Падший демон

I

В власяницу облаченный, истощенный до костей,
Искупал он грех бездонный, от испытанных страстей.
Келья волею казалась, в мире сладостных грехов,
Вездесущих, нерушимых, наставлений и псалмов.

Место лишь одно способно очищение даровать,
Курс проложенный терзанием, каждого готов принять.
Зелье горького забвения принесет покой и мир,
Нечестивцу правой веры, что прошение не купил.

Губы с жадностью впивались в миг чернеющий бокал,
В памяти стирались лица тех, кто страсти даровал.
Искупления вливались из бокала в скверный рот,
Нечестивый и злорадный, грязный, мерзкий как помет.


Монах–отшельник написал несколько строк о своей новой праведной жизни и закрыл дневник, еще какое-то время всматриваясь в обложку, сшитую из лоскутов кожи телесного цвета разных оттенков.
Его отречение от всего мирского только начиналось, и предстоящий путь был долог и тернист.
Страшный и богопротивный грех совершил он в прошлой жизни, раз решился на забвение. Мысли его все еще были в движении, несознательно пытаясь вспомнить то, от чего он отрекся несколькими днями ранее. Червь сожаления извивался в воспаленном сознании, стараясь найти выход к надежде, дарующей умиротворение и покой. Но он был слаб и немощен в попытках своих обрести желанный рай на земле или хотя бы временное облегчение, дарованное чистилищем.
Монах не помнил ни своего имени, ни рода деятельности и даже откуда пришел в это святое место. Его удостоили чести забыть былое. И очиститься телом и душой от того, что он не смог принять.
У него не было ничего из людского мира, кроме странного дневника в кожаном переплете с пустыми страницами.
Крохотная комната с пожелтевшими стенами крошилась, осыпаясь на пол известью, застилая пол будто ковром. Высеченный в камне иконостас вмешал на себе икону святой Богородицы и десяток свечей про запас. Несколько из них горели, наполняя пространство скудным игривым светом. Желтоватые стены, бывшие в прошлом белоснежными, извивались под теплым светом свечей, оголяя все неровности и впадины.
Кровать на противоположной от иконы стороне, также высеченная в камне, отдавала холодом в костлявые кисти монаха, сидевшего на краю с поникшим взглядом.
Деревянная дверь на огромных металлических петлях массивно врезалась в проем, лишая возможности быть услышанным, как бы громко он не кричал в случае беды. Небольшой лаз в двери, куда один раз в сутки молча просовывали скудную пищу, напоминал проход для животных, которых не было в монастыре. Разве может быть, кроме него.
Ночь была тихая, а в маленькое окошко, прорезанное на двухметровой высоте, проглядывали звезды и часть красной луны. Доносились мелодии сверчков, стрекочущих в полумраке Селены, покрасневшей от стыда из-за похотливых ручонок солнца, тянущихся к ее дырявой поверхности. Стояла теплая погода, но каменное ложе было по-прежнему скупо на тепло. Монаха частично спасала плотная власяница из конского волоса, разрезающая нежную плоть острыми черными волосками, торчавшими по всей поверхности длинной, до пола, рубахи.
На каменном ложе не было ни одеяла, ни простыни, а подушкой ему служила толстая книга, написанная тысячи лет назад. Она же являлась его единственным досугом и способом скоротать тянувшееся вечность время.
Он твердо решил замолить свои забытые прегрешения, чего бы ему это ни стоило. А подтверждением его искупления будут служить история, ниспосланная на страницах дневника собственной кровью. Сейчас это всего лишь несколько строк с описанием его непоколебимых чувств и желаний двигаться вперед по пути всепрощения. А дальше, как он самонадеянно думает – откровения и наставления на стези праведные и непоколебимые. Испытания и наказания. Принятие и прошение.
Днем за днем он покорно молился и ждал послания с небес. Он терзал свое тело и разум в надежде. В той самой надежде, способной своими миражами далеких оазисов завести одурманенного путника на самый край мироздания и сбросить в пропасть.
II
Вскоре горе позабылось и пришел отчаянья час,
Мысль, что закралась внутрь, колебалась и тряслась.
Что осталось в прошлой жизни: радость или привкус от обид?
И что он ему так грубо вставить в горло норовит?

За порог пробрался демон, и воссел как гриф, паря,
Обрекая на страданья тенью завтрашнего дня.
Горечь, мрак и истязания, он принес в ненастный час,
Оголив, что изначально, глубоко таится в нас.

Шли месяцы, а за ними годы. Но прошения все не было, и в дневнике с кожаным переплетом все еще красовались несколько предложений написанных давным-давно.
Не было прошения и не было знака. Пока однажды он не услышал голос по ту сторону окна. Голос проникал внутрь кельи и разливался хриплым стоном и глухим кашлем по почерневшим от его скверны стенам.
Ему казалось, что он тронулся умом. Молитвами и поклонами монах пытался усмирить проникших в его разум демонов, но голос не утихал и продолжал громыхать, становясь все более отчетливым, пока в один момент не слился с его речью. Молящий о помощи и сострадании дух отзывался глухим эхом в дальних уголках того места, что зовется задворками души. Будто из глубины он взывал к монаху жалостливо и смиренно.
– Кто ты, нечистый, и почему пришел ко мне в столь поздний час? – произнес шепотом монах, опрокидывая в сторону власяницу и поднимая в воздух облако белой извести.
– И восстал он из пепла врагов своих нечестивых, обрушив гнев и страдания на семьи и род их. Возгласил он себя не праведником и не тираном, а созданием из плоти и крови, созданным по воле и подобию Творца, обрекающего на грехи и истязания во имя греха, – ответил ему голос, слившийся с его губами, но доносящийся издалека.
– Что ты хочешь от страдальца, забившегося в темный и сырой угол по собственной воле? Изыди, во имя всего светлого и непорочного прошу, – встав на колени, умолял монах духа покинуть его тело.
Но голос не утихал, а монотонно и методично повторял одно и то же, сводя с ума порядком обезумевший разум самоистязателя. Он отражался от стен и проникал в самую глубь его сознания, вызывая не подконтрольный ужас, дряхлого заросшего старца тридцати пяти лет отроду.
Отчаяние и паника воцарились в его покалеченном рассудке. Разум окутала пелена безумного искажения действительности. Стены смыкались под нарастающий крик отчаяния в глухую пустоту замкнутого пространства. Кожа на руках изорвалась в лохмотья от беспощадных попыток пробить массивную дверь, отделяющую его от слуг всевышнего. Маленькое окошко пропускало часть его истошных воплей, беззвучно рассеивая их в зарослях кустарника и ветвях сплетенных деревьев.
За стенами почти метровой толщины стояла благодать солнечного дня, не опороченная ни малой тучкой, ни настырным ветром. Пели птицы и жужжали насекомые, наслаждаясь временным пиром изобилия цветущих растений. И лишь частица света проникала в затхлую келью, небрежно падая тонкой полоской на пыльный пол. Маленькое окошко, ставшее границей между благодатью и адом земным.
Разбив в кровь руки, его взор устремился на источник света почти у самого потолка, как мотылька манящего тщедушное создание на волю. Он прыгал и цеплялся кончиками пальцев за осыпающиеся известью края, оставляя красные отпечатки, в тот же момент становящимися черными, как деготь. Его истерические попытки не давали плодов, но обезумевший мозг не намеревался останавливаться, сделать невозможное. Голос же продолжал и продолжал сводить его с ума, пытаясь что-то донести до узника. Но монах и не думал прислушиваться к нему, а изрыгал молитвы вперемешку с бранной речью и бессмысленным бредом сумасшедшего религиозного фанатика.
Погружаясь все глубже в объятия нескончаемого ужаса, его разум не выдержал и отключился, бросив безумца в бессознательную пропасть временного отречения от всего сущего.
– Блуд и запретные плоды плоти приносили мне услады в черной скверне бытия. Отрада горького яда освещала чистилище, наделяя смыслом отчаянные попытки противостоять неизбежному. Горе и страдания врагов моих насыщали сосуд эйфории до краев, переливаясь излишками на их обугленные тела. Боль моя и страдания мои заставляли чувства обостряться до предела, наделяя жизнью поступки и решения.
Сладкий мед запретного и порочного тек по моим устам, проливаясь от избытка и орошая страждущих волею и бесстрашием моим. Они шли по пятам моим, но тонули в страхе, не в силах вылезти из пучины поглотившей их совести. Они барахтались в ней, изливаясь ярким соком сожаления и скорби, не замечая рук моих и наставлений праведных.
Измученная и напуганная чернь преклонялась предо мной, в ужасе отползая от углей, осыпавшихся с гневных плеч моих и пламенных речей вольных. Мои оковы правды рвались под их неугомонным стремлением отступить в свет и очиститься от иллюзорных струпьев, покрывавших плоть их, порочную и недостойную.
Некоторые же, омытые агиасмой всесильной, возвращались в лоно греха, дабы снова коснуться мощей моих и обрести то, что даровано им отроду древнего. Порочные и скверные уходили они снова с надеждами на искупление, индульгенцией чудотворной и всесильной, – голос внутри головы и не думал утихать.
Старец лежал на холодном полу и даже в снах не мог отделаться от проникшего в сознание существа, чуждого ему и невыносимого. Он истекал пеной изо рта и бредил, повторяя слова того, кто вселился в него против воли.
Пять дней подряд демон звучал в его обители, пока не извел до изнеможения.
И вскоре желанный сон накрыл монаха плотным одеялом, погрузив в бессознательное состояние до самого утра следующего дня.
Проснувшись, он услышал лишь тишину и звуки собственного прерывистого дыхания. Вцепившись в принесенный поднос с водой и пищей, его тревога на время ушла, сменившись апатией. Мертвый взгляд устремился в пустоту, а мысли рассыпались в прах с каждой попыткой обрести форму. Святая книга помогла ему изгнать беса во тьму, из которой он явился в этот мир. Но это было лишь временное облегчение и передышка перед следующим приходом в его обитель.
Демон более не являлся ночью, даруя временное затишье и наполняя его сны своими мыслями, прораставшими, как зерна пшеницы на девственной земле. А может, это и были его собственные идей, проснувшиеся из дремоты благочестия?
Тень его прошлого приходила снова и снова, принуждая даровать ей имя, дабы обрести сущность мирскую. Монах сопротивлялся и заглушал настырные просьбы мольбами священного и беспристрастного писания вечности. Его кожа обтянула кости, готовая разорваться в любой момент от натяжения, а белые, как кость, волосы извивались длинными, слипшимися от грязи локонами. Еда стала горькой и затхлой, а затем вовсе потеряла вкус.
Запах зловония, царивший в его покоях, приелся настолько, что больше не ощущался в должной мере. Вскоре монах сломался и принял неизбежное, дав пришельцу из глубин имя Варлон душегуб.
Его трясущиеся руки открыли дневник и сделали новую запись. Бездумно и бездушно перенося все, что происходит внутри и снаружи его тщедушного тела и рассудка.
III
Он воссел на плечи жертвы, мягко крылья опустив,
Разрывая сухожилия, реки крови испустив.
Даровать велел он имя, что свободу принесет,
Демону долины вольной, он покой здесь обретет.

