10. Алло! Это пятнадцатилетний капитан?..

Две автобиографических повести, первая из которых посвящена вечным ценностям как то любовь, семья, брак, отцы и дети, а вторая рассказывает о непростой судьбе самой известной песни некогда популярной у хипстеров и московских интеллектуалов группы «Новые Праздники» «Письмо». Рекомендовано для чтения тихим интеллигентным интровертам и мизантропам с хорошим вкусом…

Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книги доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...



ДВЕ ПРОСТЫХ ПОВЕСТИ FOR PREPARE READER...
Повесть первая, "РАБОТА И ФАМИЛИЯ".


10. "АЛЛО! ЭТО ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ КАПИТАН?.." )))

Как вы знаете, родился я ровно в полночь между 29-м и 30-м января 1973-го года. Назвали меня Максимом. Бабушка хотела видеть во мне Петра; отец — Михаила (пройдёт пять лет, и так он назовёт второго своего сына). Маме же моей ещё в детстве полюбился фильм по повести Станюковича «Максимка», про юнгу-негритёнка, спасённого командой русского корабля «Витязь». Последнее слово было за ней. Она назвала меня так. Спустя годы выяснилось, что я родился в день своих именин)) (смайлик храбро лОжит себе в штанишки чёрное золото. В следующем кадре он уже послушно кушает с ложечки дерьмо))).

В соответствии с нашим законодательством мне немедленно дали фамилию моего отца, маминого мужа, Юрия Сергеевича Гурина. В то время мама и сама носила его фамилию.

Через пару лет они развелись. Причин тому было, конечно же, множество, но главная заключалась, естественно, в том, что супруги Гурины жили в трёхкомнатной «хрущёвке» с моей бабушкой Мариной, первой женой деда Арнольда, и маминой сестрой Иришей, она же — «неубедительный аргумент» (в «Гениталиях Истины» Ириша — это Наташа). Бабушка же моя Марина ровно настолько, насколько овладела несомненным талантом бабушки со всеми своими внуками, совершенно напрочь при этом была лишена совести в ходе исполнения ею роли как свекрови, так и, само собой, тёщи)). В этом я имел возможность убедиться на примере их отношений с другим её зятем, мужем Ириши, дядей Серёжей — просто святым человеком, в котором она тем не менее умудрялась ещё находить какие-то недостатки (в «Гениталиях Истины» дядя Серёжа — это дядя Володя). Да и мама моя, несмотря на массу достоинств, конечно, всё-таки определённо была истеричкой. В особенности, по молодости лет. Конечно, её можно понять — я вообще всю жизнь тем только и занят всерьёз, что стараюсь кого-то понять — х*ль там, такой, йопти, крест. Бабушка не сильно любила свою старшую дочь. Скажи ей об этом прямо, она, конечно, стала бы отнекиваться всеми силами и с обезоруживающей простаков искренностью, но всё-таки я, несмотря ни на что, склонен более верить тут своей матери. Дед Арнольд любил мою мать больше всех своих детей, а бабушку бросил. Естественно, матери же достались все шишки.

Когда я родился на свет, Ирише только-только должно было стукнуть 17. (Я родился ровно за неделю до её рождения. Спустя 9 лет, Ириша родила их с дядей Серёжей дочь Машу ровно за неделю же до дня рождения моей мамы)).) Поэтому бабушка, если верить матери — а тут, повторяю, я склонен ей верить — говорила ей примерно так: «Что ты от меня хочешь? У тебя ребёнок — Максим, а у меня — Ириша!», и матери конечно было обидно такое слышать. Впоследствии, когда уже на моей памяти, мать ей об этом напоминала, бабушка всегда начинала смущённо махать руками, тупить глазки и приговаривать: «Всё врёшь! Всё врёшь! Всё-всё ты врёшь!»

