О бабушке всевидящей

- Извините! А это вы – та самая бабушка?
Уже в который раз баба Рипсимия, широко известная в непроходимо узких кругах, заслышала обращённый к ней возглас. Молва о пожилой ведунье, ещё в детстве лишившейся зрения, но неведомым образом открывшей в себе – а как знать, быть может даже и на себе – третий глаз провидения, давно ходила в местных краях. И не только в местных. И не только даже по стране… Бабушка Рипсимия за свою долгую жизнь бессчётное количество раз являла миру возможности дарования своего, последствия которого таковые были, что на старости лет уехала она жить в лес густой, да глухой и тёмный – элементарно хотя бы чтоб своей смертью умереть дали. Да только всё равно ведали все, куда за помощью дивной обращаться к старице надо. И не спасали бабушку от наплыва страждущих никакие преграды, для леса естественные: ни ряд арбалетов расставленный, ни мины противопехотные, ни колья острые, ни капканы волчьи, ни даже пугала огородные… И находили по итогу утешение у провидицы даже африканские, северные да гималайские гости, душою немощные.
- Правду говоришь, та самая я, - отозвалась привычно Рипсимия. – Вижу, с бедой ты ко мне пожаловала?
- Да, бабушка, - молвила ей девица лет 32, обычным образом одетая да причёсанная. – Горе случилось в семье моей…
- Так пойди ко мне, на стул вон присаживайся, - махнула бабушка рукой в сторону пней неотёсанных. – Да поведай мне хворь свою.
Девица подошла робко к избушке покосившейся, где старица жила, да во дворе при оной неторопливо суетилась нынче. Пожала плечами, взяла пень высокий да статный, того же веса, что сама она была – да на ручках тонких и поднесла его к костерку, на котором недавно котелок старенький стоял да запахи дивные в небо смурное источал. Должно быть, то отвары целебные были.
- Рассказывай же, с чем пожаловала, - бабушка слепая неторопливо села напротив гостьи своей. Извлекла из куртки своей поношенной очки старые, надела их на лицо морщинистое да и повернула его в сторону девицы.
- С мужем своим… поссорилась я, - вздохнула горестно девица. – А дело-то простецкое было, внезапное: готовила ужин я дома, как всегда – а он ворвался ко мне, с криками: где деньги? где деньги? я на операцию на сердце твоей матери их откладывал, два года только просроченный доширак ел, чтоб скопить! А я намедни ходила мимо магазина, кофточку там увидела… ну такая, беленькая, из ткани маркой, конечно, которая пылится и чернеет просто от взгляда на неё – но какой она фирмы была!.. Ну я и взяла чуть-чуть из заначки нашей, операция у матери всё равно не скоро ещё… ну да, осталось там из полутора миллиона только 300 рублей, но зачем же так оскорблять?.. Дурой называл, ничего святого не имеющей… а я просто перед Сеней, любовником своим… или Федей, не помню кто из них… в общем, просто обновкой похвалиться хотела! Бабушка, - взглянула она глазами жалостливыми, - дайте мне совет ваш мудрый, как мне убедить его, что кофточка красивая была, даже пусть она чёрная и смятая как фольга уже, и что верну я все деньги… когда-нибудь… может быть..?
- Дай руку мне свою, странница, - попросила её старица, отойдя от фейспалма. Протянула ей девица руку белую, с ногтями многоцветными - длины аршинной, что и Фредди Крюгер убоялся бы таковых. И хотела бабушка вывод по ней многозначительный сделать – да токмо удержалась от харчка смачного.
- Вижу я, - заговорила речь мудрую бабушка всезнающая, - что не по понятиям поступила ты с суженым своим. А ещё вижу я – ноготь твой, на пальце третьем, покрашен не по правилам.
- Правда? – вопросила испуганно девица. – А как вы увидели, что ноготь кривой?
- Дура ты, что ли? Слепая я!
Взгляд виноватый обратила на неё девица юная.
- А звать тебя как?
- Стейси я, - пробормотала гостья. – Сама так себя назвала.
- Да вижу я, что на головушку ты скорбная. А деньги ты, - вновь изрекла бабушка знающая, - не по фэншую брала: на глазах у мужа своего. А так нельзя делать. Примета такая есть.
- Какая примета, бабушка? – испуганно вопросила девица.
- А такая. Не по фэншую возьмёшь то, что не принадлежат тебе по праву – в Новосёлках мальчик один взгрустнёт, да в мячик играть перестанет.
