Сережа и хинкали

Сереже было 18, когда он впервые попробовал хинкали. К своему совершеннолетию он мог похвастаться длинным списком проб и ошибок. Но только сейчас, получив по шее от дедушки Важи, он узнал, что нельзя есть хинкалевый хвостик. По крайней мере, при грузине. По крайней мере, при живом.

В целом, это лето стало для Сережи большим открытием. Он ел сосиски сырыми, с шампура, сваренными в чайнике за неимением кастрюли и жареными в кастрюле за неимением сковороды. Снимал плесень с соленых огурцов и вовсю хрустел ими в полной уверенности, что соль в желудке примирит всё. Он складывал в бутерброд печенье с докторской колбасой, промазывая этот простигосподи-сендвич вишневым джемом.
Грыз быструю лапшу прямо из упаковки и заедал украденной у соседа зеленой алычой.

Он пил пиво двух цветов, водку, три вида коньяка, вино из полторашек, вино из пакетов, вино из стеклянных бутылок у соседа, когда ходил извиняться за алычу. Самбуку, вермут, джин, апероль, ликеры, зачем-то абсент и, конечно же, текилу. (Конечно же — зарёкся.)

Три смены, отработанные в детском лагере под Анапой, приучили есть то, что дают. И пить все, что предлагают. Поэтому хинкали, которых в городских кафе было больше, чем песен из 90-х, сначала не вызвали никаких эмоций. А потом стали одной сплошной эмоцией, которую Сережа с тех пор называл хинкалевостью души.