Ещё раз скажу две вещи: во-первых, я не осуждаю за эту фразу горячо любимую мною бабушку — наверное, у неё были свои причины «там и тогда» так говорить (у всех на всё есть причины), а во-вторых, я всё-таки верю матери, хоть она и разрушила мой бумажный замок для Игоряши)) — это ведь вообще очень типично для любых взрослых: вести себя по-свински со своими детьми. Мать — Рыба; врать не то, чтоб не умеет, но делает это столь неуклюже, что лучше б и не пыталась. Близнецы же — а бабушка Марина была Близнецами, как и моя жена, как и моя дочь — врут всегда и напропалую. От серьёзной ответственности за это спасает их только то, что когда они бессовестно лгут, сами они искренне думают, что говорят правду — возможно, у них у всех какие-то особые нарушения высшей нервной деятельности)). (Приду к власти, будем разбираться/лечиться отдельно)).)

Так или иначе, в конце концов семейная жизнь супругов Гуриных рухнула, и мой отец, будучи уроженцем Полтавы, был практически выгнан на улицу — полагаю, не без деятельного участия бабушки. Уходя, о чём он рассказал лично мне спустя многие годы, отец, ничтоже сумняшися, прихватил с собой лично-деловую переписку моего прадеда Бориса Семёновича Одэра с писателем Короленко, с коим Бориса Семёновича долгое время связывали довольно тесные отношения, и, оказавшись как-то раз в Харькове, безо всякого зазрения совести и ничтоже сумняшися передал эти письма, адресованные лично моему прадеду, в дом-музей этого самого вышеупомняутого писателя Короленко, где их с благодарностью приняли по описи)).

Время, пока отец жил с матерью, я помню плохо — они развелись, когда мне было около двух лет. Один раз, помню, мы были с ним дома вдвоём. Он занимался на трубе (с мамой они познакомились в консерватории), а потом стал катать меня в розовой пластмассовой тачке, которая была со мной потом ещё очень долгие годы — то в качестве ящика для игрушек, то в качестве «ледянки». И зачем-то я в этой тачке вдруг встал во весь рост, а поскольку отец вёз её за верёвочку, то в какой-то момент он повернулся ко мне спиной, в силу чего не заметил, что я встал. Я упал и стукнулся затылком об пол)). Было мне тогда года полтора-два… Ну… это, конечно, х*йня в сравнении с тем, например, что через несколько лет «Неубедительный Аргумент» нечаянно опрокинула на меня трёхлитровый бидон с кипятком)).

Потом я помню, как однажды утром я проснулся и увидел, что отец почему-то спит на полу. Ещё я помню, как когда мне было уже около четырёх, отец приходил ко мне в гости — к этому времени он уже давно с нами не жил. Я отвык от него. Мамы дома не было. Он принёс мне в подарок пластмассовый трактор-велосипед, и все мы сидели в гостиной. Посреди же гостиной сидела бабушка, наблюдавшая за нашим общением.

Из того, что он мне говорил в ту нашу встречу, я запомнил только собственные сомнения в его правоте, когда услышал от него, что умывать лицо лучше холодной водой, а не горячей. Грустно. Больше, в течение всего моего детства, отец прийти не решился. Я хорошо его понимаю…

Я никогда, до очень последнего возраста, совершенно не чувствовал никакого дискомфорта по поводу отсутствия отца — вот вам крест, Волобуев!)) Скажу больше, мне никогда не казалось, что в моей жизни что-то не так именно по этому поводу. Ни когда я ходил в сад, где, кстати, был ещё Гуриным, ни когда ходил в школу уже Скворцовым. Я не вспоминал, что у меня нет отца, наверное, лет до тридцати. Ещё раз повторяю, мне никогда не казалось, что мне чего-то недостаёт; чьего-то там внимания или чего-нибудь там ещё. Наоборот — мне всегда хотелось это внимание к себе поубавить, а выражаясь языком ясным, мне всегда хотелось, чтобы все от меня попросту отъе*лись. Именно так! Сколько я себя помню, а помню я себя рано: отдельные куски ещё до двух, а ровно с лета моих трёх лет вся моя жизнь представляет собой совершенно последовательную цепь более чем осознанных событий, собственных действий и волевых импульсов. (По сию пору, в случае необходимости, я могу вызвать из своей памяти любой сегмент этого отрезка с начальной точкой в лете 1976-го и до сегодняшнего 28-го июля 2007-го года. Я помню не только то, что делал и думал я, но и то, что делали и говорили окружающие — даже если говорили они не со мной — это-то и было самое интересное)).)

