Парижская история... Глава VI

                VI
        Сразу же после войны автомобильная промышленность Франции находилась в

глубоком кризисе: часть заводов была разрушена авиацией союзников, не хватало

необходимых материалов. Правительство национализировало «Рено» и выдвинуло «План

Понса», вводивший жесткую государственную регламентацию в отрасли. Ограничивался

выпуск люксовых автомобилей (дополнительно высокими налогами на мощность

двигателя), а все ресурсы направлялись на производство «народных» машин, примерно

так, как это было осуществлено в довоенной Германии. Недорогие и простые

малолитражки отличались еще и надежностью, присущей автопрому того времени.

Другими словами, все делалось словно специально, чтобы поставить жирный крест на

некогда процветавшем предприятии семьи Жоржа. Лишь неизбежные автомобильные

аварии, да пользование техникой в неумелых руках оставляли окошко для выживания

их автосервиса. Однако ничего не стоит в природе без изменений: впервые в стране

массовое производство легковых автомобилей потребовало и роста сервисов по их

обслуживанию.     Компания братьев Моррис и Огюст, с хорошей репутацией, быстро

формирует сеть автомастерских в начале в Париже, а затем по всей стране.   
         
     Дочь Мари-Жеанн, сохранив русскую фамилию с двумя «ф» в конце, выходит замуж

за американского летчика и вместе с ним отправляется жить на его родину. Брак ее

окажется не совсем счастливым, она вернется спустя четырнадцать лет, детей у нее

не было. Её брат Пьер-Эжен закончил Эколь Политехник, где вновь встретился со

своим одногодком по лицею Жискар д’ Эстеном, связь с которым у него не прервется

до последних его дней. Он постоянный сотрудник министерства финансов при всех

сменах правительства, которые в послевоенной Франции происходили так часто, что

их окрестили «правительственной чехардой». Друзья детства, знающие тебя

настоящего, без прикрас, могут быть в твоей судьбе не менее важны, чем твой

собственный потенциал. Жискар д’Эстен, будущий президент Франции, создавая в 60-е

годы новую партию из министерских технократов на смену правящей, голлистской, не

мог не пригласить туда своего однокашника. Но его там не оказалось. Руководитель

департамента в министерстве финансов, похоже, оставался верен основателю Пятой

республики генералу де Голлю. Что же ещё ему могло бы помешать согласиться на

предложение друга, с блестящей министерской перспективой, возможно, и, быстрее

всего, травма спины, полученная во время гонок «Тур де Франс». Из-за неё он не

был женат.
      
      Младший сын Жоржа, Андре-Гастон, – юная копия отца, но с другим характером.

Подростка мало что интересовало, кроме развлечений, и чтобы его остепенить он был

отдан в иезуитский колледж – лицей Святого Людовика. По его окончании любимец

отца избрал карьеру военного: поступил в академию Сен-Сир. Закончив ее, младший

лейтенант сразу попадает на театр боевых действий: шла война Франции за

сохранение своих колоний в Индокитае. Для военной карьеры офицера – неплохое

начало. Андре-Гастон досрочно получает воинское звание. В последний месяц войны,

в мае 1954 г., в сражении при Дьенбьенфу очередь из АК прошила грудь лейтенанта;

одна из пуль, в отличие от ранения отца, угодила точно в сердце. Горе родителей

было безмерным.
      
       Для стареющего Жоржа – Егора Евгеньевича смерть сына сильно сказалась на

его здоровье. Он замкнулся, вдруг стала напоминать о себе старая рана, но он

молчал, никому о ней не говорил. Дела его стали меньше интересовать, кому все это

достанется? – все чаще думал об этом быстро посидевший старик. «Дочь бездетная, и

у сына-инвалида, как видно, ничего не намечается. Остаются завистливые

родственники Луизы». Егор Евгеньевич в беседах с женой и сыном больше говорил о

прошлом, чем о настоящем, вспоминал детство и горько сожалел о том, что

прервалась связь с родным домом. Корил себя, стыдил или же находил оправдания:

«спасал их от преследований, были дела, война».  Наконец, пригласил свою

служащую, дочь русского поэта-эмигранта, и продиктовал покаянное письмо.

Высмеянный домашними кумушками, он редко с кем говорил по-русски, хотя и не забыл

его; не учил он и детей русскому языку, полагая, что не всегда может точно

отличить русское слово от языка славянских соседей.
       
     В Москве из Кремля уже повеяло новым ветром: Сталин оказался совсем не тот

вождь, а его министр Берия – шпионом многих разведок. Наступило как будто

подходящее время. К подготовленному письму оставалось заполнить адрес получателя

и кому конкретно.  В его документах орловская деревня была названа Викторовкой.

Рядовой Егор, умевший читать, не поправил писаря, посчитав, что местные жители

по-деревенски исковеркали правильное наименование. Откуда было знать армейскому

писарю и рядовому, что деревня Винторовка в петровские времена получила название

от шотландца Винтера, а рядом с ней был ещё хутор Монс, не по кличке господской

собачки, а по фамилии, возлюбленной царя. Все они были первыми их собственниками.

Егор Евгеньевич предполагал, что могли еще быть живы братья, старшему из которых

не исполнилось еще восьмидесяти лет; помнил он имена и некоторых племянников,

родившихся при нём. Поэтому он написал на имя брата Григория либо его детей и

перечислил запомнившиеся имена. К деревне Викторовка в скобках была добавлена

Барановка.
    
     Письмо вернулось с печатями и сообщением – «inconnu» с дополнительным

пояснением по-русски «за не разысканием». Строгие в СССР ещё были времена,

неточный адрес письма оттуда – хороший повод его отфутболить. Область была уже

другая, не Орловская, а Брянская, и не было в ней никогда никакой Викторовки, и

не значилась нигде Барановка. «Да какое смешное название ещё придумали –

Барановка. Это у них баранками могут называть, а у нас Хлебное, Урожайное или

‘’Неурожайка тож’’». С огромной печалью Егор Евгеньевич получил это письмо,

перечитал еще раз хорошо подобранные слова дочери поэта, взглянул на дату и свою

каллиграфическую подпись и положил его в сейф, где лежали самые важные документы.

Конечно, он читал и слышал о сотнях сожженных деревень в России, о миллионах

погибших. Но неужели никто не остался в живых, такое не может быть! Он попросил

сына помочь ему навести справки, используя свои министерские возможности. В то же

время Егор Евгеньевич внутренне для себя уже как бы нашел оправдание: он что мог

сделать сделал. От дочери из Америки приходили письма, после которых они с женой

долго молчали, не хотели делиться нерадостными предположениями. В 1960 году Егора

Евгеньевича не стало. Приехавшая на похороны отца Мари-Жеанн в США не вернулась и
с мужем развелась.