Утерянное прошение

Утро выдалось серое и промозглое, под стать настроению коллежского асессора Петра Ильича Неверова. Он стоял на углу Н-ской улицы, поджидая трамвай, и зябко кутался в свое видавшее виды пальто. Воротник неприятно холодил шею, а в стоптанный правый башмак, казалось, вот-вот просочится вода из мутной лужи, на краю которой он имел неосторожность стоять.
Трамвай, как всегда, опаздывал, и от этого на душе становилось еще более тоскливо. Петр Ильич поправил папку под мышкой. В ней лежало его прошение о переводе — бумага, от которой зависела вся его дальнейшая, как он надеялся, скромная и тихая жизнь. Он посмотрел на отражение своего бледного лица в луже и вздохнул: «Скорей бы уж...».
И тут случилось пренеприятнейшее происшествие! Откуда ни возьмись, налетел порыв ветра, да такой наглый, такой бесцеремонный, что папка сама собой выскользнула из-под руки Петра Ильича. Но и это было бы полбеды, если бы она не раскрылась в полете, точно голодная пасть! И вот уже драгоценное прошение, его надежда и упование, выпорхнуло из нее, словно насмешливая белая птица, и, сделав в воздухе издевательский пируэт, понеслось по улице. Петр Ильич ахнул и бросился вдогонку. А листок-то, листок! Он будто дразнился: то подлетит и ляжет на мостовую, давая себя схватить, то вновь взмоет вверх, подхваченный сквозняком-помощником. А сама улица! Боже, что за улица! Дома скалились на него щербатыми окнами, а одна водосточная труба и вовсе скрипела так, будто шептала: «Не догонишь, не догонишь, чиновная твоя душа!».
Вмиг все переменилось в голове Петра Ильича. Да разве ж это прошение? Это приговор! Это перст судьбы, указующий на его ничтожество. Он бежал, а сердце его колотилось не от бега — оно кричало от ужаса. Вся его жизнь, вся его серая, убогая служба, все его заискивания перед начальством и тайная, глухая ненависть к сослуживцам — все это было написано на этом проклятом листке! И теперь ветер, сам Бог, или, может, черт, смеялся над ним, показывая всему городу его срам.
«Тварь я дрожащая или право имею?..» — пронеслось в его воспаленном мозгу. Какое право? Право на что? На этот перевод? На эту жалкую прибавку к жалованью? Нет, он не имеет права. Он — пыль, вошь, и вот сейчас его раздавят, и никто не заметит. Люди на улице смотрели на него, и в каждом взгляде ему чудилось обвинение.
А ведь в сущности, что такое бегущий по улице человек? И что такое уносимый ветром лист бумаги? В эту самую минуту, пока сердце мелкого чиновника готово было разорваться от отчаяния, где-то далеко, на полях Маньчжурии, солдаты шли в атаку, и судьба всей огромной страны решалась не в канцеляриях, а там, в грохоте орудий и предсмертных криках. Вся история человечества, с ее войнами, революциями, великими свершениями и великими трагедиями, была лишь бесконечным движением, в котором личная драма Петра Ильича была меньше, чем песчинка в пустыне. Он и его прошение, и даже весь этот город с его трамваями и лужами — лишь крохотная точка на необъятном полотне бытия, подчиненного незыблемым и непостижимым законам.
Вконец выбившись из сил, Петр Ильич остановился и прислонился к стене дома, тяжело дыша. Прошение, сделав последний круг, опустилось в самую середину огромной лужи. Все было кончено. И в этот момент рядом с ним материализовался гражданин в нелепом клетчатом пальто и треснутом пенсне. В руках он держал трость с набалдашником в виде головы пуделя.
— Волнуетесь, коллежский асессор? — промурлыкал незнакомец, и в глазах его блеснул огонек. — Аннушка уже пролила масло, так сказать. Ваше прошение промокло. Но беда ли это?
Он щелкнул пальцами, и листок, совершенно сухой и чистый, выпорхнул из лужи и оказался прямо в руках у ошеломленного Петра Ильича.
— Рукописи не горят и в воде не тонут, если они написаны от чистого сердца, — подмигнул клетчатый. — А ваше прошение, уж поверьте, пострадало за дело. Теперь вы знаете о себе немного больше. Ступайте, трамвай ждет.
Петр Ильич обернулся. И действительно, из-за поворота, звеня и изрыгая искры, выползал его трамвай. Когда же он снова посмотрел на место, где стоял странный гражданин, там уже никого не было, лишь черный кот, наглый и огромный, как бегемот, отряхивал лапу и укоризненно смотрел на асессора. Петр Ильич, не веря себе, сжал в руке сухое прошение и, впервые в жизни чувствуя не страх, а странную, дьявольскую свободу, шагнул к своему трамваю.