Соло на бэк-вокале. Глава 37

Август. Дуэль.

Сердце грохочет, стучит в виски,
Взведенное, словно курок нагана.
От нежности, ярости и тоски
Оно разрывается на куски.
А все-таки рано сдаваться, рано!

Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?
Но тут ведь на карту не жизнь, а честь!
Чудо? Вы скажете, нужно чудо?
Так пусть же! Считайте, что чудо есть!
                Э. Асадов



Вика должна была забежать, обещала принести книгу по йоге, такую для чайников, простые упражнения, медленные растяжки. Спина от больничной койки стала просто фанерная. В смысле, хрупкая и негнущаяся.
 Она действительно забежала, открыла книжку, со знанием дела перелистала, выбрала несколько упражнений и вставила красивые клейкие разноцветные закладочки.
Два самых простых и полезных они разучили тут же. Для этого Вика сняла курточку, оказалась в малиновой маечке и своих любимых белых джинсиках и белых носках. Забралась на массажный стол, вместо кушетки у ЛЛ в палате стоял массажный стол.
- Значит… смотрите: лежа на спине, подтягиваем колено к груди, ну, к чему подтягивается, и держим.
Викины нереальные ножки подтягивались ровно до груди. У ЛЛ все обстояло совсем не так лирично:
- Долго?
- Да, считаем до шестидесяти. Примерно минута. Через какое-то время, ну, услышите, можно будет еще чуть-чуть подтянуть хорошо, подтягиваем… Ага… еще… хорошо. Так теперь меняем ногу…можно ногу под коленкой обхватить… Двадцать четыре. Еще подтягиваем… тридцать… тридцать один, тридцать два… почувствовали, что можно еще подтянуть, подтягивайте… У вас должно растягиваться вот здесь - Вика повернулась на бок и показала ЛЛ свой изящно инкрустированный копчик.
- Ух, какая у тебя красивая картинка?
- Да? вам нравится?
- Ну, да, очень смело. У вас теперь у всех такие штучки, что я даже завидую, что я не настолько молодая, чтобы тоже себе такую нарисовать… И сколько раз так?
- Ну, давайте, пока будем делать по пять раз каждой ногой три раза в день. Чтобы знаете, без фанатизма… И не навредить…  Хотите я договорюсь, на счет татушки…
- Ой, Викуся, да пошутила я, что ты! Не по чину!
- Вовсе нет! Ну, как хотите… И второе упражнение: ноги согнуть в коленях, так стоят, теперь смотрите, наклоняете вправо оба колена, просто кладите их на кровать, ну, насколько получается, не рвите, сколько наклоняются, все, больше не надо… оно потом само растянется, теперь влево. Тоже в одну сторону на шестьдесят и в другую на шестьдесят. Пять раз так же три раза в день.
Вика уже сидела на столе и считала, наблюдая не столь изящные движения своей ученицы.
- Вишь, какая ты толковая учительница.
- Ну, вы тоже ничего так ученица.
  Потом вдруг сказала:
- Мне нужно с вами посоветоваться…
- О чем Вика?.. Тридцать два… Советуйся, конечно….
- Я хочу пойти учиться.
ЛЛ даже приостановилась:
- Да, что ты! вот это хорошая новость! Куда?
- Да… работайте дальше… тридцать восемь… тридцать девять… Я хочу пойти куда Ваня… В Политех.
ЛЛ растерялась:
- Почему?
Но Вика изобразила руками движение, и она продолжила.
- Вы тогда сказали, что в общаге там ваши знакомые на одной койке жили…А если я буду тоже учиться, то у каждого будет по койке… И можно вместе жить. Три, четыре, пять…
- Н-да… ну, мотивация неожиданная… конечно… Но идея понятна… Но, это же физика, тебя это не пугает?
- Почему? Тридцать восемь, тридцать девять…
-Ну, все-таки непонятный предмет… Мужская профессия…
- Почему мужская… Глафира же вон всю жизнь работает этим, и ничего… Сорок пять, сорок шесть… И потом - они все непонятные… Я и математику не понимаю…
- Но ты и не идешь учить математику.
- Ваня не идет… У меня хорошие оценки, ЛенЛексевна… у меня почти все ЕГЭ восемьдесят…, восемьдесят пять…Шестьдесят… теперь левую ногу… Я, может, даже на бюджет пройду…
- Да? а что ж ты раньше не училась? - ЛЛ даже запыхалась с непривычки - ЕГЭ-то еще действительны?
- Да, последний год… Но если не пройду, папа сказал… двадцать четыре…  папа сказал, что он даже и платно меня поучит, потому что у него все знакомые с вышкой, и все своих детей тоже учат…
- Понятно… Ну, что, в любом случае, хорошее решение… А Ваня что говорит?
- Он еще не знает - тут уже Вика отвлеклась.
- А что? секрет?
- Боюсь… Я сначала хотела в школу моделей пойти, потом решила куда-нибудь в библиотечный, потом думала, как вы на филфак, или в институт Культуры… А мама говорит, что его нельзя одного оставлять, что его умные девушки у меня отнимут… А мне без разницы, где учиться… Я усидчивая… А так мне и в библиотечном было бы скучно.
- Вика! Ты просто удивительный ребенок!
- Я не ребенок! Двадцать шесть…Двадцать семь…
- Конечно, не ребенок! Ты удивительная девочка… девушка! Я очень рада! И очень одобряю твое решение! Это просто чудесно! Тут и советоваться не о чем. Конечно, нужно учиться. Ты с Глафирой поговори. Она тебе все расскажет про физиков. А ты успеваешь еще документы сдать, Ваня говорил…
-  Да, сегодня еще и завтра могу… ЛенЛексевна, а вдруг Ваня обидится?
- За что?
- Ну, что я его пасу?
- А ты пасешь?
- Да... ну, получается… что да.
- А я-то чем помогу?
- Что мне ему сказать, чтобы он не думал, что я его захомутать хочу?
- Ну, ты скажи ему… что… что даже если он захочет от тебя уйти, то у тебя появится альтернатива… И профессия.
- Альтернатива?
- Ну, в смысле, выбор. У тебя он, действительно, появится. У него, кстати, тоже… Вика, ты просто молодец! Ты это сама придумала?
- Я из-за Вани. Я не хочу с ним расставаться. Даже на один день.
- Романтично… и разумно… Да все прекрасно. Конечно, нужно учиться. Жизнь такая длинная! Длиннее любви… По крайней мере, одной…
Викуся успокоилась, накинула курточку и убежала счастливая. Уже на пороге она сказала:
- Я Оле ваш телефон дала. И «скайп». И «вотс ап». Она просила. У нее там вопросы к вам какие-то.
- М-м-м… а ключ от квартиры? Где деньги лежат?..
Викино лицо напоследок отразило мучительную попытку вспомнить, где она это уже слышала…