Жизнь моя была настолько всегда полна, что мне просто не приходило в голову даже задуматься об отце. Даже когда мать в свойственных ей в моём детстве постоянных истерических порывах внезапного гнева называла меня «гуринским отродьем», я думал не об отце или о том, скажем, как бы он отреагировал на всё это, если б услышал, как она со мной обращается и как называет или о том, так ли уж ужасно быть Гуриным и хорошим ли был отец или не очень — нет, я думал только о том, какая же она сволочь и как хорошо, когда её нет дома. То есть никакого отца не было у меня в мозгах просто тотально. Я просто знал, что был некий Гурин, мой отец; что у всех, так или иначе, есть отец; что родители мои «разошлись», но всё это ни в коей мере не было для меня никакой там загнанной в подсознание, йопть, внутренней травмой)).

Да, в детстве я больше стеснялся мужчин, чем женщин, но… мне и голову не могло прийти, что всё может быть иначе)). То есть, реально, чувство стыда в моём случае имеет совершенно иную природу, чем у всех остальных людей. Я не стеснялся женщин, но уже лет с 4-х, ещё не умея мастурбировать (я научился этому только в 9))) я подолгу не мог уснуть, представляя себе какие-то садо-мазохистские коллизии с голыми воспитательницами. Я не знал тогда ещё, как выглядят голые женщины, но мне было необходимо, чтоб они были голыми и чтоб это были именно взрослые женщины (ровесницы, в плане эротических грёз, не представляли для меня никакого интереса вплоть до того времени, пока у них не начали формироваться вторичные половые признаки))), и я часто долго не мог уснуть, ибо, повторяю, ещё не умел дрочить, то есть просто не знал, что в таких случаях делают со своей набухшею детскою писькой. Как-то раз, тоже лет в пять, я решил спросить маму, всё ли со мной нормально, указывая ей на свой эрегированный детский член, и когда она ответила, что это у всех мужчин так, я попросту решил, что она не поняла моего вопроса, и что расспрашивать её об этом далее бесполезно. (Господи, кем я был в прошлой жизни?)))

И вот я рос, и в жизни моей не было никакого отца — ни внешне, ни внутренне. Вообще другие были проблемы. По сию пору, когда я слышу рассказы взрослых мужчин о том, как они в детстве страдали, мол, чувствуя себя "безотцовщиной", я просто не понимаю, о чём они говорят, и в глубине моей «слишком человеческой» природы меня так и подмывает счесть их просто примитивными мудаками и не е*ать себе понапрасну далее мозг их несуществующими на деле проблемами. Но… из вежливости я всё-таки, внутренне же, себя сдерживаю)).

Первая весточка от отца, уже в моём сознательном возрасте, пришла мне в виде поздравительной телеграммы на день моего четырнадцатилетия. Он поздравлял меня немного-немало с достижением… комсомольского возраста)). И всё. Я ему не ответил, да он меня об этом и не просил. К этому времени я был уже скорее мужчиной, чем мальчиком: я говорил уже юношеским козлетоном — как в шутку называла мой тогдашний тембр голоса мама-хоровик)) — у меня были довольно волосатые руки и я уже даже брился.

Прошёл ещё год, и отец снова поздравил меня телеграммой. Но на этот раз ещё и позвонил. К телефону, ибо, как известно посвящённым, чудес не бывает, подошёл лично я.

— Алло! Это пятнадцатилетний капитан? — спросил отец.

— Ну-у, вероятно, да… — ответил я, как истинное дитя «своего народа» на четверть)).

Далее мы вполне мило и очень «политкорректно» поговорили с ним в течение минут 10-ти, и снова выпали на год из жизней друг друга. Повторяю в очередной раз, у меня, в отличие от дяди Игоряши, не было никаких обид на отца. Я просто его не знал. А всё, что мне о нём говорила мама, я с самого нежного возраста считал всего лишь только её версией (ну да, ну бывают дети, которые сразу рождаются умными)); ну да, ну я один из них, и это, как водится, никого ни к чему не обязывает, что, собственно, и так очевидно).