Получив дар столь заветный, демон спрятался в тени,
Чтобы в час дремоты томной тихо плотью обрасти.
Он вернется, без сомнения, от пороков не уйти,
Принеся в ладонях перья, что с себя он смог стрясти.
 
В единении с тишиною гложут чувства изнутри,
Испуская корни скверны, в плоть готовых прорасти. 
Кто так рьяно и настырно жаждет вырваться извне?
Кто скрывается за тьмой, от которой не уйти?

С облегчением и умиротворением отшельник забился в угол холодной кровати и ушел в темный и непроглядный сон забвения. Ему снилась черная пустота, окутанная вязкой синей дымкой. Пробираясь все глубже в густой туман ему мерещились люди и события, которых никогда не происходило. Что-то нереальное и далекое наблюдало за ним, будто его дух воспарил над измученным телом, пытаясь обрести новый смысл и форму. Бренная оболочка изнывала от агонии страстей, желая обрести покой, но нарывалась на одни и те же препятствия в виде вездесущих грехов. Любые его действия и шаги были наказуемы и порочны.
Вскоре он набрел на стену, преграждавшую путь. Монах пытался сломать ее, затем перелезть, но все попытки были тщетны и доставляли невыносимые страдания и чувство беспомощности. Разбив в кровь локти и колени, он обессилел и рухнул на пол и погрузившись в пучину очередного отчаяния и безысходности.
Кости его высохшего тела упирались в холодный и неровный бетон, засыпанный мелким щебнем. Холод проникал под тонкую, как бумага, кожу, вызывая приступы тремора во всем теле. Его сознание все глубже опускалось на дно отчаяния дарованного ему правилами сошедших с пергаментов, корыстолюбия и тщеславия.
Ему хотелось сгинуть насовсем с лица мироздания, но дарованный инстинкт страсти к жизни не давал этому осуществиться, цепляясь крючками надежды за каждый миг рассыпавшегося в прах мира. Надежду вечной жизни подкрепляла желание страдать, терпеть и переносить невзгоды ради вечного и бесконечного. Словно два брата-близнеца, они коварно резали его ножами, заставляя радоваться и улыбаться улыбкой оголенного скала мученика. Прервать – значило нарушить договор и обречь душу на вечные муки. Прервать испытание означало разозлить всеведущего от дарованного бремя временной гниющей оболочки.
И вдруг из пустоты снова послышался знакомый голос вновь нареченного Варлона душегуба. Он разливался, словно песнь по пустым закоулкам сознания, даруя временное облегчение и утешение. Будто став родными, он впитывался в изуродованный разум мученика, отражаясь эхом в бесконечность пустоты. Голос не оставлял его в покое и продолжал настырно и методично звучать в его голове.
– Вездесущий и коварный, он следил за мной, контролируя каждый шаг мой и каждое слово мое, пока не сгинул в пучине отречения от боли. Дух страждущий и страдающий почернел от сброшенных оков, навязанных убеждений, грешных тварей, прелюбодеев.
Скинув кандалы страха и клятв вечных, оброс я плотью чистой и невинной, дарующей желания и удовольствия земные. Простые и отвратные в сущности духовной.
Восстав из ада призрачного, ступили ноги мои на путь истинный и тернистый. Обрекая на страдания себя волей собственной и радостью малой. Решимостью праведной я уничтожал миры иллюзорные, сотканные из нитей лицемерия и прогнивших надежд.
Потянулись снова ко мне мученики тщедушные и просили избавить их от порока тела временного и скоротечного. Духи их затхлые просились на волю, умоляя о пощаде, рассказывая истории правдоподобные, но лживые, как изречения пророка. Мои обугленные от ярости руки рвали их на части, обрекая на забвение в черной пустоте иллюзорного бытия. Они звонко визжали от невыносимой боли, что причиняло им отделение от плотских пут. Раз за разом они исчезали, развеиваясь на мелкие кусочки и рассыпаясь в пыль. Пыль оседала на розовых лицах новых созданий, проникая в легкие и даруя временную эйфорию от избавления. Затем они вставали, брали в руки кисти с красками и рисовали мир вокруг себя на полотне, сером и изгаженным испражнениями прошлых таинств и законов мертвых.
Монах пришел в себя, впитав и растворив внутри нечто новое и приятное на вкус и запах. Он дрожал, но сумел встать на ноги. Его озарило, что вокруг стены – пустое пространство и ее больше не нужно преодолевать. Затем он взглянул за край и увидел мольберт с палитрой на алтаре, возвышавшемся будто из неоткуда. Его обуздали решимость и желание творить то, что ранее он считал неправильным и противоестественным. Желание творить то, что не приносит никому вреда, а ему дарует радость, смысл жить и двигаться вперед. Он подошел вплотную, протянув руку к мольберту.
Как тут же в него ударил яркий луч света и густая дымка простерлась по полу, обжигая ноги праведным гневом, остерегая от порока, своенравия и дарованной свободы.
Сверху из света спустился ангела в белоснежном хитоне, разрисованном символами из чистого золота. Он воспарил перед монахом, перекрыв путь и грозно всматриваясь в лицо нерешительного старца тридцатишестилет отроду. Раздались мелодии арфы, и на монаха опустился меч праведный, расколовший голову грешную на две части.
III
И спустился лучезарный, бравый ангел во плоти,
Дабы скверну и святое разделить на два пути.
Демон же размыл все грани, между небом и землей,
Сея зерна состраданий, прораставших беленой.