- А как это связано?
- Связь какая – не ведомо мне, да и почему на мальчика этого не всё равно должно быть – также не ведомо, но истинно говорю – плохо будет, - насупленно пояснила Рипсимия мудрая. Хотела девица ещё вопрос насущный задать, на тему оную – да смолкла быстро. Бабушка слепая – бабушке виднее.
- А не остались ли деньги у тебя, с того похода в магазин? – вдруг вопросила старица.
- Ну… да, есть немного, - смущенно ответствовала её девица. – Тут, наверное, пара тысяч осталась ещё… вот…
Приняла купюра бабушка слепая, да вгляделась пристально в них.
- А знаешь, скажу я что тебе? Порча лежит на тебе.
Подпрыгнула аж гостью несчастная.
- Что же делать мне, бабушка? Если надо, вот, возьмите – ещё тысяч пять у меня нашлось, вот с той суммы…
- Пять тысяч? – вопросила Рипсимия-провидица. – Страшная порча лежит на тебе. Тёмная да мрачная…
- Какой ужас! – побледнела девица. – Как жить-то мне дальше? Может, вы поможете мне, бабушка? Вот у меня, ещё пятнадцать тысяч нашлось, в уголках сумочки…
- Словами не передать тогда, насколько страшна порча эта. – И подняла ясновидящая бессребренная, на словах этих да с деньгами грешными в карманах куртки своей, лицо мудрое своё на гостью побледневшую. – Теперь же, вижу я, ни копейки проклятой в твоих закромах не осталось?
- Нет, бабушка, ничего не осталось. Всё вам отдала, последнее…
- Нищебродка, - тихо проговорила провидица, осознав, что далее не наполнить карманы свои злом медным. Вслух же молвила она: - А порчу я помогу тебе снять. Есть отвар у меня один, чудодейственный. – И кивнула она в сторону избушки своей, да вышла тотчас из оной ещё одна девица, худая да бледная. Протянула она бабушке пар источающий горшочек, что в руках тонких держала, молча поклонилась ей так, что лицом бледным чуть не нырнула в горшочек тот, да и поспешила обратно в избушку кривую.
- Свежий он совсем, - молвила провидица. – Попробуй же ложку одну.
Взяла гостья ложку, пар зеленоватый испускавшую, сглотнула с него зелья целебного – да так и поморщилась. Старица Рипсимия же сидела невозмутимо, напротив ея.
- Торкает? – вскоре поинтересовалась она.
- Да ещё как, бабушка, - выдавила гостья из себя.
- Стало быть, хорошо, что помощнице своей не дала испробовать его, - поставила ясновидящая горшочек дивный справа от себя, - а то не напасёшься их тут… - и покосилась она на территорию вдали от избушку, где кресты осиновые виднелись. Точно, кладбищенское место было там.
- А теперь слушай меня, и запоминай внимательно, - проговорила бабушка, взяв перстами дряблыми руку гостьи своей. – Отвар мой порчу лишь ослабляет, да полностью не снимает. Хочешь полностью избавиться от неё, да с суженым своим помириться - запоминай ритуал. Вечером, третьего дня пополудни, купи журнал глянцевый, о жизни роскошной рассказывающий. Четвёртого же дня, ближе к полночи – выйди на крышу дома своего. Кофточку свою заверни в бумагу иллюстрированную, да раскури её посильнее. Как только последний пепел осядет на черепицу – обратишь взор свой на луну, да скажешь: «ахалай-махалай! Порча, нахрен изыди – да мужа со мной помири!» Как будешь назад спускаться – смотри внимательно на дорогу под собой. Ежели приедет машина белая, да выйдут из неё люди в халатах, санитарами себя называющие – ты на мужа не гневайся…
И смокла тут Рипсимия. Раздались из лесу вопли недовольные, да явно к избушке ведуньи приближающиеся. Глядь – а и оказались вскоре во дворе том ещё ряд целый ведуний. Каждая свою одёжку имела, по своему усмотрению и врождённому вкусу выбранную – да слепому даже было очевидно: те гостьи непрошеные также ведуньями были, такими же незрячими для мира людского, да просвещёнными для мира не столь нормального. А как поднялась пред ними хозяйка избушки кривой – так и гостья в сторонку отползла, за брёвна для растопки – да и бабушки незваные притихли.
