Капелька любви

Опубликован в специальном выпуске литературно-художественного альманаха «Истории любви».

Мир несовершенен, — заявил человек и стал мудрствовать на этот счет. Вроде у него все получалось, кроме одного — где же он сам в этом несовершенстве? Он представлял себя то пророком среди судорожно мечущейся толпы, то королем семи королевств, который укрощает стихии, и даже Князем Тьмы, карающим отступников. И этот последний образ особенно ему удавался в часы похмельного изнывания. Главным собутыльником, конечно же, был Гришка, который смиренно слушал его измышления о мировом дисбалансе. Ходики на стене громко тикали и шевелили стрелками, а его все не было. 

***
Образы в мозгах то разлетались как рой мелких мух, то складывались в узоры, как разноцветные брызги стекляшек в трубке калейдоскопа. И тут вдруг кто-то появился, но совсем не похожий на Гришку. У того жена, хоть и была ведьмой, но с рогами он никогда не появлялся на людях. А этот был с рогами и со свиным рылом, чего даже после месячного запоя не случается. Явно этого кого-то прислала Гришкина жена вместо него самого. Она была способна организовать любую гадость.

Гость подскочил к ходикам и загнул на них стрелки, после чего время, конечно, остановилось. И тут человек вдруг увидел, что у гостя хвост и копыта, но испугаться не успел. Тот поставил на стол сокровище, которого он так дожидался.
 
Это была бутылка водки в блестящей «бескозырке». Какие уж тут страхи, когда перед тобой избавление от мировых проблем и гнета абстинентного синдрома. Это так научно выражалась его жена, которая вроде бы когда-то у него была. Он потянулся к избавлению, но не тут-то было, гость поймал его трясущуюся руку своей когтистой лапой и вонюче-скрипуче произнес:

— Плати.

А вот платить было нечем. Он смутно вспомнил, что срезал пуговицы со своего парадного мундира и во дворе проиграл в пристенок. Эти пуговицы были последним, что могло ему напомнить уже давно похороненную жизнь морского офицера. Те пуговицы были серебряными, что придавало особые триумфальность и шик выпускнику высшего военно-морского училища.

Именно тогда, на выпускном балу, в грохоте литавр и серебряном тумане он и встретил свою любовь, которая решилась связать свою судьбу с судьбой офицера военного флота. Она была натурой романтичной и увлекающейся, хотя к тому времени уже оканчивала медицинский институт. Ей будущий муж представлялся адмиралом Колчаком, а себя она видела Анной Тимиревой. Их пронзительная любовь должна быть гимном светлому чувству, которое, как известно, сильнее смерти. Откуда тогда этой девочке было знать, что ее избранник будет умирать совсем другой смертью, нежели Колчак — верховный правитель России?

Он начал спиваться сразу, как только вступил в чин на боевом корабле. К тому времени его жена уже родила ему двух девочек-близняшек. Видимо от большого счастья он и присел на «шило», которого в его подотчете было в избытке. Он стал пить каждый день и при этом болезненно и тяжело глобалил и загонял. Но все же семь лет держался моряк на плаву. Точкой невозврата стало первое сентября, когда они с женой повели близняшек на торжественную линейку в честь поступления в первый класс. Девочки тогда уговорили его надеть парадный мундир, и даже кортик. И на линейке, млея от гордости за своего папу, они все время прижимались к нему огромными белыми бантами.

***
Коряво проговаривая каждое слово, это, то ли порожденное, то сотворенное, создание продолжало:

— Я знаком с людьми ровно столько, сколько люди знакомы с алкоголем, который умело стимулирует мистические свойства человеческой натуры. Так вот, я и есть твой стимулятор. И для тебя очень даже материальный и ощутимый. Называть меня можешь как угодно, но так как от меня неизменно воняет псиной, можешь считать, что я — черт.