 
                *     *     *

               


Оля набрала ее буквально через несколько минут. Хорошо, что она везде вошла, на всякий случай… Вика была таким наивным шифровальщиком, что можно было просто по минутам просчитать, вот она вышла из больницы, вот набрала Олю, сказала два слова «можно звонить», и вот уже ЛЛ  включила этот адский коммуникатор.
- Здрасьте… - на экране появилась девушка, уже знакомая ей по новостному сюжету, с которым, как с писаной торбой, носилась Вика в начале месяца.
- Здравствуйте, Оля, - наша больная с интересом рассматривала интерьер - вы ведь Оля?  Вика говорила, что вы будете звонить… А меня зовут…
- Я знаю… Елена Алексеевна… Я про вас много знаю.
- Вот как… - примечательным в интерьере было то, что его не было… Были стены с бабушкиными обоями, остроплечее создание на фоне и – все.
- Да, я работаю над материалом о вашем последнем муже, - сказало создание.
- Ну, зачем же так, может, и не последнем… - она пыталась понять, откуда такое беспокойство…
-  Я не так выразилась… Извините… - девочка пересела поудобнее, и передвинула ноутбук.  Камера мельком обрисовала размеры комнаты, окно без штор и огромный матрац, застеленный чем-то камуфляжно-клеопатровым.
- Да нет, ничего… Вы о чем-то хотели спросить?  - сказала ЛЛ, и поняла, что сама является таким же предметом изучения.
- Да, Вика говорила, что вы считаете, что он жив… Почему?
 «Ну, ты посмотри!»
На минуту повисло неприятное молчание:
- А почему я должна говорить об этом? – из-под капота вылетела подушка безопасности и ударилась в экран ее монитора.
- Нет, вы не должны… Просто не вы одна думаете, что он жив…
 В диафрагме что-то екнуло, подушка сдулась… ЛЛ взяла очередную паузу:
- А кто еще считает, что он жив?
- Ну, мама его… Дочь… - по лицу девочки было видно, что по лицу ЛЛ тоже все видно.
- Жена?
- Нет, только мама и дочь… - ну, по крайней мере, она не самоутверждалась по дешевке.
- А почему они так решили?
- Я не знаю про дочку, она где-то учится далеко. Я только с матерью говорила. Вот… Она как раз и сказала, что дочь, ну, внучка, тоже считает, что он жив… Даже завела специально для бабушки страницу где-то в соцсети, и требует постоянных фотоотчетов, - Оля засмеялась, хорошо так засмеялась, добродушно - бабушка жалуется, что освоила столько современной техники, чтобы развлекать внучку… А потом сказала, что ей кажется, что это Таня специально выдумала, чтобы не только она могла наблюдать жизнь семьи.
- Понятно… А где вы говорите?.. ну да… да… и что… чем я могу вам помочь? -  у самой у нее чесались руки тут же залезть в сеть и начать поиски.
- Я когда начала заниматься этим материалом, нашла его тексты, - по всему было видно, что девочка старалась говорить осторожно.
«Ты подумай! я тоже!» - съязвила про себя наша больная.
 Оля продолжила, понимая, что пошла не с той фигуры и теряет очки:
 - Я обалдела! А что, это, правда, все для вас написано? – все-таки при всех стараниях такта ей недоставало категорически.
- Вот еще! кто это вам сказал?! – ЛЛ снова обратилась к интерьеру.
- Ну, я подумала, там очень много личного… - девочке было неуютно, и от этого ЛЛ самой было неудобно:
- Слушайте, у нас с ним когда-то был разговор, и он ужасно злился, что у него миллионная аудитория, а всякие дамочки, - она ткнула кривым указательным пальцем в свое сердце, – воспринимают это чуть ли ни как, личные послания!
- Но там очень мало общественного. По сути лирика… - вот тут она говорила правдиво, хотя и заблуждалась.
- Да ну что вы!  Он просто умудрялся общественную жизнь жить как лирический герой. Может, в этом его обаяние…





О СМЕРТИ. (памяти М.Л.)





Можно долго спорить, что отличает повзрослевшего человека от еще подрастающего. Но, скорее всего, этот показатель - отношение к смерти. Ребенок существует в мире, где смерти нет в принципе. В юношестве смерть обязательно должна быть наполнена каким-то смыслом, она преисполнена красоты и поэзии, которых не может быть в жизни. Это вообще явление какого-то другого, далекого мира.

Крик "Да здравствует свобода!" за мгновенье до залпа, прощанье угасающего Роланда со своим мечом, слезы Лотты над гробом Вертера - вот что такое смерть в юности.

