Сон, луна и эстет

Сон, луна и эстет

Мыслей, несмотря на утреннее плодотворное время, не было никаких, а если какая-то худосочненькая и пробивалась, то через мгновение пьяненьким отравленным тараканом, лапками едва шевеля, в ближайшую щель улепетывала.
Долго спать, поздно встать — день загубить. Всю жизнь долго спать, поздно вставать — вывод был очевиден, но столь неприятен, что я решил с ним не спешить, а еще пару минут покемарить.
Воспользовавшись этим, мысль отлетела, и на ее место запрыгнул легкий, в отличие от мысли, нагло, позорно сбежавшей, нежно обволакивающий даже не сон, скорее дремота.
Явилась она поздно утром, после долгой тяжелой ночи с многими часами бессонницы, в апофеозе которой мы с ним, которого я долго желал тяжело, но не дождался, среди шумного города очутились в какой-то бетонной выгородке. И там через сорок лет ожидания я спустил с него штаны и трусы и жарко добился того, чего наяву не было никогда. 
Время, до этого мчавшееся вперед и пятившееся назад, остановилось и колыхалось в стороны, с трудом удерживаясь на месте, чтоб не упасть. Раскачиваясь, колышась, оно разрывалось, то и дело в стороны его кусочки, словно огрызки чего-то не твердого, разлетались.
Если, наконец, что не могло произойти никогда, вдруг случилось, для чего же мне жить? Так думалось мне, обычно сны забывающему и вовсе от них не зависимому.
Эта мысль была похлеще той, то ли отогнанной, то ли по собственному почину сбежавшей. С ней надо было расправиться способом радикальным — встать и в дневной суете закопать, чтобы ничего не торчало. С такими мыслями жить невозможно, что оправдывает любой радикализм.
И я с нею справился. Понятно, на время. Совершенно искоренить подобные мысли никак невозможно. Прогнать ее мне помог сон, из которого запомнилось только одно: он мне отдался, я его взял, грубей сказать, поимел. Как, что, каким образом, при каких обстоятельствах — сон об этом умалчивал, или я детали сновидения позабыл. Никаких подробностей — словно цензуру прошел, которая его до бетонной коробки в голом виде обрезала, напомнив мне тот единственный случай.
Мы то ли дружили, то ли приятельствовали, будучи однокурсниками. Он года на два младше меня, немного ниже и по-спортсменски туго сбитый в единую меня влекущую плоть. Иногда после лекций на полчасика забегали выпить вина бог знает какого. Он, прыткий пацан, гимнаст, всегда успевал протянуть деньги официанту быстрее меня.
Однажды решили поплавать на лодке. Поплавали. Искупались. Зашли в кусты переодеться. Сняли. У меня стоит. У него — крошечный, сморщенный, как положено после долгого пребыванья в воде. Я испугался: намеренья мои были обозначены слишком грубо и зримо. Он сделал вид, что не заметил.
Время рассыпалось — фразы не сцеплялись друг с другом, слова судорожно хватались одно за другое. И не было ни единого, которое помогло бы представить, каким был его орган заветный. Может этого органа во сне у него вовсе и не было? Знаете, как иногда стеснительные художники голых мужчин и пацанов зрителю предъявляют.
Вчерашний помню прекрасно. Не длинный, но полновесный, ужасно твердый, а яйца маленькие, не слишком обвисшие. В объеме пацана было, может быть, чуть многовато, в высоту — капельку маловато, но норма — это дело Прокруста, который участия в нашем сношении не принимал.
Невеликого роста, как мой друг-приятель из далекого далека и из близко-ближайшего сна, но, в отличие от него узкого, широкий, налитой, полный плотью, будто при сотворении хлопнули глины больше, чем надо, и потом долго утрамбовывали, вероятно, шлепками, особенно звонкими по тугой попе его волосатой.
И мне хотелось пацана прежде всего по крутой налитой плотью попе пошлепать, чего делать было нельзя. Условия совокупления были у нас, как принято говорить, экстремальные. От нормальных он наотрез отказался, вот и пришлось в каком-то парковом закутке молодость вспоминать.
Бесстыжая луна была тут как тут. Больно до голых друг друга любящих тел мужских и пацанских охоча. Нет, это была не дохлая футуристическая луна, а вполне полнокровно-желтый вуайерист.
Спустив штаны донизу и трусы до колен, мы долго один другого тщательно, несмотря на экстрим, познавали, кончив и вытершись, распрощались, довольные и, понятно, усталые, не перекинувшись даже двумя словами — все были произнесены, когда предстоящий процесс слияния в почти единую плоть обсуждали — не договорившись о встрече и телефонами не обменявшись.