Тут он закашлялся, взял в лапу бутылку водки, когтем снес жестяную «бескозырку» и глотнул прямо из горла, при этом обнаружив свой огромный кадык, который почему-то не оброс грязной щетиной и прямо светился. Владелец квадратных метров жадно облизнулся, что не ускользнуло от собеседника. Тот, оттопырив нижнюю губу, откровенно проболтался, что имеет громадный запас огненной воды и поведал, что это совсем не соседка прислала, как она думает, тут скорее бы это сделал запойный управдом, который метит на эти самые его квадратные метры. Черт обвел взглядом комнату и удовлетворенно хмыкнул, убедившись, что стрелки загнуты, ходики не ходят, и время встало. Дальше он сказал, что его никто не присылает, а он сам приходит по просьбе заявителя.

— Ты ведь меня сам просил явиться, когда орал на жену и угрожал ей кулаками, пытаясь выбить из нее признание в измене, которую сам и придумал, увидев в щелку, что ей открыли дверь и помогли выйти из машины скорой помощи, где она день за днем, да сверхурочно пыталась зарабатывать. Разве не ты кричал — черт меня возьми? Я все видел собственными глазами. А девочки в это время плакали в подушки, не понимая, во что превратился их папка.

***
Да, это когда он вдруг усомнился, что девочки его, а этим сомнением неизменно делился в компании, где пропивал остатки человеческого достоинства. При всем этом, конечно, приходилось оскорблять жену, некогда романтичную и до умопомрачения в него влюбленную. Эти разговоры уплывали дальше, грязным дождем проливаясь на ту чистую душу. Тогда боевой корабль стоял в ремонте, доступ к «шилу» сохранился, да и появился доступ тащить его оттуда. А уже когда после шестого вытрезвителя его судили офицерским судом чести, он призывал черта в свидетели своей моральной непорочности и верности присяге. Но его выкинули с флота, и не было ни одного сочувствующего, как, впрочем, не было и тех, кто пытался подтолкнуть его в эту зловонную яму.

Он без посторонней помощи сполз на самое дно. Это когда уже схватился за нож и кинулся на жену, а девочки так кричали, что сбежались соседи. Жена не стала писать заявление, она все время плакала, пытаясь убеждать окружающих, что он хороший, вот только поддается дурному влиянию. Но сама, собрав узелок с тряпками, взяла девочек и ушла в никуда. А он остался на своих квадратных метрах, выданных ему как защитнику Родины в пожизненное владение.

***
Черт смачно рыгнул, отчего его волосатые уши захлопали как крылья летучей мыши. Теперь он рассказывал, что давно уже собирался заехать по этому адресу, но его беспокоили серебряные пуговицы, которые теперь проиграны. Их продали попу-расстриге, он их расплавил и льет крестики на крещение младенцев. Дело не хлопотное, но прибыльное.

Казалось, этими словами черт сам себя развеселил, еще раз глотнул из горла, но в этот момент принимающая сторона почувствовала не зависть, а какое-то противление. А черт начал про аферистку Зинку — местную достопримечательность, которая регулярно исполняла стриптиз в детской песочнице. Будучи дважды кодированной на пожертвования обитателей двух соседних домов, она, возможно, потому пила не только то, что горит, но и то, что тлеет. А у него она пыталась прижиться, за что раскрыла великую тайну политуры — жидкости, используемой в отделочных работах — как легкого и полезного питья. С Зинкой они дрались регулярно, но чаще она выходила победительницей, так как была более выносливая. Зато тот научил ее в голом виде и в кирзовых сапогах исполнять матросский танец «Яблочко». Получалось здорово.

— Последний раз ты ее видел, когда Зиночку болезную под лытки уводили с детской площадки. Она где-то все же проворовалась, и теперь ее намерены были отправить в женский оздоровительный лагерь.

И черт, упиваясь, что все про всех знает, продолжал.

— А был у тебя еще друг Афоня, который хотя и имел одну засаленную рваную рубаху,
но всегда был при галстуке. Тот был, наверное, из интеллигентов или бюрократов. Он-то тебя и приучил рассуждать о несовершенстве мира и о вас самих, как о жертвах этого несовершенства. Афоне уже давно в долг не давали, и он подъедался в рюмочной, допивая недопитое и доедая погрызенное. Вот ты же не знаешь о его судьбе? — спросил черт и вроде как подморгнул.

