Зашей грехи мои. Глава 6

Дом стоял в глубине участка, утопая в мокрой от дневного дождя высокой траве. Фары выхватили покосившийся забор, старую иссохшую яблоню со скрюченными и голыми ветвями, тропинку, выложенную ржавым шифером, что когда-то был дорожкой. Илья заглушил двигатель, и тишина вернулась. Её разбавил ветер, шуршащий травой, да где-то далеко перелаивались дворняги.

— Ну, мы на месте, — от лёгкой неловкости обозначил он очевидное, открывая дверь.

Ребята вылезли из машины, и ноги сразу же увязли в давно не кошенных зарослях. Трава, сырая, уже желтеющая, доходила почти до колен. Грязь хлюпнула под подошвами. Люся подняла голову, разглядывая дом при свете уличного фонаря, который еле дотягивался до фасада.

Дом оказался не таким уж маленьким, как ей показалось, когда они только подъезжали. Одноэтажный, но вытянутый, с мезонином под двухскатной крышей, где темнело заколоченное окно. Стены из тёмного, почти чёрного от времени дерева, наличники резные, но рассохшиеся, кое-где покосившиеся. Крыльцо скрипнуло под ногами Ильи. Он поднимался первым, вытаскивая ключи из кармана.

— Осторожно, ступенька прогнила, — бросил он через плечо.

Гавриил шёл за ним, не боязливо, но внимательно, оглядываясь по сторонам. Люся замыкала шествие, стараясь не смотреть на тёмные окна соседних домов. И ей казалось, оттуда кто-то наблюдает. Она почти не знала людей, что жили в этом районе, от этого становилось тревожнее. Илья открыл дверь. Внутри пахло сырой штукатуркой, старой древесиной и затхлостью в целом. А ещё немножко, дымом. Настоящее забвение.

— Света здесь давно нет, — сказал мужчина, пропуская их внутрь. — Но есть свечи и керосинки. Печку затопил перед выездом, так что внутри тепло.

Он прошёл вперёд, и Люся услышала, как чиркнула зажигалка. Мягкий жёлтый свет разлился по прихожей. Илья зажёг свечу в стеклянном стакане, поставил на полку. Потом ещё одну, третью. Затем чиркнул спичкой о коробок, и керосиновая лампа под потолком загорелась ровным, чуть дрожащим пламенем.

Комната наполнилась теплом и тенями.

Люся огляделась. Они стояли в большой горнице, видимо, бывшей гостиной. Стены из грубых досок, покрашенных когда-то в зелёное, но краска облупилась, обнажая тёмное дерево. В углу старая этажерка с книгами, накрытая выцветшим голубоватым кружевом. Под ногами скрипели половицы. Чуть дальше, в конце комнаты красовалась печка, из щелей которой пробивался красноватый свет. В комнате и правда было тепло, почти жарко после уличной сырости. Илья поставил лампу на массивный, деревянный стол с потёртой столешницей, на которой стояла кружка с остатками кофе и пепельница, полная окурков.

— Во дворе я начал разбирать вещи, — сообщил он, не снимая пальто. — Бабушка много чего накопила. Всё в сарае и в доме. Не думал, что тут осталось столько вещей. Один я тут неделю всё разгребать буду.

— Ничего, разберёмся, — кивнул Гавриил, тоже оглядываясь. — С чего начать?

— Займитесь комнатами, — Илья махнул рукой в сторону коридора, где темнели дверные проёмы. — Там шкафы, комоды, старые вещи. Мусор – в мешки, во двор под навес. Что может вам пригодиться – откладывайте в другие мешки и оставляйте в зале. Потом найму машину, привезём к церкви. — немного погодя добавил, — На кухне тоже бардак. Я выгреб часть посуды, сложил в тазы. Может, и это нужно, посмотрите.

Люся кивнула, хотя внутри шевельнулось желание оказаться дома. Рыться в чужих вещах было неловко, да и непривычно. Даже если её об этом просили. В детстве она верила, что в каждой вещи живёт память хозяина, и трогать её почти грех. По крайней мере так говорил отец, чтобы она не хватала «то, что хватать не следует».

«Глупости, — сказала она себе. — Ты помогаешь человеку. Это доброе дело».

Илья тем временем достал фонарик. Большой, чёрный, похожий на те, что носят полицейские или охранники в фильмах. Повертел в руках.