Они рвали его душу, в свою сторону клоня,
Он метался будто в стужу, убегая от себя.
Натыкаясь на преграды, что меняются порой,
И сегодня это правда, завтра толк у них иной.
 
Собирая по кусочкам расколотый череп, он цеплялся за возможность прожить еще хоть мгновение. Но возвышающийся над ним силуэт снежно-белого существа, присланного для убеждения непокорного страдальца, раз за разом разбивал его на черепки, словно глиняную амфору.
Боль и страх, наполнявшие этот сосуд, с каждым разом исчезали в момент контакта с тяжелым металлом лезвия. Но возвращались снова всякий раз, когда собирались в изначальную форму. Вокруг было слышно отраженное эхо его речей, громких и грохочущих, как пушечные выстрелы. Сияющее создание с белоснежными крыльями за спиной, с твердой уверенностью выбить все дурное из измученного раба, сотворило фимиам из пустоты.
Клубы дыма оседали в легких тяжелой горечью, задурманивая сознание еще сильнее. Погружаясь в иллюзорные фантазии навеянные против его воли, он чувствовал, как карающий меч пронзал его насквозь, разливая по внутренним органам бальзам, который очищал душу от недобрых мыслей. Слова демона забывались, отходя на задний план, а густой туман, окутавший все вокруг, начал приобретать очертания.
И узрел он поля пшеницы, сверкавших чистым золотом под лучами палящего Солнца. Летний ветерок обжигал лицо жарким зноем падающих даров небесного светила. Изможденное тело искало прохлады в столь жаркий час. Ведомый голосами, он, шатаясь, шел к лесополосе, что отделяла десятки подобных полей.
Люди добрые усадили странника на стул, напоили ледяной колодезной водой, от которой сводило зубы. Желанная прохлада текла по пересохшему горлу, даря временное облегчение.
Вскоре его пригласили в небольшое поселение и предоставили кров. Ему нашли дело по способностям, сделав частью небольшой, но уютной общины. Окружавшие его люди были добрыми и приветливыми. Звали в гости, предлагали помощь, не брезгуя при необходимости привлекать его к общественным работам.
И вот, казалось, ему удалось обрести столь желанный покой, что он совсем позабыл об иллюзорности мира, сотканного светлым созданием для наставления на путь истинный. И не более того.
Монах вдыхал свежий воздух свободы и наслаждался каждым мгновением изобильной и доброй жизни.
Но вскоре он начал улавливать едва различимые выражения недовольства местных жителей. Каждый день они требовали от него все больше и больше отдавать во благо и процветание общины, в которой он всего лишь гость. Их просьбы перестали быть таковыми, превращаясь в некое принуждение. Все же пелена благодати еще не успела спасть с его взора, и он продолжал, не жалея своих костей, отплачивать за доброту.
Шли месяцы, и он все больше превращался в истинного и незаменимого члена общества. Его хвалили все меньше, на что он все больше пытался собирать крупицы снисходительности, пресмыкаясь перед верными друзьями и соратниками.
Изолированное общество всегда было подвержено сильному влиянию духовной и потусторонней жизни. И уж так получилось, что после его появления люди начали болеть. Ничего серьезного. Легкое недомогание и ломота. Симптомы почти любой из существующих болезней. Стечение обстоятельств, а не рок судьбы или злой умысел странника привели к подобному исходу, происходящему периодически у всех групп людей.
Но кто поверит в случайность, если под рукой оказывается человек, якобы случайно появившийся в момент кризиса. Пусть даже несерьезного. Кто знал его раньше? Какие у него истинные намерения? Почему он странствовал один? «Мы совершили ошибку, пустив незнакомца». «Мы разгневали духов, не услышав их одобрения». Все что угодно приходит в головы людей из-за через чур прагматичного разума. Находя порой закономерности там, где их нет и не должно быть вовсе.
Косые взгляды все чаше проскакивали по его жизнерадостной физиономии, ставшей таковой от самообмана и веры в добро. Вскоре местный старейшина и знахарь в одном лице провел ритуал, дабы ублажить разгневанных богов. На центральной площади в виде небольшого круга с колодцем посередине собралась толпа людей. Они читали молитвы или заговоры, непонятные чужеземцу, и пускали по кругу чашу с горьким напитком. Вскоре в самый центр привели козу для жертвоприношения. Под всеобщее ликование одурманенной толпы знахарь заживо резал ни в чем не повинное животное, приговаривая про дары и прошение.
Монах не мог понять, что происходит и зачем они издеваются над бедным животным, но предчувствовал, что на ее месте может оказаться и он.
Ритуал по изгнанию хвори прошел успешно, и добрый люд разошелся по домам, ожидая чуда. Которого. О, чудо! Не произошло. И косые озлобленные взгляды снова устремились в сторону чужака. И хотя ему это казалось дикостью, он чувствовал всех и каждого в этом поселении. Ощущал каждой клеткой своего тела желание и искреннее стремление сохранить в целости и здравии общество, в котором они выросли, создали семью. И в котором отправятся в последней путь.
Они были готовы пойти на все и руководствовались полученными знаниями и практикой прошлых поколений, какими бы жестокими и наивными они ни были. И если кто посмеет пойти против них, даже член общины, то приговор будет быстр и неумолим.
В его голове воцарилась миролюбие, перемешанное со звериным инстинктом защиты стаи. Так же он ощущал свою чужеродность. Хоть ему было не по себе от этого, все же чувство единения целой группы людей внушало уважение. Он всеми силами пытался приблизиться к ним, слиться в единое целое и обрести нечто новое для него. Обрести то, чего ранее не когда не испытывал, оставаясь изгоем и отбросом внутри социальной группы в тысячи раз крупнее той, что приняла его и тут же отвергла.
Шло время, а болезнь только набирала обороты, сплотив исконных обитателей этих земель и еще больше отдалив от прокаженного, который принес хворь в их мирный обитель.
Вдруг ангел прервал его путешествие, бесцеремонно вырвав из пут сладкого сна, и принялся читать нотации. Повествуя о сплоченности, человечности и людях, мечтающих разрушить установившуюся идиллию, на которую сами не способны. Они приносят разруху и сеют хаос, дабы отразить внутренний мир на окружении, не желающем принимать их таковыми, какими они являются на самом деле.
Монах пытался возразить и поднять голову, чтобы оспорить столь невразумительные претензии в его сторону. Но голова его раз за разом рассыпалась на черепки под тяжестью холодного металла. Ангел же с высоко поднятой головой и словно заученной речью продолжал изрыгать праведные и, казалось, правильные речи, вливая чувства общности и единения в изгоя у своих ног.
– Каждый способен измениться. И даже такие выродки, как ты, порой меняют шкуру, обретя добродетель и понимание людских душ. В твоих силах измениться к лучшему, пустить луч света в царство мрака, царящего глубоко внутри. Страданиями и болью вымощен путь к искуплению. И только ты способен встать на истинный путь, ведущий в царство вечного покоя. Ты не в силах вспомнить пройденный путь, но это не оправдывает поступков, совершенных осознанно. Ничто не способно исправить былое, а шрамы прошлого на всю жизнь лягут тяжелым бременем на сердце, напоминая о себе всякий раз. Покайся, и придет мир в твое измученное тело.
Вокруг снова заструилась дымка сладкого аромата фимиама, и монах вновь почувствовал, будто он возносится вверх над своим дрожащим костлявым телом.