— А я знаю. Он из-за того, что мир несовершенен, поскользнулся на мокрой тряпке уборщицы, потянувшись за объедками, ударился головой об радиатор отопления и попал в труповозку. А дальше, будучи не совсем мертвым, был утилизирован. Порочная политическая система была любимой темой его демагогии.

***
Черт или не знал, или не хотел говорить, но Афанасий не был ни интеллигентом, ни бюрократом, он был диссидентом, который где-то на заводе выступил с речью, призывая к борьбе за права человека. Он не говорил, что их страна плохая или нужна революция против существующей власти. Он говорил лишь о том, что действующая система управления мешает эффективному развитию страны. Вот за это вольнодумство Афанасий и был помещен в соответствующее лечебное заведение, где его четыре года и продержали на том же самом «шиле», а потом при полной зависимости и без памяти выпустили в мир. А там он уже не мог ни поесть, ни поспать без спирта, ибо тот стал присутствовать в его обмене веществ. Его заразили алкоголизмом, и итог был прогнозируемый. 

Черт еще глотнул из бутылки и пододвинул ее поближе к тому, кому явился, но тот никак не проявил себя. Тогда черт глянул на ходики — вроде все осталось, как было. И он решил приступить к главному, зачем, собственно, и нарисовался. Надо было принудить этого некогда человека отказаться от тех, кто его любил.

В первую очередь от жены и близняшек, которым исполнилось по 17 лет, и они уже оканчивали школу. Черт точно знал, что за эти годы этот индивидуум о них ни разу не вспоминал. Это только бывшая жена без всякой надежды собирала все слухи о нем, только ничего утешительного не узнавала. А девочки подросли и перестали о нем спрашивать, жалея маму, которая, оставаясь верной тому романтическому чувству, так и жила одна. 

***
Но каким бы сильным это чувство ни было, она ведь не могла разделить его судьбу. Не из твердости характера, а из страха за деток. Вот она сегодня с ними на последнем звонке, ее дочки — отличницы — прижимаются к ее плечам огромными бантами. Они очень любят свою маму и гордятся ей. А любовь, она ведь всегда побеждает. У сестренок тайное желание — попасть на выпускной бал в военно-морское училище, и они уверены, что мама их отпустит и тайно перекрестит в дорогу. Ее самой неподъемной тяжестью была любовь, которая всю жизнь превратила в испытание. Но случись прожить заново, она бы ничего не хотела изменить, зная, что настоящая любовь — это самопожертвование, и в этом она видела свое счастье. Если бы этого не было, то не было бы двух прекрасных девочек, а они и есть их продолжение: и ее, и его.

***
Черту хотелось услышать, что та любовь будет проклята, а когда в человеческой душе не остается ни капли любви, она становится чертоподобной. И он решился перейти в атаку: встал во весь свой тщедушный рост, сутулый и рогатый, подвинул бутылку прямо к оппоненту, тот ее взял и, яростно замахнувшись, приложил прямо между рогов, но удара не услышал.

Мужчина проснулся от того, что кто-то в двери колотился, это, конечно же, был Гришка. Он где-то вымутил бутылку водки и сейчас тряс ей перед его носом. Гришка проявил себя достойно, притащив еще и сырок «Дружба».

Он налил два стакана и разломил «Дружбу». Бывший офицер подошел к окну; напротив, на Доме пионеров висел привычный лозунг-призыв, и это его почему-то успокоило. Солнышко пробивалось сквозь легкую утреннюю пелену, рождался новый день.

Он протянул руку к стакану, но, глянув на ходики, замер: они не шли, время встало, когда на них загнули стрелки. А Гришке он сказал, что с этого часа он больше не пьет, просто так сказал, без пафоса, тот пожал плечами и выпил в два глотка содержимое стакана. Смотря на него, бывший офицер сказал больше сам для себя:

— Время, наверное, еще твое не пришло.
***

Ходики затикали, и черту от этого стало тошно. Он сидел при свечке в своей пещере, и между рогов у него зудело. Он, подхрюкивая, повторял вслух давно известное:

— «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
В. Гёте «Фауст».