- Ну! – строго вопросила она, осматривая гостей чужеземных своих. – И с каких же вы каналов телевизионных пожаловали?
- Перечислять их долго будет, до нощи не управимси, - молвила одна из бабушек, что к Рипсимии ближе всех стояла, - а вот ты, нехорошая – будь добра ответ держать: почто же рейтинг у наших отбираешь, да пред людьми не суеверными, да на голову не скорбными, на смех нас поднимаешь?
Не сразу ответила Рипсимия им. Молча лишь оглядывала она провидиц праведных.
- Известно ли вам, - вскоре молвила она, - почто веки мои закрыты вечно?
Никто не ответил ей. Лишь две бабушки переглянулись растерянно. Повернула Рипсимия голову на них свою, сняла очки с неё, да разверзла очи свои – и вышли из них струи огненные, так трёх бабушек ближайшее в пламя яркое и окутавшее. Скоро же в пепел они обратились, да и выскочила из него стая воронов чёрных, что с криками вскружилась над избушкой старой. На земле же покамест битва великая развернулась: взбежали бабушки к Рипсимии-провидице, да точно поле магическое не подпускало их к ней. Грызли-царапались они вокруг неё, да только вспомнились им вскоре и друг на друга обиды застарелые, про то как стадо человеческое все они друг у друга переманивали. И пошло сражение лютое, каких края здешние ввек не видывали – а гостья молоденькая да напуганная, так и особливо. Даже птицы чёрные, и те вверх поднялись, дабы не зацепили их башмаки древние старушечьи, в воздухе летаемые, проклятия да мат трёхэтажный, изо всех сторон доносимый.
Но чу!.. Что же это?..
Раздались скоро шаги тяжёлые, звучавшие из леса. Взглянув искоса, увидела гостья, что движется к избушке старой человек некий, приземистый, дюжий да косолапый. Весь был он зелёный, точно мхом поросший. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки его опущены были до самой щёк, железных точно.
- Поднимите мне веки: не вижу! — сказало подземным голосом чудище зелёное — и все сонмище ворон, что в небе сером кружилось, кинулось подымать ему веки. Как прозрел тот человек, так взору его предстали бабушки, что ясновидящими нарекали себя, высоко в небо с прогиба кидаемые другими такими же бабушками, под крики яростные всех остальных, столь яро друг друга метеливших, что и в ММА не каждом узреешь. Порой те местами менялись – но какими бы ни были их роли, суть той бойни великой не менялась…
- Опустите! Опустите мне веки! – вдруг взвыло чудище истошно. Растерянно закружило вороньё: точно, спрашивало, что же случилось такое.
- ЭТО КРИНЖ!!! – замогильным голосом вскричал зелёный дюжий человек – да и повернул восвояси. Видела девица за брёвнами, как бежало чудище, увиденным напуганное – и дрожала земля под ногами его могучими. Да только вскоре споткнулись те ноги о корневище толстое. С воем опрокинулся человек зелёный на бок, покатился вниз куда-то – да и след там его простыл.
..Не могла впоследствии девица поведать, сколько времени она провела в укрытии своём – знала лишь, что стемнело уже порядком, когда стихло всё. Вышла осторожно она, да огляделось. Следы битвы великой повсюду были, да только провидиц пришлых и в помине не было уже: одни, с прогиба кинутые, так и улетели в дали дальние; другие же просто, сквернословя обильно, разошлись восвояси, остальных же судьбу никто предвидеть не мог – ну или просто оное не надобно никому было – даже Рипсимии, что по-прежнему сидела на месте своём, у костерка, что горел до сих пор, да ярче был теперь во мгле вечерней.
- Ну что? – как ни в чём не бывало обратилась она к гостьей своей. – Все запомнила, как я сказала тебе?
- Да, бабушка, - выдохнула девица, дрожа вся от страха, то ли от холоду. – Всё… помню…
- Так ступай же. И всё у тебя будет… так, как будет.
- Ступать?.. домой?..
- Хоть к чёртовой бабушке. Токмо к чёртовой - это не ко мне, главное.
Ушла гостья, знанием великим просвещённая. Что до бабушки, так и продолжилась жизнь её в лесу глухом, размеренная да спокойная. И ничего не в силах было повлиять на неё коим-либо образом: ни гости, так и просящие помощи да совета мудрого, ни объявления повсеместные, к розыску чудища зелёного взывавшие, ни какие-либо ещё судьбы превратности.

16 июня 2026