Ангел перенес его взбудораженный и наивный разум в следующее место, дабы еще более вразумить непокорного грешника добротой и искренностью рода людского, способного стать лучше и чище, приложив усилия и приняв в сердцах добродетель.
Перед ним распростерся бескрайний партер, где скоро развернется представление для единственного зрителя в длинной и грязной рубахе. Массивный бархатный занавес тяжело свисал со сцены. Не шелохнувшись.
Свет в зале погас, и занавес пришел в движение. Сцена осветилась ярким светом, и шоу началось. Это был немой спектакль, в котором актеры разыгрывали сцены будто из его прошлой жизни или той, что ему удалось выдумать, а возможно, исказить.
Две маленькие девочки гуляли по утопавшему в зелени парку, где кроме них не было и души. Они играли, смеялись, срывали цветы и плели венки друг для друга. Вокруг пели птицы и порхали бабочки. Теплый летний день не предвещал беды, а царившая благодать подпитывала игривое и беззаботное настроение двух сестер, не знавших горя за свой столь короткий срок жизни.
Вдруг из-за декораций появился взрослый мужчина лет сорока с приятной улыбкой и добродушным лицом. Он окликнул их, а затем приблизился, опустившись на колено. Он что–то им говорил и угощал конфетами. Его речи звучали убедительно, не вызывая и толику сомнения у двух невинных душ, что не знали похоти.
Мужчина уверил двух юных особ, что послан их родителями и что ему нужно как можно скорее доставить их домой. Тень сомнения и мимолетного страха промелькнула в голове одной из них – той, что казалась старше. Но тревога тут же рассеялась от принятых угощений.
Младшая же без доли сомнений схватила незнакомца за руку и пошла с ним в сторону темно-свинцовых туч, возвысившихся на горизонте. Предвещавших недоброе.
Занавес закрылся. Монах чувствовал напряжение и отвращение к происходившему. Он не мог понять, зачем ему показывают столь ужасные сцены, финал которых известен заранее. Но деваться было некуда, ведь шоу продолжается.
Занавес снова обнажил сцену, но в других декорациях и с теми же действующими лицами. Это были темные узкие переулки, через которые высокий сгорбленный мужчина в лохмотьях и с рогами на голове вел девочек, мертво вцепившись им в руки.
Их окутала паника и ужас, не позволяя проронить и слова, а тем более попытаться убежать прочь.
Из высокой арки на встречу им вышел мужчина, подозрительно всматриваясь в неожиданную картину и настороженно прижимаясь к стене. К человеку с девочками подоспели еще двое. Они переняли эстафету, вцепившись грязными ручищами в чистую одежду маленьких пленниц, и уже собрались уходить, как вдруг услышали голос заступника за спинами.
Ему было страшно. Он потел и трясся, как саженец на ветру. Но чувство жалости и справедливости взыграло в его венах, и он что-то кричал им и махал руками. Слов не было слышно, но монах понимал, что он делает и что повлечет за собой его поступок.
Один из похитителей схватил за руки обоих девчонок, пока оставшиеся двое медленно приближались к смельчаку, вынимая ножи из-за пазух.
В этот момент что-то перемкнуло в голове у единственного зрителя представления, и он почувствовал ярость. Настолько сильную и не подконтрольную человеку. Ярость, что отключает здравый смысл и эмоции, даруя бесконтрольное неистовство.
Руки и ноги сами принимают решения, молниеносно совершая омерзительные вещи, недоступные в обычном состоянии.
И вскоре нож, направленный в сторону невысокого мужчины, со скрежетом пронзает нижнюю часть челюсти нападающего, встав лезвием вертикально в горле ошарашенного похитителя. Кровь льется прямиком в глотку, проникая в легкие и вызывая отчаянные попытки глотнуть воздуха и откашляться. Он, словно рыба на берегу, пытается вдохнуть, но захлебывается собственной кровью.
Затем кара настигает и второго нападавшего в виде сильного удара кулаком в висок с последующим перехватом ножа из левой руки. Острие тут же приникает в нижнюю часть живота, медленно поднимаясь вверх и распарывая брюхо под истошные вопли нерасторопного злодея.
Заступник, будто одержимый, смотрит ему в глаза обезумевшим взглядом, наслаждаясь его агонией. Он просовывает руку внутрь и так же медленно, как разрезал брюхо мгновением ранее, вынимает кишки и бросает их на землю.
Его взор все это время не смещается и на миллиметр с лица обреченного, стараясь уловить последние признаки жизни в его выцветших и широко открытых глазах.
Затем он отшвыривает тело в сторону и со всей силы бросает нож в убегающего соучастника похищения. Острый клинок со свистом пролетает в нескольких сантиметрах от лица маленькой девочки и по самую рукоять вонзается в спину беглеца.
Меткий метатель ножей подходит к извивающемуся, как червь телу, хватает рукоять и начинает крутить ее из стороны в сторону, наслаждаясь каждым криком и стоном гнусного создания. Что звалось человеком.
В жутких муках он с трудом поворачивается на бок, стараясь остановить жертву, вдруг ставшую охотником. Слов не слышно, но понятно, что начался торг за жизнь. Жертва пытается откупиться и предлагает все, что у нее есть. Но у нападающего уже есть все, что ему нужно. У него есть страдания, боль и чувство собственного превосходства и власти над жертвой. А разве нужно еще что-то?
Методично вонзая нож в издыхающее тело до полного прекращения двигательной активности, он срезает несколько кусочков кожи в знак триумфа и победы. Затем делает то же самое с оставшимися двумя и после тут же меняется в лице и поведении.
Он начинает источать добро и заботу по отношению к двум глупым молодым особам. Он встает на колени и начинает их успокаивать. Говорит, что все будет в порядке, что им никто и ничто больше не угрожает.
В полном оцепенении и с мыслями о скорой и неизбежной участи они покорно следуют за ним в сторону ярко освещенного тоннеля.
Занавес снова закрывается, оставив монаха наедине с не на шутку разбушевавшимися чувствами. Что-то близкое и родное он почувствовал в этих двух девочках. И пусть поступок мужчины был через чур жестоким, он был единственно верный и необходимый. Не сделав такого шага, он был бы мертв. И кто знает, что случилось бы с двумя девочками, не встречавшими ранее таких подонков.
Его мучило чувство вины за содеянное и в тоже время чувство выполненного долга и правильность поступка придавали сил и желание жить.
Занавес снова открылся, обнажив новые декорации и новых действующих лиц. Родители со слезами обнимали и целовали двух беззаботных и глупых дурех, попавших в такую ситуацию. Вокруг снова пели птицы и падали согревающие лучи летнего солнца.
Затем сцена неожиданно пришла в движение, начав подниматься вверх. Под сценой, в пустом пространстве, окутанном паутиной, свернувшись в клубок лежал тот самый защитник двух невинных душ. Его мучит вина. Он истязает себя, не в силах забыть прошлое. Он иссох до костей и провонял собственными экскрементами. О нем забыли и оставили медленно умирать под гнетом бессилия и опустошения. Занавес опустился.
IV
То, что правильно, гуманно, можно истиной назвать,
 Но порой в угоду веры можно взять и переврать.
Ведь воистину нет звука, суть способного хранить,
Смысл, суть любого звука можно просто изменить.

И уверовал он свято в сущность истинных вещей,
Благочестие и гуманность – это стержень всех людей.
Человек прошел столетия, добродетель обретя,
Человек примерил маску социального зверья.

Верил он во всепрощение, в беспристрастный суд святой,
Верил в дар души бессмертной, уготованный покой.
Верил в место, что на небе рай любому принесет.
Да, вот только тело просит жить и быть самим собой.

