и не позорь меня перед другими.Отказывать было бесполезно.
Казбек был на четыре года моложе меня, и по адатам вайнахов он был абсолютно прав. С первых дней знакомства я не замечал в нем ни капли напускной показухи. Он был ингушем по крови и сердцу.
— Кто понесет рюкзак Артура? — спросил Казбек, легко закидывая мешок на спину.
— Как кто? Конечно Урри, — без промедления заключил Абазов.— Он же у нас спасатель, альпинистов в горах на себе таскал!
Я вопросительно посмотрел на Беляйкина.
— Урри, — флегматично поддержал Абазова Боря. — Кто же лучше справится?
— Конечно я! — весело откликнулся Урахчин и легко закинул рюкзак на плечи.
Поднявшись к окраине притихшего села, мы остановились. Ждать в сугробах было не с руки, поэтому дружно вытоптали в снегу небольшую ровную площадку, чтобы удобнее было принять носилки с больным.
Как только закончили, Семенчук достал рацию. Он долго крутил настройку шумов, прижимал гарнитуру к уху и натяжно вызывал спускающуюся группу, но из динамика доносилось лишь глухое молчание. Поняв, что связи не будет, Семенчук убрал рацию, достал ракетницу и пустил в небо зеленую ракету, указывая наше местоположение.
В ответ — оглушительная тишина. И только — завывание пронизывающего ледяного ветра.
Мы аккуратно сгрузили холщовый мешок Гелы и тяжелый рюкзак Артура прямо на примятый снег вытоптанной площадки. Прапорщик Семенчук подошел ближе, с подозрением разглядывая лежащую у наших ног ношу.
— Что у вас там, бойцы? — спросил он, прищурившись от ветра.
— Для ребят собрали кое-что к чаю, — ответил я.
— Хотите дедов «взгреть»? — хмыкнул ехидно Семенчук. — Из какой вы учебной заставы?
— Из первой.
— Зря стараетесь, — прапорщик лениво поправил фуражку. — Вас готовят в комендантскую роту, так что твой «грев» пойдет не по адресу.
— Мой дед — дома, — спокойно отрезал я, переводя взгляд наверх, где на склоне вот-вот должны были появиться силуэты. — А эти ребята сейчас тащат на себе не просто больного, а моего земляка.
Разговаривать с прапорщиком не было желания. Чтобы отвлечься от пронизывающего холода, стал прислушиваться к разговору Урри с Беляйкиным. Парни стояли чуть поодаль, и Урри в который уже раз увлеченно пересказывал историю о том, как в Грозном завалил одного наглого милиционера из батальона МВД, прикомандированного откуда-то из России.
— И вот этот двухметровый медведь начал приставать к нашим девчонкам на остановке, — горячился Урри, притопывая на месте от холода. — Я к нему подхожу и говорю: «Слышь, командир, бросай привычку в моем городе разговаривать так, будто ты у себя в колхозе.
— А как он разговаривал? — чисто из уважения к другу поинтересовался Беляйкин, хотя сам, судя по отрешенному взгляду, мыслями был далеко дома.
— Прикинь, Борь! Он вел себя как хозяин жизни. Матерился, хамил, нагло так. Я ему тихонько советую: держи рот правильно, земляк, иначе долго на одной молочной каше сидеть. А он как взревет: «Да ты кого пугаешь?! Я милиционер при исполнении!». Ну и обозвал меня еще очень нехорошо...
— И кем же? — спросил Боря.
— Шкетом! — вскинулся Урри. — Прикинь, меня в моем родном городе, да еще в присутствии девушек, обозвать шкетом... Ну тогда, Борь, ты меня знаешь: я не стерпел и заехал ему прямо между рогами своей правой!
— А он в ответ?
— Да какой ответ? Ты же знаешь мой правый — он же маховый, убойный! Ментяра молча распластался как бревно у моих ног. Прямо в грязную лужу.
