Иван Иванович Осточертелов

Иван Иванович Осточертелов с нежностью смотрел на бутерброд. «В мире нет ничего более предсказуемого», — подумал он. Осточертелов понимал, что только от него зависит, какой толщины будет кусок батона, в какую сторону накатит сливочная волна масла и как уляжется докторская: три половинки с нахлестом или два кругляша бок о бок.
 
В целом, бутербродная гармония — это все, что интересовало Осточертелова в последнее время. Его не беспокоили курс валюты, цены на бензин, результат противостояния «Локомотива» и «Акрона», он не ждал развязки хитро завязанного сериала, не мучился от желания узнать, какую премию получит белобрысый из соседнего отдела и даже одним глазком не интересовался прогнозом погоды на завтра. И уж тем более на послезавтра.
 
Иван Иванович Осточертелов совершенно, абсолютно, катастрофически и умопомрачительно устал. Не от работы (нет-нет, что вы, такая должность!), не от семьи (как можно! замечательный союз!), не от домашних хлопот (о чем вы? все давно улажено и налажено!) и даже не от хобби (хобби?).
 
Осточертелов устал от собственного неудержимого неравнодушия, от необходимости в осведомленности, от само- и всехо-контроля, от попыток крыть реализм оптимизмом и зависимости от позитива в ответ. Иван Иванович чувствовал, как на его вечно ноющую спину тяжелым грузом улегся мешок с огрызками заботы, кожурой терпения и скорлупой одобрения. Каждый день он был вынужден тащить этот мешок, потряхивая улыбкой. И желательно — невымученной. А в конце рабочего дня скидывал свою ношу на проходной и отправлялся домой, не переставая чуть горбиться по привычке.
 
В очередной раз дома Осточертелов снял с себя рабочий день и отпустил улыбку проветриться. Он чувствовал себя выпотрошенным, но не знал, кого в этом обвинить. Поэтому к пустоте прибавился противненький ветерок, который иногда отдавал в ушах легким гулом и покалывал то там, то тут.
 
Осточертелов побрел к холодильнику. Холодильник поприветствовал его чуть усилившимся рычанием, чмокнул дверцей и осветил страждущему путь. Иван Иванович хныкнул грудью, зажмурился, снова открыл глаза и снова хныкнул. От этих манипуляция картина не поменялась: абсолютно всё внутри лежало не на своих местах, ровное было скомкано, закрытое — открыто, новое — надкусано, старое — заветрено, а самое вкусное отсутствовало вовсе. Порядок, наведенный Осточертеловым с утра в попытке привести в порядок и мысли перед рабочим днем, был не просто нарушен. Он был попран, но с той задорной непосредственностью, на которую очень сложно обижаться.
 
Иван Иванович засунул руку между банками и кастрюлями, нашел колбасу, масло и, махнув рукой, оставил холодильник в покое. Не глядя отрезал от батона сантиметр толщины и уложил на кусок немного сливочного. Три половинки с нахлестом или два кругляша бок о бок? Иван Иванович отрезал колбасный кругляш, внимательно посмотрел на него, чуть наклонив голову, отошел, взвешивая варианты и решаясь на последний шаг. Занес нож, убрал, снова занес — и, наконец, сделал финальный штрих, располовинив кругляш темпераментной волной.
 
«Бутерброд — это стабильность, — подумал Осточертелов и посмотрел на получившийся узор. — Стабильность, не лишенная фантазии».

***
Из цикла «Истории, которые я никогда не допишу»