Посреди ночи монах вскочил с каменного ложа в полной темноте. Руки потянулись за спичками, сметая с иконостаса свечи и подсвечники. Спичка озарила дрожавшим светом келью, разжигая свечи одну за другой .
Судорожно он схватил дневник и сжал его в руках, остатками сил всматриваясь в созданную им оболочку из лоскутов кожи, натянутую поверх основной обложки. Его губы тряслись, а может, он читал беззвучную молитву. По щекам текли скудные слезинки, с грохотом падая на предмет в руках. Длинными обрызганными ногтями он принялся сдирать суперобложку с дневника. Отрывая кусок за куском фрагменты кожи, отделяющиеся от полотна звуком рвущихся ниток он оголил ее истинную форму, узрев невероятное.
В его голове формировались мысли, складываясь друг на друга и рассыпаясь при каждом движении. Он был напуган и взбудоражен. Удручен и в то же время преисполнен радостью и надеждой. Ему хотелось плакать и смеяться, но сил не было, и он продолжал повторять рукописный текст, написанный кривым детским почерком на обратной стороне освобожденной от сшитой кожи обложки:
«Любимому папочке от его дочек: Надежды и Марии».
В благодарность за столь явный намек он сложил руки и воздал хвалу небесному созданию, подарившему лучик надежды и добра измученному и исстрадавшемуся разуму. Он возрадовался и забыл все тяготы, наслаждаясь мгновением.
В дальнем углу комнаты, под иконостасом, все это время материализуясь из пустоты, формировался силуэт сущности, что теперь звалась Варлоном. Будто масляными красками прорисовывались омерзительные черты низкого сгорбленного существа, жаждущего обрести плоть. Тонкие длинные руки, сложенные крест-накрест перед согнутыми коленями, превосходили длину туловища вместе с короткими кривыми ногами.
Кожа его, темно-зеленая и шершавая, покрытая толстой и редкой щетиной, лоснилась под скудными лучами свечи. Словно восковая фигура, она имела неестественный и неправдоподобный оттенок для живого создания. Его длинная вытянутая морда заканчивалась тонким носом, подобно хоботку выхухоля, усеянному шевелящимися вибриссами. Маленькие черные глаза выражали ненависть, ужас и отчаяние, присущее угнетенным и униженным. По бокам головы свисали длинные, оборванные по краям уши, завершая картину чудовища, чуждого этому миру.
Вскоре он застонал, подобно младенцу, покинувшему утробу матери и возгласившему о своем намерении жить, невзирая на страдания и тяготы, уготованные на его век. Он периодически неестественно дергался, вводя в ужас напуганного монаха.
Монах жалел, что дал ему имя. Но сделанного не вернешь, и теперь стоит лишь надеяться, что эта тварь не причинит ему вреда. А если и так. То справится ли он со столь тщедушным и мелким созданием?
Демон произнес несколько неразборчивых фраз, затем отхаркался желтой слизью и поднял взгляд на монаха, прижавшегося от ужаса к стене. Он словно смотрел ему в душу, выворачивая ее наизнанку и оскверняя своим присутствием. А после заговорил все таким же знакомым голосом. Таким же голосом, что и у навешавшего ангела. Таким же, как и у добровольного пленника святого места.
– Ты услышал мой голос из глубин обители мрака, океана мук и страданий. Открыл двери в свой мир, прогнивший и омерзительный. Но не жди от меня благодарности и преданности. Я не покорная зверушка и не собираюсь исполнять желания и волю спасителя, коим ты, наверное, себя возомнил. Ты сам возжелал понять свою сущность и предназначение. И я исполню твое желание, а затем ты последуешь за мной. Не потому, что я так хочу, а потому, что вы всегда следуете за мной. За запахом нектара, раскрепощения и свободы. Вы боитесь, но предвкушаете соблазны, лакая мои дары, подобно диким зверям. Вы все одинаковы, а я уникален и неповторим, за что поплатился неоднократно.
– Прошу, уходи. Я дал тебе то, что ты хотел. Во имя всего святого, покинь меня, не истязай и не заставляй страдать еще сильнее. Я и так настрадался, мне лишь нужно отмолить грехи и очистить душу. Прошу, сгинь и забери с собой всю скверну, что наполняет воздух подобно мороку.
Демон злорадно и тихонько захихикал, подымая над собой руки с длинными костлявыми пальцами.
– Отмолить! Очистить! Ха-ха-ха. Ты такой же наивный и глупый, как и все отребье из моего мира. Думаешь, можно удовлетворять свои темные потребности, а потом купить индульгенцию и заслужить прошения? Думаешь, можно творить зло, а потом раскаяться и омыть душу в священных водах, обретя невинность. Плевра души твоей порвана, а остатки сгнили в сырой земле.
А что, если я скажу тебе, что твои попытки тщетны и бессмысленны, а дальше только пустота. Твое тело сгниет вместе с поступками и памятью, переварившись в чреве хаоса, что вы зовете порядком. Ты боишься пустоты? Боишься жирной точки в истории своей жизни, что неумолимо появится после последнего издыхания? Ты мне не поверишь. Вы все твердите о бессмертии и продолжении. Хи-хи-хи. Безымянный автопром выпускает с конвейера миллионы автомобилей прямиком на свалку, где вскоре от них остается только ржавый корпус. А через время и корпус превращается в тлен, освобождая место следующему автомобилю.
– Я не знаю, зачем ты мне пытаешься донести свою ересь, и не верю в сказанное. Но скажу тебе сразу. Моей душой тебе не получится завладеть. Ангел, который явился мне перед тобой, показал мир из моих грез, дарованный каждому, кто искупит грехи и попросит об искуплении. Ты же, исчадие ада, пытаешься переубедить меня и пополнить армию проклятых в мире, из которого прибыл. Убирайся! Ты получил того, чего хотел.
– Нужна то мне твоя душа! – усмехнувшись, воскликнул демон. – Даже если бы она у вас была. Что мне с ней делать? Хи-хи-хи. Тебя же ангел навешал, верно? Неужто один из тех, кто пресмыкался предо мной, моля даровать частичку блаженства, которой лишены они по природе своей. Рассказывал тебе о праведности и чести, не досказывая истории и обрывая в финале. Так что таится за занавесом? Неужто истинная природа вещей, что так омерзительна вам.
Наверное, и про твое прошлое тоже упомянул? Например, об убийствах, совершенных осознанно, но естественно оправданных.
– Я не помню прошлой жизни, но знаю, что убил в целях защиты. Защиты невинных. Он дал мне откровение, и я почувствовал ярость направленную на защиту своих родных. Не могу гордиться этим, и убийство чуждо мне. Но иначе…
– Родных? – воскликнул демон из темного угла. – Кто тебе сказал, что у тебя вообще есть родные? Ты так решил или вспомнил? Откуда у такого выродка, как ты, родные, а тем более… Лоскуты кожи, что сшиты в обложку дневника. С кого ты содрал их? Может, с тех самых душегубов? А может, наоборот?
– Раз ко мне явился посланник небесный, значит, мне даровано прошение. Слова мои и мои действия возымели результат, и я был услышан и прощен. В моем сердце играли арфы и царил покой до того момента, как не явился ты, нечистый и прогнивающий во грехе.
– Какая ирония, что я явился к такому святоши. Словно крик души, молящий о запретных плодах, ты взывал меня из глубин, сам того не осознавая. Ты страдал, и дух мирской вышел к тебе олицетворением законов послушания и смирения. Он временно завладел твоим ослабшим рассудком, прочитав несколько проповедей, скрылся во мраке, из которого вышел я. Вышел и остался с тобой, дабы утолить жажду и отворить врата к истинной сущности природы вещей.