— Я пока займусь гаражом. Там тоже вещей полно. Если что, я в конце двора. Кричите, услышу.

— Может, лучше там помочь? — уточнил Гавриил, уже бродящий по коридору и заглядывающий в комнаты.

— Пока нет. Разбирайтесь здесь.

Илья вышел. Дверь за ним закрылась, и в доме стало тише. Только потрескивали свечи да гудела печка, разгрызая дрова. Люся и Гавриил переглянулись.

— Ну что, — парень улыбнулся, стягивая тренч, — начнём?

Они пошли в первую комнату. Ту, что справа от коридора. Это оказалась спальня. Узкая, длинная, с одним окном, выходящим во двор. Внутри стояла старая кровать с металлической спинкой и сетчатым основанием. Люся поёжилась. Такие ассоциировались со старыми больницами. Матрас снят, лежал на полу, завернутый в полиэтилен. У стены покосился платяной шкаф, массивный, с резными дверцами, какие в старину делали на заказ.

Гавриил открыл шкаф, и на них пахнуло нафталином. Внутри висели платья: старомодный крой, плотная ткань, с высокими воротниками и длинными рукавами. Снизу горой навалена обувь: туфли на низком каблуке, валенки, какие-то сандалии. На верхней полке шляпы, скрученные в трубочку газеты, стопки постельного белья, пожелтевшего от времени.

— Бабушка, видимо, не бедствовала, — заметил Гавриил, осторожно вынимая одно из платьев.

— Похоже, — пробубнила Люся, раскрывая мешок.

Дальше работали молча. Складывали более-менее годные вещи и погружали в большие мусорные мешки, которых Илья им оставил целый рулон. Платья, юбки, кофты. Потом Гавриил выгреб ящики комода. Там лежали открытки, старые фотографии, закладки для книг. Железная коробка из-под конфет, в которой лежали нитки, иголки, пуговицы и тонкий кусок мыла. Всё это они складывали в отдельный пакет. Илья сказал, что посмотрит потом, может, что-то захочет оставить.

Люся покрутила в руках очередную чёрно-белую фотографию: молодая женщина в платке, с твёрдым взглядом, стоит на фоне того самого дома, когда тот выглядел цивильно. Рядом мужчина в военной форме. На обороте подпись: «Анна и Витя, 1962».

— Хоть внешне и не очень похожи, но бабушка такая же хмурая, как и внук. — скучающе заметила она, показывая фото Гавриилу.

— Да, что-то есть, — тот взял снимок, посмотрел, аккуратно положил в пакет. — Тот же взгляд.

Люся усмехнулась про себя. Ещё один наблюдательный. Первую комнату опустела быстро. Мешки наполнялись, становились тяжёлыми, и Гавриил время от времени выносил их – мусор во двор, как и сказано, складывая под навес, где уже стояли несколько таких же, оставленных Ильёй, другие – в зал. Люся оставалась в доме, продолжая разбирать следующие шкафы. Потом перешла на кухню.

Та была маленькой, тесной, с низким потолком и закопчёнными стенами. Пахло здесь старой сажей, керосином и чем-то прелым. На столе громоздились кастрюли, сковородки, чугунки, сложенные в медные тазы, те самые, о которых говорил Илья. Посуда была старой, но крепкой, некоторые вещи явно ручной работы, с выбитыми узорами на ручках.

Люся начала перебирать тарелки. Глиняные, фаянсовые, с трещинами и сколами, с выцветшими синими цветочками по краю. Складывала стопками. Кружки отдельно. Вилки, ложки, ножи в другой таз. Разбитое или повреждённое – в мусор. Работала механически, почти не думая. Руки сами знали, что делать: взять, протереть тряпкой, положить в нужную стопку. Гавриил был в другой комнате, время от времени заходил, забирал полные мешки, приносил новые. Они перекидывались парой слов между делом и снова затихали.

А в голову Люсе снова лезли непрошенные мысли. Она всё вспоминала про письмо, про убийства, про злое совпадение или скорее то, что это никакое не совпадение. Отложила очередную тарелку, потерла переносицу. Печка гудела, в доме стало совсем жарко. Люся сняла платок, положила на стул, а пальто уже давно висело на гвоздике в коридоре. Длинная коса упала на плечо, но девушка откинула её назад, чтобы не мешала.