Процесс и правда был очень удачным, насыщенным многочисленными удовольствиями, которыми опытные совокупляющиеся стороны друг друга одаривали. А то, чего в нем недоставало, душевной, скажем так, глубины, компенсировал сон. Так скажет любой психолог, если придет охота за деньги чужому довериться.
Встретились, слились, чтобы слить, что вовсе не мало, выпустить долго ли, коротко дремавшего джина в пышущем жаром желания междуножии.
А накануне, перед пацаном экстремальным я начал писать рассказик, героем которого пожелал иметь не слишком привычно-обычного. Начинался он так.
В некотором царстве, некоем государстве, словом, неважно, где, важно кто, проживал некий мэтр, подлинный мэтр, настоящий, и все, хоть сколько имеющие отношение к нашему короткому повествованию, это признавали совершенно и безусловно, не задавая вопросов.
В дальнейшем мы это короткое точеное, словно шахматный король, слово применять будем редко, местоимением обходясь или формой безличной, но помня твердо и непременно: речь о мэтре, просьба не забывать.
На стене его обиталища огромное фото: флорентийский Давид, но не мраморный Микеланджело с гроздью небольшой аккуратной, а бронзовый — Донателло с острой мальчишеской писькой, эталон приходящему пацанью, предмет хозяйского поклонения, восхищения, подражания — далее все и везде вплоть до прекрасной Италии и Греции баснословной с их вольными пацанскими нравами.
Одет был всегда, как говорится, с иголочки. Был безукоризнен во всем, не только в одежде, но и в питье, еде, обхождении и в том главном, ради чего достойных его обходительного внимания молодых людей приятной не толстой наружности приглашал, а те с радостным предвкушением, за честь почитая, приглашение принимали.
Некоторые за эту честь со своей девственной готовы были расстаться.
И такое случалось. Представляете?! Зацените!
Как он находил, как его находили, как сходились без суеты и мороки — загадка, тайна не только для автора, но и для них самих. Само собой получилось, ответят, если спросить, чего делать никто не намерен.
Бритых лобков и подмышек, чем многие соискатели его курса эстетики, бывало, грешили, он не терпел совершенно. Самую великолепную для его ласк модель отсылал — пока не отрастет.
Представляете всю жестокость? Голый юноша к уроку совершенно готов, нервничает, потея, твердая пися дрожит, словно осенний желтый лист на ветру, розовая залупа краснеет, как лист канадского клена, даже белесая капля на кончике появилась — и нате, приехали!
Варварство, даже садизм. Но ничего не поделаешь. Мэтр!
Прежде чем приступить к ритуальному обнажению, он саморучно полностью раздевался, последними стаскивая трусы, из которого чертиком выскакивал его меч, короткий и чуть кривоватый.
Никто, как он, не был способен так изысканно эстетски, смакуя, неторопливо, без единого лишнего движения, раздеть, хочется написать, свою жертву, но его партнеры ощущали себя под его руками скорее божествами, чем жертвами.
Ласковым голосом приговаривал, сейчас носочки с мальчика снимем, останутся только трусики, а они уже вздулись, ждут не дождутся с мальчика соскользнуть.
Одно движение — и трусики соскальзывали, голое тело с розовенькой залупой предоставляя изысканным ласкам.
То, что дальше происходило, иначе как священнодействием трудно назвать. Себя касаться не позволял. Зато так пацана пальцевал, словами так заводил, что тот со сдавленным рыком кончал, все вокруг себя убеляя.
После этого мэтр, как музыкант, разминал пальцами воздух, насыщенный, как он говаривал несколько пошловато, парами любви.
У него дурака не валяли, у него эстетствовали как умели, точней, как он научил.
Очень высоко ценил вздохи и всхлипы заласканного до экстаза, после которого, десницу воздев, патетически восклицал: «Я тебе маленькую смерть подарил!»
Эстет, что с него взять.
Это эстетство надо будет из деталей слепить. Музыку не забыть. Классика. От пацана к пацану и от раза до раза не повторялась. Ритм полового сношения определяла. Знай наших!
И штрихи биографии. Из грязи в князи эстеты не получаются. Будет над чем голову поломать. Но на то она и голова, чтобы ломать.
В ином измерении, в котором не слишком охотно, вынужденно существовал, был этот сексуальный эстет человеком, обреченным шутить, то есть поставщиком юмористических монологов, реприз и прочего не слишком затейливого шутовства, оплачиваемого очень даже неплохо.
Здесь текст с ремарками на завтрашнее продолжение обрывался.
Пока решил отправиться на охоту, которая закончилась пацаном, после которого была длинная тяжелая ночь с утренним ретро-сном и разными мыслями, которые пока прогнать удалось.
Только чур! Как бы не воротились!