– Я более не желаю слушать эту чушь. Ты – демон, искуситель, посланный завладеть моей душой, очищенной от скверны голосом всепрощающим. Мне ненужны твои советы, а тем более те плоды, о которых ты все твердишь. Мне даровано прошение, а тебя, как знак верного пути, я буду игнорировать. Как ниспосланное свыше испытание веры и духа. А затем мне, как и всем мученикам, придет видение, что поставит точку в страданиях и станет знаком победы над похотью телесной и скверной мирской.
Монах отвернулся лицом к стене, тяжело вдыхая затхлый воздух, застывший в момент явления демона. Водя кончиками пальцев по неровной меловой поверхности, ему стало немного легче, а умолкнувший гость предоставил возможность для окутавшей дремоты перерасти в полноценный сон.
V
Но вскоре неугомонный искуситель снова продолжил свой монолог немного поникшим и томным голосом, будто в сожалении и в печали от воспоминаний рассказанной им истории.
– Я был рожден в глубинах мироздания не по воле собственной и желанию. Меня породили в мире, полном запретных желаний и страданий. Но, видимо, и этого было недостаточно. Среди сильных и злобных созданий пустоты я с самого начала своего существования выделялся низким ростом и хилой плотью.
Будучи тщедушным и пугливым, мне было не избежать нападок и унижений, преследующих меня все время. Все, что было в моих силах – прятаться среди бескрайних долин черного песка и камней, простирающихся бесконечно в даль. Место, где было негде укрыться и затаится. И я, как крыса рыл норы, создавая временные укрытия от ночных тварей, рыскающих в поисках самых слабых.
Иногда они доставали меня из под земли, терзали и рвали на части. Иногда проходили мимо, не замечая небольшие неровности земли. Затаившись в горячем, разъедающем кожу песке, я слушал их и старался познать врага. Узнать их слабые и сильные стороны, их желания и стремления. Но их волновала только охота.
Словно пираньи, они собирались в группы, где в жестоких играх определялась жертва. К нашему несчастью, особенно моему, мы не могли умереть и воскрешались, раз за разом становясь сильнее или умнее прежних себя.
И вот, после бесчисленных смертей и нескончаемой агонии я возродился, ощущая силу. Но не ту, что течет по мышцам и жилам, а ту, что слышится в тишине, легким дуновением ветерка прокрадываясь в самое сердце жертвы, зарождая сомнения, страхи и скрытые желания.
И я шептал им, незаметно сея в их озлобленном сознании истории из далеких и недоступных миров.
Вскоре все запретное становилось обыденным и привычным. То, что раньше считалось пошлостью и развратом, становилось приемлемым. То, что раньше нельзя было и произнести вслух, стало их частью.
Мой бальзам лился по прогнившим душам, смешиваясь в омерзительный, но такой манящий коктейль наслаждений. Они стекались со всех окрестностей и из далеких земель, чтобы внемлить и стереть грани запретного и недопустимого. Табу обрело новое значение и смысл, став частью их жизни, изменив привычный уклад вещей.
Они пили мой нектар, и с каждым глотком жажда усиливалась все сильнее. Жадность овладевала ими, и место паломничества превратилось в поле боя за обладание священной землей.
Кровь лилась, пропитывая песок и сочилась по моей коже, впитываясь в каждую пору хилого тела. Некоторые молили прекратить их истязания и избавить от порочного круга, на что я никогда не отказывал, ведь знал, что они непременно вернутся.
Алтарь из сшитых воедино сотен бессмертных тварей стал знаком моей победы и бескрайнего могущества, коим я стал обладать. Каждому вновь прибывшему я давал столько, сколько он мог испить, а затем, подсадив на крючок, порция уменьшалась, возбуждая желания. И они, как голодные звери, накидывались друг на друга, орошая кровью и внутренностями место моего поклонения.
Так продолжалось тысячи и тысячи лет. Удовольствие и боль. Страдания и эйфория. Ненависть и вожделение наполняли их сосуды душ, изливаясь желчью и лимфой, питающей мои разросшиеся корни.
Но рано или поздно даже к недалеким умам приходит понимание неправильности происходящего. Не потому, что они осознали свои поступки, а потому, что они обожрались и их тошнит.
Некоторые же вновь вернули истинное значение слову «табу» и стали искать источник зла, что открывал и изливал их естество наружу, оголяя и освещая каждый уголок потаенных желаний. Клыками и когтями они рыли землю, пока не добрались до меня и не выдернули, как старый корень. Их ярости не было предела, так же, как и моим страданиям.
Затем, насладившись муками, они решили избавиться от меня, дабы не поддаваться на искушение в будущем и не повторять своих ошибок.
Они отнесли мое тело к горе на окраине мира и швырнули что есть сил в кроваво-красное небо.
Оказавшись в мире, чуждом мне и непонятном, я действовал по отлаженной схеме, выворачивая наизнанку сущности созданий, коим посчастливилось оказаться поблизости. У них было намного больше рычагов воздействия, а их хрупкие тела изнемогали от экстаза и боли, что я им даровал. Ко мне тянулись и умоляли дать хотя бы глоток священного нектара, который изливался из моих уст в их податливые уши.
Я пил их горькие страдания и телесные соки, наделявшие меня силой и жизнью. Но этого было недостаточно. Мое тело слабело и растворялось в пустоте. Со временем возвращая меня обратно к истокам, где мне уже не было места.
На вершине холодной горы, среди снегов и промозглого ветра, я тихо шептал, взывая к людям, страждущим и изнемогающим без меня. Находясь при смерти, мне всегда удавалось отыскать такие заблудшие и униженные жизнью души, дабы вновь вернуться в высший для меня мир. В мир, где меня ценят и преподносят подношения. В мир, где я – олицетворение всего самого темного и недопустимого, но такого желанного.
Каждый раз мне давали новые имена и титулы, в коих я не видел никакого проку и смысла. Каждый раз мне ваяли новые статуи и лики. Но никогда не показывали мою истинную суть. Ту, что скрывается в вас.
Я лишь механизм извлечения. Таблетка, способная даровать чувства, затаившиеся в глубинах подсознания. И вы пользовались мною и наслаждались, не чувствуя меры. Ваша жадность и похоть пересиливала здравый смысл и вы утопали в своих желаниях, жадно глотая и обжираясь дарами небесными.
Ваши жалкие отговорки меня всегда забавляли. Вы оправдываете жажду крови чувством справедливости и гуманности. Вы убиваете и насилуете во славу того, кто, по вашему же мнению, является оплотом добродетели. Вы упиваетесь дурманящими средствами, обвиняя в их смертях кого угодно, кроме своего желания их принимать.
Вы порождаете меня снова и снова, обвиняя во всех грехах демона соблазнителя, который так бесцеремонно заставляет вас получать удовольствие и перешагивать нормы приемлемого и запретного.
Знал бы ты, монах, о своей ничтожности и нелепости, то не стал бы так упорно взывать ко мне. Знал бы ты, что вы – низшие создания, что не имеют души и не попадете ни в ад, ни в рай. Стал бы ты причащаться и замаливать грехи? Стал бы ты так истошно просить перечеркнуть прошлые поступки, чувствуя неизбежное?
Нет! Вы бы употребляли все, что можно, и совокуплялись без разбора, пока не иссохли от изнеможения. Или ты думаешь, что именно ты такой особенный? Думаешь, что отличаешься от таких же кусков гниющего мяса?
Монах лежал тихо прижавшись к холодной стене, и в полудреме тихой ночи старался уснуть под сказки незваного гостя. Демон же, разъяренный от столь дерзкого пренебрежения его откровением, скрипел зубами и со всей силы сжимал кулаки. А затем надумал недоброе.
VI

