Навеяно Риммой Казаковой

Неважно, что бюджет был пуст.
А может, так и проще...
Когда стихи уже – как дуст,
они опасней ина ощупь.
Когда строка в свитке – как вещь,
а не туманный жалкий символ...
Гермес был стар, и был он весь –
в словах труднопроизносимых.
В них все закону быть равно.
В них нет игры и строгой фальши.
В них то, что – там, давным-давно,
и то, что будет ясно дальше.
Старцу орали: – Замолчи! –
Но, не тупясь и  не стараясь,
стихи ломались, как мечи,
и все-таки в душе остались.
Они пришли издалека,
шагнув из утра спозаранку,
позелененные слегка,
как бронзовая чарка.
Они – страннейшая из мер,
что в мир несем собою...
Гермес был стар и он умел
любить седой любовью.
И мир, который он любил
чутьем неистребимым,
не черным был, не белым был,
а просто был своим, любимым.
А в уши грохот войн гремел
и ветер смерти веял...
Но слепо утверждал Гермес
тот мир, в который верил.
...И мы, задорные поэты
любви, добра и веры,
порой такие же подлецы,
хотя и не Гермесы.
А жизнь сурова и трезва,
и – не переиначить!
Куда вы ломитесь, слова,
из глубины ходячей?
Из бездны белого листа,
из чистой, серебристой,–
юродивые, босота,
России бандуристы...