Отчёт

Ефиму Прядкину не спалось. Нет, сначала с десяти и до трёх как раз таки спалось, но после малой нужды, случившейся часа в три ночи, уже не спалось. В голову лезли мысли. Не то чтобы великие или какие теории переустройства мира — нет, всё было прозаичней. В голову Прядкина упорно, не давая уснуть, лез его начальник Помазков Юрий Фёдорович, да не просто лез, а подло издевался. Мало того, что он требовал в три часа ночи отчёт, так и совсем обнаглев заставлял писать объяснительную по факту непредоставления отчёта — что было уже абсолютно возмутительно.

Прядкин вздыхал, ворочался, пытался отогнать тень начальника — но всё впустую. Только он думал, что начальник исчез, освободив мозг от своего образа, как сразу же перед глазами опять возникала недовольная физиономия Помазкова. Спасения не было, и Прядкин, устав бороться, встал с кровати и заковылял на кухню. Открыл холодильник, достал пакет с кефиром.

Ефим Прядкин обречённо вздохнул, глядя на пакет в руке. Холодный, скользкий, он почему-то напомнил ему взгляд Помазкова — такой же неприятный и липкий. Прядкин отпил прямо из горлышка, поморщился: кефир был кислее обычного — или это просто был вкус бессонной ночи. Полная кислятина.

Он присел на табуретку, обхватив ладонями холодный пакет. Кухонные часы показывали 3:47. Где-то за стеной мерно тикал будильник соседа, который хотелось разбить. Но в голове Прядкина опять зашевелился начальник и зазвучал его противный гнусавый голос: «Ну что, Ефим Семёныч, где отчёт? Я жду, я не железный, у меня тоже нервы!»

— Да пошёл ты, Юрий Фёдорович, — прошептал Прядкин в темноту кухни, и от этого стало чуть легче. Немного, самую малость, будто он выпустил из себя злого духа.

Прядкин допил кефир, бросил пустой пакет в мусорное ведро и, чувствуя, что сон окончательно и бесповоротно сбежал, решил заварить чай. Резонно полагая, что чай — не кефир, а горячее — не холодное.

Пока грелся чайник, Прядкин механически достал телефон, пролистал рабочую переписку — там, как назло, висело непрочитанное сообщение от того же Помазкова, отправленное ещё вчера вечером: «Завтра с утра жду!»

— Завтра уже сегодня, — хмыкнул Прядкин, глядя на экран.

Он поставил кружку на стол, сел напротив окна, за которым чернело ночное отстранённое небо с редкими тусклыми звёздами, и вдруг подумал: а ведь если бы он прямо сейчас сел и написал этот чёртов отчёт, то, возможно, ему бы окончательно полегчало. Всё как есть. И совесть чиста, и Помазков отстал бы на время, пока сообразит, что что-то не сходится. Но делать это в четыре утра, когда всё тело требует сна, а мозг занят только одной мыслью — как бы поскорее прогнать начальника из головы, — было выше его сил.

А что, если, — промелькнуло в голове у Прядкина, — что, если я завтра с утра пойду не к Помазкову, а к Горохову? Прямо к Горохову и скажу ему, что Помазков специально срывает предоставление отчёта, заставляя писать несоответствующие действительности данные. Так сказать, заставляет фальсифицировать отчёт, чтобы получить премию. Отчёт есть — премия есть; нет отчёта — премии нет.

Горохов знает это не хуже него — он и сам выбился в руководство, предоставляя липовые отчёты. Он-то понимает, что в отчётах главное: ни цифирки, ни буковки, а подпись. Цифирки должны быть выше, и чем выше, тем лучше. «Больше на десять процентов» вообще звучит прекрасно.

Прядкин замер с кружкой у губ. Мысль была настолько дерзкой, настолько сладкой, что он даже перестал чувствовать вкус чая. Поставил кружку на стол и уставился в одну точку на обоях, где выцветший цветочек по форме напоминал лысину Горохова.

— А что? — прошептал он в темноту. — А что, если?