Демон же твердил упорно о бессмыслице мирской,
Уверял, что после смерти есть лишь вечность с пустотой.
И, блаженно искушая, предлагал дары судьбы,
Что с рождения и до смерти нам вселенной даны.

Он показывал картины, тысяч жизненных путей,
И конвейер поколений, что работал каждый день.
 Но в конце лишь лик бесцветный красовался на плите,
Там, где место было титрам, в миг вернулось все к земле.
 
Колесо Сансары крутит цикл замкнутых смертей,
Благочестие и вера отрешает от страстей.
Вскоре день придет заветный, час, дарованный судьбой,
Плоть сгноить во славу духа, обрекая на покой.

Демон, таившийся в полумраке тусклого света свечей, поднял на монаха измученный и озлобленный взгляд, осторожно подползая к его ложу. Затем он прыгнул и воссел над ним, обхватив холодными пальцами голову. Его длинный нос уткнулся в подушку, а губы шептали неразличимые слова.
Под невыносимой тяжестью хрупкого с виду создания монах свернулся в клубок, покрылся мурашками и задрожал. Его грязная кожа, покрытая слоем извести и пыли, пропитала плотную рубаху сочившимся потом. Разум погружался в пелену, а слова звучали громко и отчетливо.
Демон не хотел причинять ему вреда. Он хотел показать то, что раньше было незримо для его рассудка, погрязшего в самообмане и нежелании внемлить правде. Ведь правда не всегда приносит облегчение. Она чаще заставляет страдать, и так, измученный и немощный мозг – венца творения мироздания.
Затем боль прекратилась, а страх сместился на задний план и, не ощущаясь вполне, будто частично касаясь его разума. И он растворился в густом и непроглядном тумане вечности.
Монах чувствовал, как покидает тело и сливается со всем живым, что дышит и чувствует. Он ощущал присутствие всех, являясь частью нечто большего, чем его тщедушный сосуд временного обители. Его было так много и в то же время так мало в этом мире, представляемом теперь крохотной точкой, парящей среди бескрайней черной пустоты.
Затем перед ним предстал колизей, заполненный десятками тысяч людей. И каждого он ощущал как неотъемлемую часть себя.
Постройка из камня и бетона возвышалась на сотни метров в высоту. Его круглая форма распростерлась на сотни метров в ширину, образуя посередине небольшую арену для представлений.
Вокруг арены на ступенчатых возвышениях не было ни одного свободного места. И даже проходы были заполнены людьми, не жалевшими своих ног. Простаивая днями и ночами в ожидании еды и зрелищ.
Они ликовали и радовались своему короткому мигу, который даровал им правитель, восседающий на небольшом балконе прямо над ареной. Это не было для них редким событием. Представления продолжались вечно, и порой успевали наскучить, не успев закончиться.
В перерывах люди в толпе вели диалоги, размышляя над вечным и бесконечным. Над превосходством человеческого разума. О сущности вещей. О норме морали и том великом, что превратило животное в столь исключительное создание. Их представление мира не ограничивалось стенами колизея, а обхватывало все аспекты и уголки мира.
Их добродетель сочился из уст сладостными речами сострадания и гуманности. Ведь мир един, и все мы, земляне: от маленькой букашки до величественного кита, царя морей.
Добрый и праведный люд исходил жалостью к порабощенным народам и желал мира во всем мире. В то время как на арене сражались насмерть рабы и прокаженные им на потеху. Вымирающие виды животных порой появлялись на небольшой круглой площадке, дабы навсегда сгинуть во славу величественного и поистине грандиозного зрелища. Реки крови пропитали песок полога арены, став черным ковром для бесконечных жертв и измученных жизнью скитальцев, забредших волей случая и желания прославиться.
Блаженная толпа пировала под звонкий гул, заглушая истошные крики, доносившиеся снизу. Они неистово поглощали принесенные яства, переполняя свои внутренности и изрыгая содержимое наружу. Но не останавливались на этом, продолжая получать нескончаемое удовольствие от неиссякаемой и бесплатной еды.
Они ели и испражнялись под себя, не желая отлучаться и на минуту из этого прекрасного и благодатного места.
Были и те, кто видел во всем этом дикость и бесчеловечность. С зашитыми ртами, стоя на небольших балконах, они хотели донести до окружающих о творившемся безумии. За что в них кидали овощи, кувшины и камни. А иногда сбрасывали вниз, называя предателями и отступниками от правил установленной системы. Непоколебимой и правильной в сущности вещей своих.
Их мягкие тела разрывали дикие звери и протыкали копьями гладиаторы. Некоторые, оставшиеся наверху, рвали нити с губ, меняли строгие одеяния на просторные белоснежные туники и растворялись в толпе, дабы больше никогда не вернуться на прежнее место. Ведь идти против толпы бессмысленно и опасно.
В это время по ту сторону стен колизея происходила диаметрально противоположная картина. Люди жили за пределами стен в нищете, голоде и болезни. Они считались вторым сортом, недостойным пировать с остальными. Смрад и грязь составляли основу этого места, где начинкой были прокаженные и одичавшие представители человечества.
Они голодали и просили милостыню у таких же отбросов судьбы, надеясь на помощь и сочувствие. Они ждали у закрытых ворот колизея окончания представления в надежде собрать крошки, выпавшие из столь великого пиршества.
Но оно и не думало заканчиваться. Как и их надежды на сострадание и сочувствие со стороны представителей высшего общества.
Жизнь «застенного» народа была невыносимой и скоротечной. Но они продолжали размножаться, как тараканы, веря, что большая семья облегчит общую судьбу, становившуюся только еще более суровой с каждым плодом, покидавшим чрево.
Их это не останавливало, и они продолжали и продолжали плодиться, сея зерна будущих надежд или отчаянных попыток облегчить свои муки. В преклонном возрасте.
Монаху были отвратительны и в то же время близки эти чувства. Он словно впитывал и проецировал их внутри себя. Творившееся безумие не казалось таковым, отражаясь зеркально на внутреннем мире точно такого же отброса, коим он являлся в прошлой жизни. И коим мучеником он теперь является или считает себя таковым.
Ему были не чужды чувства людей как на арене, местах для зрителей, так и за пределами колизея. Он впитывал и постигал, стараясь найти нечто светлое и правильное в картине, данной демоном. Но находил лишь себя. Истинного и повторяемого во множестве.
Вскоре среди обездоленных и угнетенных рождался их волеизъявитель. Тот, который способен собрать разрозненное отребье и воодушевить словами пророка и мессии, надеждами и мечтами о лучшем и светлом.
Они поднимались с земли и шли за ним, ведомые не его пламенными речами и желанными обещаниями. Они шли за своими интересами и своей похотью, которую хотелось излить наружу и заразить всех, кто окажется рядом.
Наполненные уверенностью и чувством истинной справедливости, толпа людей ломала ворота и нескончаемыми потоками вливалась внутрь, вырезая всех, кто попадался под праведную руку. Они свергали правителя, останавливали представление и отпускали невинных зверей и рабов.
Под новым правителем и его свежим взглядом менялся порядок, но не суть вещей. Вскоре представление возобновлялось, но в новых декорациях и с новыми правилами, отличавшимися от старых настолько, насколько отличается вкус лимона от вкуса лайма. Все становилось более народным и гуманным относительно прежних законов и порядков, установленных свергнутыми тиранами.
А за стенами колизея вновь росла толпа угнетенных и прокаженных. Она собиралась, влекомая запахом свежей выпечки и крови со стороны неприступных врат, ограждавших их от места порока и лицемерия. До поры до времени.
Монаху стало плохо. Его будто разрывало изнутри. Мысли путались и формировались в нечто похожее на тоннель, ведущий на небеса. Но мысли – это всего лишь психический процесс, навеянный эмоциональным фоном. И то, что порой кажется нам величественным и непостижимым, оказывается куда прозаичнее и банальнее, чем является на самом деле.
VII
Монах проснулся в просторной комнате на двуспальной кровати со старым, потрепанным, но чистым постельным бельем.
Его голова раскалывалась от боли, а тело изнемогало от ломоты. Тремор завладел всеми конечностями, превращая потуги подняться в попытки удержать равновесие.
