Кенигсберг, госпиталь и победа

Собирая кусочки из папиных рассказов

После проверки в СМЕРШ из нас сформировали штрафную роту, и бросили на штурм Кенигсберга. Гром артподготовки стих. Мы замерли. Перед нами было метров пятьдесят открытого  пространства, дальше - ров и стены. Хорошо просматривался пролом в стене, густо озаряемый по краям вспышками выстрелов. По полю уже бежали ряды солдат с криками «Ура!». Замполит хрипло прокричал:
- На штурм, за Родину! Вперёд! Ура!
Мы рванули вперед, подбадривая себя криками  «Ура!». 
Стремительно пробежали это расстояние до стены. Краем глаза папа видел, как падают его товарищи, и ров, заполненный телами бойцов, видимо, первой волны штурмующих.  Он побежал к пролому через ров  по телам погибших, безостановочно поливая стену из пулемёта. Внезапно он почувствовал резкий удар в локоть - и тут же острая боль в боку.  Сознание помутилось, но папа  продолжил бежать в пролом. Уже  город. Отовсюду раздавались выстрелы, свистели  осколки и пули.

Папа продолжал: « Я вбежал в первый  подъезд, из которого шел  спуск в подвал, и  буквально свалился вниз. Пулемет был со мной. Подвал был оборудован, как жилая комната и заполнен гражданскими немцами. Взрослые и дети. Человек десять. В центре комнаты стоял круглый стол, на котором в подсвечнике горела свеча, освящающая комнату. Висела звенящая тишина. Пожилой немец похлопал по кровати рядом с собой: « Бите, зитцен зи зих»*. Я понял и сел рядом, не спуская пулемет с коленей. Подошла немка и, показав мне, бинт сказала, показывая на локоть: « Бите!». Я понял и протяну ей руку, она тщательно ее перевязала и, показывая на мой правый бок, сказала: « Артц*». Я понял и ответил: « Да где его возьмешь?».
В это время в подвал скатился молоденький солдат и крикнул: «Братишка! Патроны есть?». Я сказал: « Бери браток!», протягивая пулемет.
 
Он взял его в руки посмотрел и сказал: « Да, видимо кто-то за тебя крепко молится!», и  протянул его обратно. Я посмотрел - диск был сплющен пулей, которая раздробив локоть, отскочила от него и вошла в бок. Но в остальном немного кружилась голова, и сохло во рту.
Так мы и сидели довольно долго. Внезапно из-под кровати в углу медленно, глухо ворча,  выползла большая немецкая овчарка и уставилась на меня злыми глазами. Я насмотрелся на таких зверей в лагерях и видел, что они могут сделать с человеком. Покрепче сжал пулемет, намереваясь размозжить ней башку, если кинется. Увидев это,  немка скомандовала: «Nicht m;glich, Ort!» ***   
Собака ворча,  убралась под кровать. Я с облегчением выдохнул, но пулемет не положил. В это время  в подвал  спустились наши солдаты и  приказали выходить, так как бои закончились и город взят.
Мы все гуськом потянулись наверх. На выходе меня перехватил лейтенант и спросил: « Штрафник? Ранен? Искупил! А теперь в госпиталь, из ваших почти никого не осталось!».
Меня  посадили в коляску мотоцикла и отвезли в госпиталь, который располагался в огромном здании. Пока ехали, по городу  я видел, что город чудовищно пострадал. Целых зданий почти не осталось!
Когда подъехали к госпиталю, следуя указателям, то я увидел, что вся площадь перед ним заполнена разными машинами и санитарными и просто грузовиками, откуда выносили носилки с ранеными и заносили внутрь.
Меня  под руку проводили в приемник. Там была жуткая теснота. Усталый до одурения врач посмотрел на мой локоть, задрал гимнастерку и скомандовал санитару: «Этому снимки и в операционную, только налейте ему 50 грамм, чтобы не упал».  Меня завели в темную комнату, где стоял рентгеновский аппарат, и сделали два снимка, после чего отвели в операционную, налив по пути  глоток спирта. Хирург сказал, посмотрев мокрые снимки:  « Локоть я, конечно, соберу, но как родной не будет! А вот пулю доставать не буду - могу навредить. После войны достанут, если мешать будет».
  Под новокаином он довольно быстро закончил манипуляции и приказал сестре:          «Гипс и в палату!».  Золотые руки были у этого фронтового врача.
Меня  увели в большой зал, заставленный  кроватями и носилками. Все места были заняты, но сестричка отвела его в дальний угол и уложила на носилки. Я быстро перезнакомился с ребятами. Это была палата раненых в конечности. Потянулись длинные больничные будни. Подъем, зарядка, завтрак в палате, процедуры, перевязки, обед и сончас, вечерние процедуры, ужин и отбой.