Горохов — это не чета Помазкову. Горохов — это уровень. Это кабинет с кожаным креслом и табличкой. Горохов смотрит сквозь людей, как сквозь стекло, но если ему подкинуть правильную мысль — схватится за неё, как утопающий за соломинку. Потому что Горохов сам из тех, кто делал отчёты из воздуха. И Помазкова он презирает, как презирал себя, когда готовил липу ради премий, чтобы купить очередное ненужное дерьмо, чтобы хвастаться перед друзьями в бане. Горохов всё это пережил. Ему нужны правильные отчёты, отражающие реальность. Иначе ведь всё рухнет. Мир не может строиться на вранье. Или может? Или сам мир — это просто враньё, ничего объективного, только тени в пещере? Он где-то слышал такой образ, но не знал откуда или забыл.

В этот миг мысли вернулись в привычную колею. Он прикрыл глаза, представляя сцену. Вот он заходит в приёмную. Секретарша Лариска, вечно жующая сушку, поднимает бровь. Прядкин с важным видом говорит: «По вопросу срыва плановой отчётности. Лично к Сергею Петровичу». Она лепечет что-то про занятость, но Прядкин уже просачивается в дверь — он же знает, что Горохов всегда на работе к восьми, а в кабинет можно войти без стука, если у тебя в глазах горит что-то похожее на панику.

И вот он стоит перед столом. Горохов поднимает на него свои водянистые глазки, похожие на две мелкие мутные лужи после дождя. А Прядкин выпаливает:

— Сергей Петрович, это безобразие! Помазков Юрий Фёдорович сознательно заваливает сдачу отчёта! Он требует от меня цифр, которых нет! Он заставляет меня подписывать фальшивку! А я, — тут Прядкин приложил руку к груди, — человек совестливый, я не могу! Но если не подпишу — он пишет объяснительную, что я срываю. И премии не будет ни у меня, ни у всего отдела!

Горохов, конечно, прищурится. Он не дурак. Но Горохов знает, что такое премия. Горохов помнит, как сам когда-то вписывал лишние проценты, чтобы его собственный отчёт выглядел «выше, чем». И он поймёт: Помазков просто перекрывает кислород нижнему звену, чтобы на фоне отстающих выглядеть белой и пушистой овечкой.

Прядкин открыл глаза и уставился на пустую кружку. Сердце колотилось где-то в горле. А ведь это работает. Это же чистая правда — Помазков и правда заставляет писать то, чего нет. Отчёт-то уже три дня как готов, но Помазков каждый раз возвращает его с правками: «Увеличь тут на пять», «Уменьши здесь на три», «Переделай, чтобы было ровно на одиннадцать процентов выше прошлого квартала». А когда Прядкин спрашивал, откуда взять эти проценты, Помазков просто багровел и орал: «Твоя работа — цифры, моя — думать!»

Прядкин встал, подошёл к окну. За стеклом начинало сереть. Где-то внизу фыркнула первая машина, просыпался город. Прядкин чувствовал, как внутри закипает злость, смешанная с надеждой. Он даже почти слышал голос Горохова: «Так, Прядкин, садись. Рассказывай всё с самого начала. И без этих... эмоций. Факты. Только факты».

И Прядкин мысленно уже составлял список: даты, цифры, версии отчёта с пометками Помазкова — всё это было в рабочей папке, всё можно было распечатать и положить перед Гороховым, как козырь на стол.

— Господи, — выдохнул Прядкин и потёр ладонями лицо. — А ведь и правда... Хрен ему, а не объяснительная. Будет ему объяснительная — но на самого Помазкова!

Он вернулся к столу, взял телефон и открыл заметки. Начал печатать: «Уважаемый Сергей Петрович! Довожу до вашего сведения факты грубого нарушения служебной этики...»

Пальцы летали по экрану с такой скоростью, будто Прядкин всю ночь только этого и ждал. Он больше не думал о сне, не думал о том, сколько времени. Он думал только о том, как завтра — нет, уже сегодня — войдёт в кабинет Горохова и перевернёт всю эту бюрократическую возню с ног на голову.

А в углу кухни на мусорном ведре лежал пустой пакет из-под кефира.
Ефим бросил на него короткий взгляд и усмехнулся.

— Всё, Юрий Фёдорович, — сказал он уже громко, вставая. — Отчитался !