Смотреть на их пикировки всегда было весело. Я уже ждал традиционной реплики восхищения от Беляйкина, но в этот момент недалеко от нас, прямо над склоном, в серое небо с шипением взвилась красная ракета. В хмуром дневном полумраке она не сияла так ярко, как ночью, но её тревожный дымный след был отчетливо виден на фоне тяжелых, низких облаков.
— Идут! — крикнул Семенчук и тут же вскинул ракетницу, пуская ответную, желтую, указывая наше местоположение.
Сверху почти сразу взлетела зеленая, сигнализируя: «Всё в порядке, цель видим».
Вскоре из серой пелены облаков начали проступать силуэты. На заставских ребят было тяжело смотреть: красные от бессонницы глаза, обветренные, серые, облезшие на ледяном ветру лица со впалыми щеками. В своих заснеженных маскхалатах они казались призрачными тенями, спустившимися откуда-то с неба.
— Как он? — негромко спросил Семенчук.
— Живой, но температура за сорок, — хрипло ответил старший группы с погонами сержанта. Голос у него был совсем сорван. — Принимайте аккуратно. Будьте осторожны при ходьбе, ради бога, не уроните его на спуске.
На больного было страшно смотреть. Парень лежал без сознания. Из-под наглухо увязанных армейских одеял виднелось только его лицо — восковое, серо-желтого цвета, с глубоко запавшими глазницами. Казалось, под этой истонченной кожей уже не осталось жизни, только сухая, изможденная маска. Он выглядел так, словно больше не принадлежал этому миру.
— Не будем тратить время, — скомандовал Семенчук. — Ребята, мы тут вам гостинцев подбросили. Заберите наш подарок, — добавил он, кивнув в мою сторону.
Я передал сержанту мешок и рюкзак.
— Что тут? — .
— В мешке печенье и повидло от Гелы, хозяина  нашего кафе. В рюкзаке презент от повара Артура. Там должно быть домашнее. Ребята собрали из посылок.
— Зачем всё это? — сержант на мгновение замер, будто отвык от простых человеческих жестов.
— Посылки из дома часто приходят? — спросил я вместо ответа.
— Приходят, но редко — тихо произнес он.
— Тогда почему спрашиваешь?
— Сам откуда будешь?
— Четверо из Грозного. Остальные с разных краев.
— Нохчи?
— Да.
— Передай Геле и Артуру наше спасибо. И тебе брат баркала. Я из Ставрополья.
— Как зовут больного? — спросил я, когда Урри, Беляйкин и еще двое незнакомых нам парней из учебки перехватывали носилки.
— Феликс, — ответил сержант.
Мы начали медленный спуск, осторожно пробираясь по глубокому снегу. Именно в этот момент небо окончательно затянуло и повалил снег — густой, валящий большими белыми хлопьями.
— Нохчи! — услышал я вдруг долетевший в спину крик.
Я обернулся. Одинокая фигура сержанта уже размывалась в пелене разыгравшейся не на шутку снежной метели.
— Спасибо вам всем за то, что подумали о нас!
— И вам спасибо! За Феликса! — выкрикнул я в ответ.
Сержант еще раз кивнул и зашагал вверх, догоняя своих. Снег повалил еще сильнее, мгновенно заметая наши следы. Группа пограничников уходила всё выше и выше, и в этой белой круговерти мне на мгновение показалось, что они не просто поднимаются по склону, растворяясь в бесконечной снежной тишине, а возвращаются обратно на небо.
А Феликс выжил.Через полгода он вернулся в погранотряд — прямиком к нам в комендантскую роту. Узнав в нем того самого «безнадежного» больного, Абазов долго расспрашивал его о доме, а потом, хитро прищурившись, дал ему кличку «Железный».Так у нас, в знаменитой на весь округ роте, появился свой Железный Феликс. Когда рота окончательно приняла это прозвище, Абазов на полном серьезе предложил повесить фотографию Феликса в ленинской комнате — прямо рядом с портретом Дзержинского.