Когда полезла разгребать огромный буфет, заметила среди пыльных сервизов и шкатулок альбом. Старый, с выцветшим замшевым переплётом, перетянутый бечёвкой. Люся взяла его, открыла, пролистала. Фотографии чёрно-белые, пожелтевшие, с рваными краями. Люди в старомодной одежде стоят на фоне домов, леса, церкви. Кто-то улыбается, кто-то серьёзен. Одни и те же лица от страницы к странице, но на одной из последних – лишь один снимок, от которого по коже пробежали мурашки.

Группа людей. Мужчины и женщины. Стоят на фоне леса и, кажется, старой часовни. Было плохо видно – на снимке ночь и единственное освещение – костер где-то вне кадра. В центре стоял мужчина в рясе, с длинной бородой, с крестом на груди. Рядом с ним женщина, молодая, с платком на голове. Бабушка Ильи. Лица остальных Люся не узнала – в этом альбоме они не попадались. Кто эти люди? Что происходит на фото? Что-то в этой фотографии было неправильное. Хотя все улыбались. Казалось, это просто забава, шутка. Наверное. Фото было зажато между страниц, будто и вовсе не отсюда, а выпало из другого альбома или

Она перевернула снимок. На обороте серая надпись, размытая, почти стёртая. Люся поднесла фото к керосиновой лампе, щурясь.

«Ду… …г. 1978».

Слова было уже не понять. Но временной промежуток подозрительно знакомый.

— Нашла что-то? — голос Гавриила раздался за спиной, и она чуть не выронила альбом.

— Нет, — ответила Люся, растерянно захлопнув альбом. — Нет, просто… фотографии. Надо Илье показать. Может заберет на память.

Она убрала альбом в пакет с другими вещами. Гавриил прищурился, следя за движением, но ничего не спросил.

— Я схожу проверю, как там Илья, — сказал он, вытирая руки о тряпку. — Да и поздно уже, домой пора.

— Хорошо, — кивнула Люся. — Иди. А я тут закончу.

Дверь тихо хлопнула, и девушка осталась в доме одна. Тени от свечей плясали на стенах. Печка потрескивала, изредка стреляя угольками. Где-то за окном скрипнула ветка, и Люся машинально повернулась на звук, вглядываясь в окно. Ничего, только чернота за стеклом, только туман, который прижался к окну белесым пятном.

Минут десять она пыталась заняться делом, но не выходило. Вечно отвлекали сторонние шумы – то осыпающаяся со стен штукатурка, то шелест травы на улице, то вой собак. Когда в доме был кто-то ещё – это воспринималось спокойнее. Девушка не выдержала. Отправилась на улицу. Гараж как на зло стоял в глубине двора, почти у самой лесной кромки.

Люся шла на свет. Узкая полоса, пробивавшуюся сквозь щели ржавых ворот. Трава под ногами хрустела, цеплялась за подол юбки, где-то в темноте снова противно скрипнула ветка. Девушка не смотрела по сторонам. Боялась увидеть то, чего видеть не хотела. Собаки разрывались лаем где-то за домами. Глухо, надрывно, будто учуяли чужого.

Люся прибавила шаг и споткнулась о торчавшую из земли калошу. Старую, прорезиненную, наполовину вросшую в грязь. Не удержалась, упала на колени, больно ударившись ладонями о щебень. Пальто зачерпнуло мокрую землю. Она выругалась шёпотом, сама от себя не ожидая, тут же перекрестилась и поднялась, отряхивая пальто.

В этот момент раздался звон.

Резкий, металлический, как будто кто-то ударил железом о железо. Прямо из гаража. Люся замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Она не знала, что это было. Инструмент упал? Полка рухнула? Или, не дай бог, что-то тяжёлое на кого-то свалилось?

Она бросилась к воротам. Рванула вперёд, царапая руки о ржавый металл, проскользнула в щель и замерла на пороге. Внутри горела керосиновая лампа. Её жёлтый свет выхватывал из темноты бетонный пол, заставленный ящиками, старые стеллажи с банками и бутылками, закопчённые стены. И двух человек.

Илья стоял спиной к ней. И он держал в руках ружьё. Руки сжимали цевьё и приклад крепко, по-хозяйски. Он был вполоборота к Гавриилу, который стоял напротив напряжённый и застывший на месте. Светлые волосы выбились из хвоста, падали на лицо, и в полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Что здесь происходит? — голос Люси прозвучал жалобней, чем она планировала.

Илья обернулся. Ружьё в его руках качнулось, и Люся невольно отшатнулась.