Книги, фильмы, ТВ - все работает на эту легенду, то скрывая смерть, то делая из нее драму и страсть, то утомляя подробностями. Правду нельзя понять, ее нельзя даже почувствовать. В нее нужно с разбегу врезаться лицом, как в стеклянную дверь.

И жизнь вдруг начинает выстраивать свой сюжет, вдруг сближая вас с довольно мимолетной знакомой. Вы работаете вместе, гуляете по ясным осенним улицам вечером. Допустим пока, что это всего лишь один из вечеров, потому что вы планируете следующий вечер таким же прекрасным. Но назавтра вас что-то задержит, и она уйдет домой одна.

Чтобы уже никогда не появиться на работе - ни через день, ни через два. Плывут длинные гудки... позывные без ответа, дверь квартиры глуха. "Контакт не выходит на основные и запасные точки встреч".

Ну, значит, всё. Значит, искать нужно уже не человека, а тело. Оно где-то в кустах.

В принципе, кроме этой пустоты и нет ничего. Но подробности начинают громоздиться, как вагоны летящего под откос поезда; и ты сам, кажется, падаешь в одном из этих вагонов. Тело не в кустах, оно, изрезанное, пролежало несколько дней в болоте. Убили сразу нескольких человек, и убийство поражает отсутствием не только смысла, но даже сколь-нибудь толкового умысла. Чтобы сжиться с происшедшим, ищешь хоть какие-то нити целесообразности, чьей-то воли и разума, хотя бы и враждебных и злых, но бестолковая жуть везде, без просвета.

Твое сознание сдается, и боль захлестывает, будто сам оказался в этой ледяной воде. Я попытался узнать любимое лицо на фотографиях из следственного дела и не выдержал. Темнота слишком близко, чтобы не попасть в нее самому. Вокруг кипела жизнь, в моей судьбе зацветали какие-то деревья, которым суждено было стоять там многие годы - но все это помимо меня; я взирал на окружающее с вялым недоумением. Тихий шелест кладбищенских деревьев был мне понятней, как будто я сам стал одним из его обитателей. По ночам мне снился холод. Я просыпался в жарко натопленной комнате и физически ощущал, как под порывами ветра остывает земля, в которой...

Наверное, кроме этой боли оставшихся и нет ничего. Смерть сама по себе - только молчание, пометка в телефонной книжке напротив номера, ощущение собственной брошенности. "Умирая, Вы о нас позабыли, Даже попрощаться не зашли..."

Но жить в пустоте невыносимо, и поэтому мы наполняем ее легендами, ритуалами, философией. Тысячи умных авторов придумывают в детективах изощренные замыслы, достоевские сочиняют книги о том, что происходит в мозгу убийцы. Слишком тяжело сжиться с тем, что в этом мозгу не происходит ничего.

В конце концов, нужно объяснить себе и окружающим свою боль. Циклишься на том, что сам виноват в происшедшем (и даже знаешь конкретно, когда мог изменить события). И вдруг понимаешь, что на самом деле любил ее с самого начала.

Но любить мертвых легко. Они же не могут ответить. Это всё слишком красиво, чтобы позволить себе это. Сходить за молоком важнее. Смерть действительно не имеет смысла, и это заставляет предположить, что все остальное тоже не имеет смысла. Молоко, по большому счету, тоже не имеет, но идти за ним все равно надо.

Впрочем, живя по законам смерти, в прозе жизни начинаешь находить красоту и поэзию.

Но как всякую большую поэзию, ты уже не понимаешь жизнь. Люди вокруг встречаются и расстаются - тебя заставляет холодеть чье-то пятиминутное опоздание или телефонный разговор, который оборвался на полуслове. Наверное, ты просто стал взрослым.

Потому что ты понимаешь, что больше никогда не полюбишь, и новых друзей не будет. А когда уходят друзья, сердце действительно рвется.

Но это только половина правды взрослого мира.

Вторая половина заключается в том, что с разорванным сердцем тоже можно жить.
                (Л.К. 1996)