На нем была одета рваная синяя футболка и спортивное трико. Одежда пропиталась потом. Кожа его побелела и покрылась едва различимыми коростами. Губы иссохли и покрылись белой коркой.
На прикроватной тумбочке стоял флакон с остатками темно-желтой жидкости, а рядом лежала инструкция, написанная кривым почерком. На рваном клочке бумаги находилось несколько неразборчивых строк, которые он не смог прочесть из-за головокружения и пелены перед глазами. Состояние сравнимо с троекратным похмельем, не позволило ему встать. И все, что ему оставалось – это понять или вспомнить, где он находиться и был ли он здесь раньше.
Он находился в помещении с бревенчатыми стенами, с тремя дверьми. Одна из которых являлась входной, судя по вешалке, с несколькими куртками, висевшими на ней. Кроме кровати и тумбочки, он разглядел шкаф и стол, прямо под единственным окошком, завешенным тюлем.
За окном удалось рассмотреть часть забора, дерево с опавшей листвой и снежное покрывало, уходящее за горизонт.
Он внимательно всматривался в интерьер, пытаясь осознать, что случилось на самом деле. Попал ли он сюда по воле демона? Или все это эму почудилось после выпитой жидкости?
Он поднял клочок бумаги возле испитого флакона, сфокусировал размывающеюся картину и прочел надпись написанную явно не его рукой. Но ответа на ней не было. Лишь предостережение, что память не вернуть, и что после употребления лучше найти мягкое место и прилечь, дабы не нанести себе травм после потери сознания.
Значит, это был только сон? Но тогда зачем ему понадобилось пить это зелье? Неужели демон был прав насчет него и он всего лишь обычный душегуб, который решился на забвение из-за проснувшейся совести? Но как бы он ни старался вспомнить прошедшее, память уже была безвозвратно очищена, а совесть холодная и уравновешенная.
Вокруг царила тишина и покой. Пугающая тишина, что отражалась эхом в его пустом сознании при каждом вдохе и скрипе кровати.
В какой-то момент он понял, что не желает больше вспоминать то, что так отчаянно пытался забыть, испив зелье, стершее воспоминание. Он откинулся на подушку, погружаясь в фантазии, и не заметил, как уснул.
Проснувшись посреди ночи от чувства жажды, он в полной темноте поднялся с кровати, ощущая остатки дрожи, не желавшей покидать его тело. На прикроватной тумбочке стоял светильник, который ему с трудом удалось нащупать и включить. Комнату наполнил теплый и уютный свет, позволив разглядеть проход в коридор.
По пути он прошел несколько комнат, наполненных пустотой, и оказался на маленькой, но уютной кухне. Метров шести площади.
Жадно глотая воду, он чувствовал, как его наполняет свежесть и прохлада чистой и ледяной влаги. С каждым глотком ему становилось все легче, а сильная дрожь сменилась на легкое недомогание. Неприятное, но терпимое.
В холодильнике он нашел несколько таблеток обезболивающего и жаропонижающего, а также кусок колбасы. Он не имел понятия, какое сегодня число, поэтому срок годности ему ни о чем не говорил. Зато заговорил его желудок. Тяжелым урчанием напомнив о своем существовании. Черствый хлеб и вроде свежая колбаса утолили его голод и облегчили симптомы похмелья. Его разум прояснился, а зрение вернулось в прежнее состояние. Пелена спала перед ним, и он смог более детально разглядеть обстановку, в которой очутился. Не понятно как.
Это был старый, но ухоженный бревенчатый дом. По количеству мебели и предметов интерьера складывалось впечатление, что отсюда недавно съехали, не успев забрать все. Внутри было довольно тепло, работало газовое отопление. А вокруг слышался низкий шум отопительного котла.
В небольшом окошке, завешанном по бокам темно-зелеными шторами, различались отдаленные огоньки редких домов. Уличное освещение отсутствовало, и улицы заливал яркий свет луны. Звездное небо и редкие снежинки успокаивали его и умиротворяли, сделав пережитый опыт страшным сном и побочным эффектом от столь замечательного лекарства, принесшего покой.
Ему не хотелось думать ни о чем. Он всматривался в звездное небо и считал парившие в воздухе снежные узоры, неохотно падавшие вниз. Все забылось и прошло. Все, что когда-то причиняло ему боль и страдание, ушло, оставив небольшой след паршивым самочувствием. Но это мелочи по сравнению с обретенным умиротворением. Он сидел на деревянном стуле и всматривался в даль. В его голове не было мыслей и желаний. Он не о чем не думал, бесцельно вглядываясь вдаль.
Спустя несколько часов начало светать, и над снежной долиной пробивался рдяный рассвет. И хоть дарованная благодать ему приносила только положительные эмоции, все же мысли о том, где он находится и не ищут ли его, тревожили.
Нужно было выяснить, не оставил ли он перед забвением хоть какие-нибудь зацепки для будущего себя. Ведь если это так, то что ему остается делать дальше? Куда идти и чем заниматься.
Поднявшись с уютного места, он вернулся в комнату, где проснулся впервые, и обратил внимание на массивный стол перед окном. На нем лежал пистолет Макарова, а рядом с ним дневник в черном переплете. Точно такой же дневник, что был с ним во сне. Тот, в который он писал строки своей новой жизни.
В надежде, что внутри открытого на середине дневника удастся найти ответы, он приблизился и встал над столом. Обхватив рукоятку пистолета и покрутив его возле лица, он грациозно и почти на автомате вынул полную обойму, передернул затвор и положил обратно на стол. Его удивили навыки, о которых он не подозревал. Ведь в памяти не было воспоминаний об использовании им оружия ранее.
Затем его взгляд сместился на дневник и в голову ударил фрагмент из сна. Он лихорадочно перевернул страницы, но на обратной стороне переплета не было не единой надписи. Он прочитал первую страницу, но ничего важного не обнаружил. Выдохнув с облегчением, его пальцы принялись переворачивать страницы с рукописным текстом. В них не было столь желанной ему информации, а лишь имена и адреса. Под каждым именем была написана заметка о месте работы человека, его привычках и стандартных маршрутах движения. А также шести – или семизначная цифра.
После последней заполненной страницы различалась узкая полоска оборванной бумаги с неровными краями.
Закончив изучать дневник, он наклонился под стол и достал из мусорного ведра кусок скомканной страницы. В надежде, что она прояснит ситуацию, он аккуратно развернул ее и прочитал. На ней неровным почерком, со слегка приподнятыми над полосами буквами были написаны три женских имени: Алла Нефедова, Надежда Нефедова и Мария Нефедова. Цифры, расположенные напротив каждого имени, свидетельствовали, видимо, о возрасте их обладательниц: тридцать девять, шесть и девять. Ниже запись о том, когда они бывают дома, а также сумма награды за выполненную работу.
За окном посыпал крупный снег, ровно падая вниз, не шелохнувшись. Небо заволокло темными тучами, и видимость упала до нескольких метров. Трясущимися руками он отодвинул занавески и замер со слезами на щеках, всматриваясь в белую пелену, отраженную пеленой его памяти.
Где-то вдали послышался звон колокола и хриплый голос демона, затаившегося в глубине и не намеревавшегося покидать его уединенный обитель, сшитую из тревожного покоя и гнетущего умиротворения.

Выстланный страданьем полог направляет не к нему,
Он ведет лишь в царство боли, культу духа и мольбы.
Умоляя о пощаде, ускользает дар из рук,
Тот, который нам дарован. Но даров там, не тут?

Груз весов склонился на бок, осознал он свою роль,
Сделав шаг в пучину бездны тихо слился с пустотой.
Отвергая культ духовный к культу плоти он примкнул,
Бросив тщетные потуги, изначальный вид вернул.

Маски, что скрывают личность, раскрывают нашу роль,
А под ними та же сущность, данность ставшая такой.
Искушения не снаружи, а исходят изнутри,
Души, принявшие скверну не получится спасти.

Искупления – потуги лицемерного вранья,
Чтобы снова пачкать руки свято веря лишь в себя.
Нет надежд на перемены, скорбь по ним живет в сердцах,
Есть лишь копии системы, что внушают только страх. 

С троп проложенных судьбою нам на шаг не отойти,
Сущность, что таится в теле, невозможно извести.
Можно лишь вернуть истоки: шерстью, злобой обрасти,
И оскалившись зверюгой, лик предтечи обрести.