Тут надо отдать должное моей сложной бабушке. Несмотря на то, что именно их отношения с моим отцом, в первую очередь, по версии уже обоих моих родителей, и разрушили их брак, я никогда в жизни не слышал от неё ничего плохого о своём отце. В отличие, опять же, от моей матери. Бабушка просто не считала нужным со мной о нём говорить. Однако когда отец начал каждый год поздравлять меня с днём рождения, а на шестнадцатилетие и вовсе прислал мне целое рукописное письмо на нескольких страницах и каких-то денег, именно бабушка стала время от времени капать мне на мозги и спрашивать, ответил ли я ему; что я должен это сделать; что это нехорошо; что он — мой отец и прочее)). Такая вот йобаная сука-волчок человеческой жизни)).

А я действительно всё никак не мог ответить ему. У меня не было никаких принципиальных соображений на этот счёт. Просто мне было недосуг. У меня была юность, первая любовь и всё такое.

Когда мне исполнилось 17, мы всё-таки встретились с ним. На этот день рождения он прислал мне даже посылку. В ней были электронные наручные часы и точь-в-точь такой же православный перстень с надписью «спаси и сохрани», что мне в Харькове, многие годы спустя, не спрашивая моего разрешения, надела на палец Ларисса, и который впоследствии не то съела, не то просто выкинула Да.

Электронные часы я проносил недолго. Довольно скоро мать опять впала в истерику, истинной причиной которой, конечно, было возникновение автономных от неё моих отношений с отцом, и в какой-то момент она так зае*ала меня своим ором, что я снял с руки подаренные отцом часы и со словами «Да успокойся ты!» разбил их молотком. Она сделала вид, что более чем этого не одобряет, но, на самом деле, довольно быстро успокоилась)). Что с бабы возьмёшь? Всё, как на ладони, всегда)).

И вот мы с отцом встретились, и всё было очень мило. Главный же вывод, что я для себя сделал из той встречи, заключался в моей искренней радости от того, как всё-таки хорошо, что они не вместе, поскольку эмоционально, видит Бог, они очень похожи, и страшно было даже себе представить, как бы они ибли мне мозг в обе глотки. А так, всё проще. Ну, то есть поясняю, таковы были мои мысли об этом в 17 лет, то есть уже ровно полжизни назад)).

Потом мы встречались ещё два-три раза. Последняя же наша встреча состоялась осенью 1992-го года, когда меня только-только бросила глупая Мила в поисках другого «шила-мыла», каковое, как вы помните, тоже не слишком её удовлетворило. Я аж приехал к нему в гости на «Красногвардейскую», где познакомился с его сыном, моим единокровным братом Мишей, и его второй женой, Мишиной мамой. Со второго раза отцу безусловно повезло много больше. Ему удалось назвать сына так, как он хотел назвать ещё меня, сделать из него трубача, да и жили они с Тамарой Ивановной безо всяких свекровей и тёщ. Всё было очень мило. Особого контакта с Мишей тогда не получилось — ему было почти 15, мне — почти 20, и тогда это была ещё большая разница. Я был рыжий длинноволосый альтернативщик с густой окладистой бородой, а Миша — ещё почти мальчик. Мы с отцом очень мило попили водки, я ему что-то поиграл на фортепьяно, они с Мишей — что-то мне на своих трубах, и мы расстались у метро «Красногвардейская», до которого отец проводил меня, выгуливая заодно своего фокстерьера…

А потом меня завертело по жизни так, что мне было уже совершенно не до родителей. Начался истинно героический период моей молодости и жизни вообще.

Отец продолжал иногда поздравлять меня с днём рожденья, но я совсем перестал отвечать ему; конечно же, не со зла; просто было не до того. Но… бабушкины увещевания (а она продолжала напоминать мне, что у меня есть отец — такая фигня!) уже не помогали. Я понимал, что надо бы по идее ему ответить, но потом всё равно как-то не складывалось. И, в конце концов, отец тоже перестал мне писать. Я не ощущал это особой потерей. У меня были страдания по Имярек, да литература с музыкой — что ещё надо?..


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...


P. S. Полная версия книги доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...