Выстрелов и взрывов практически не доносилось, но ощущения мирной жизни не было. Регулярно раненых выписывали, но тут, же их места занимали новые. От них мы узнавали обстановку. Оказалось, что в нескольких километрах от нас к морю прижата многочисленная группировка немцев, которая сейчас уничтожается. А в остальном дело идет к концу войны. Наши войска уже в Берлине.
Эти сообщения привели к тому, что почти все наши раненые стали требовать немедленной выписки и отправки в родные части.

Врачи не успевали отбиваться от этих требований. « Ну, и куда ты на костылях поскачешь. Тебе еще как минимум месяц лежать!! « Как ты будешь одной рукой автомат перезаряжать?!» - Это обычные диалоги каждого врачебного обхода.
 Один боец устроил форменную истерику: « Пока мы здесь валяемся,  наши там войну прикончат! А мы, что же так и будем валяться и кашку кушать! Выписывай на…….!».
Единственным важным событием было то, что меня  осмотрела комиссия и признала ограниченно годным к строевой службе в военное время. Демобилизация откладывалась – шла война.

Утром девятого мая раненые  услышали канонаду. Мысль у всех мелькнула одна - немцы пытаются прорваться, а наш госпиталь у них на пути.
Мы все начали искать хоть какое- то оружие. Костыли – годится, деревянные шины тоже годится. Кто лежал на кровати начал снимать спинки.
Но в это время в палату вбежала заплаканная сестренка и закричала ликующе:                « Родненькие мои! Победа! Немцы капитулировали!».

Что тут началось! Мы все вскочили, начали обниматься, заливаясь слезами радости и не сговариваясь, орали: « Ура! Победа! Ура!». Потом все высыпали во двор госпиталя. Со всех сторон раздавалась стрельба, а небо было расцвечено пунктирами трассирующих пуль и цветами разного цвета ракет.
«Счастья того момента мне не передать словами» - говорил папа, и на его глазах поблескивали слезы.
«А потом папа?»- спрашивал я « А что потом?» - задумчиво говорил папа - «Потом в военкомате меня направили служить на трофейные склады. Та еще работа - масса вещей от мебели до белья, постоянные просители – выдать то, или то по бумажке от начальника. Но я был тверд - пускай приезжает лично и оставляет роспись в журнале, за то, что взял.

Но, к счастью меня через полгода  демобилизовали. Это  было хорошо, так как я  за это время услышал, что бывших пленных по возвращении домой заворачивают в наши лагеря, на лесоповал. Поэтому я решил, что добираюсь до Тобольска, продаю дом, забираю маму и уезжаю куда – нибудь недалеко, так как вдалеке, на новом месте – будешь на виду, будут проверять - а мне это зачем?»

Так папа и сделал, а когда ехал со своей мамой из Тобольска, то на пароходе,  познакомился с моей  мамой, которая возвращалась из эвакуации.  Они  решили пожениться и остаться в Тюмени, построили  дом, родили сестру и меня, папа  устроился в ветлабораторию на мясокомбинат, где закончил свою трудовую вахту начальником колбасного цеха,  но на какую бы высокую руководящую должность папу не выдвигали,  он отказывался  -  боялся за семью.  Бывших пленных преследовали еще долгие годы. Как сказал Сталин: « У меня пленных нет - есть предатели». И никого не касалось - как попал в плен, при каких обстоятельствах, по чьей вине! Это касалось и их семей.
Отец сказал задумчиво: «Перед отъездом,  я купил  бритву Золинген и барсучий помазок, чтобы не зарасти в пути как барбос. Так закончилась для меня война.
-  А ты помнишь, как ты этой бритвой карандаши подтачивал? Сгубил инструмент!



* Садитесь, пожалуйста
** врач
*** нельзя, место