Письма сыну

               




   
            


                Инесса Буркова


               


               
               
               

               
   
               
                ПРИЗНАНИЕ  СЫНУ
               
 
               
                Роман               






























  «Признание сыну» - это исповедь матери. В романе разворачиваются непростые  отношения в семье известного советского писателя в конце 40-ых – начале 60-ых годов ХХ века на фоне буйства государственного антисемитизма и позже смягченного  обнадёживавшей «оттепелью».
 Действующие лица романа (в том числе известные в ту пору писатели, ученые, артисты) достоверны. Но их имена немного изменены, за редким исключением.
















               

               

 


                ПРОЛОГ



“Artyom Titov” artT@mail.ru
03.21.2003
Сынуля, привет!
         Помнишь ли ты, что сегодня не обычный, а знаменательный день в твоей жизни? Ты навсегда покинул Россию. 14 лет назад. Спасибо «перестройке»!  Обрушила  «железный занавес» - открыла весь мир перед нами. И ты, Артём, умчался в Америку. На меня отовсюду  стали сыпаться тревожные вести о том, что тот или иной советский иммигрант не смог найти там работу по специальности, намыкавшись, вернулся домой. Но за тебя я почти не волновалась. Ты, мой умница, физик-теоретик, заранее все продумал и подготовил, как поступаешь всегда, начиная что-либо новое. У тебя получилось и на сей раз.
           Словом, с праздником, дорогой!
           Целую.
           Мама.


“Dina Titova” dinT@mail.ru
 03.21.2003
           Мамуля, привет! За делами, я, конечно, забыл, что нынче особенный день для меня. Спасибо, что отметила!
Но так совпало, что у меня тоже есть возможность поздравить тебя. Сегодня в Штатах отмечают День Одиночного Родителя. Это и твой День.
 Поздравляю! Я благодарен тебе за то, что с моего семилетнего возраста ты водиночку (без участия моего отца, без алиментов и без чьей-либо помощи) сумела вырастить из  меня нормального  человека.
   С праздником, моя любимая мам!
   Целую.
      Артем.


“Artyom Titov” artT@mail.ru
03.22.2003
Сынуля, родной! Спасибо за твою признательность! Я ценю её.
 Но опять, в который раз шевельнулось сомнение: не упрекаешь ли меня за то, что в далёком прошлом я обрекла тебя на «безотцовщину»? Может, мне не удавалось полностью заменять папу – ты хотел, чтобы он был рядом с тобой постоянно. Ты скучал, переживал, скрывая это от меня в  детстве.  В отрочестве и юности тебе, может, нужны были его мужские советы и поддержка. Права ли я была, пойдя на  развод?
Об этом мы с тобой никогда не говорили.  Ты ни разу не спросил меня о причинах развода, не заикнулся о своём отношении к нему. Просто мы жили и жили усечённою семьёю, словно это было написано нам на роду. Жили так до твоей женитьбы в двадцать один год, когда ты с женой переехал в другую квартиру.
А сейчас, в свои семьдесят три года, я решила, наконец,  объясниться с тобой,  мой сын. Давно пора.   
Но для этого придётся очень многое рассказать. Сначала о том, как мы с Владом познакомились, как через год поженились, слаженнно жили вместе одиннадцать лет из двенадцати. Какое место ты, родившись, занимал в нашей семейной жизни? Что стряслось к концу её? Мне и самой надо бы прояснить, не ошиблась ли я, решившись на развод. Я как-то не вдумывалась в это, всё гнала от себя тяжкий вопрос. Да прежде и времени-то свободного не было на такие раздумья.  Теперь появилось. Живу «на вольных хлебах». Спасибо тебе ещё раз за то, что сумел значительно повысить мне «стипу», в дополнение к символической нынче пенсии от государства. Я уже не подрабатываю редактированием в издательстве. Тружусь только дома, сочиняя рассказы, увы, безгонорарные ныне. Причем, сочиняю их исключительно до обеда, пока голова свежа. Рано утром (у тебя – это поздний вечер) перекинемся с тобой парой фраз по и-мэйлу, и я сажусь за работу. После обеда я занимаюсь хозяйством. Потом читаю книги, смотрю фильмы, хожу в театр, гуляю  подолгу, одна или с кем-то из друзей. Словом, развлекаю, ублажаю себя.
Теперь вечерами стану ещё исповедоваться перед тобой в письмах с продолжением. Приготовься, Тёмочка, писем будет много. Начну свои воспоминания  с того самого дня, когда я познакомилась  с твоим  будущим отцом в начале июля 1950 года (Ого! Больше полувека назад!) Письма буду озаглавливать – вроде пишу рассказы для тебя. Пожалуй, не стану каждое из них отправлять тебе по электронной почте, а пошлю  все сразу, когда закончу  последнее.
Привет Тате и Колечке!
 Целую.
        Мама.


               
                СЛУЧАЙНОСТЬ


Пока поезд шёл по Москве и пригородам, я старалась не смотреть в окно: меня раздражал вид наглых свалок, напиравших на железнодорожную насыпь. Никогда не могла понять, почему отец города не видел, словно ослепнув, что подъезды к Москве отвратительны и постыдны. Провинциал, стоя возле окна вагона, с интересом, а иной даже с волнением ждал, когда появится столица страны. И вдруг перед ним начинались эти свалки, помойки да ещё завод за заводом - угрюмые, облупленные здания-уродины в захламлённых дворах.
С соседями по купе, людьми пожилыми, я едва поддерживала пустую беседу. Когда кончились пригороды, я поспешила в тамбур, чтобы постоять у входной двери. Заметила, что проводник не закрыл её, чтобы развеивать духоту в вагоне (кондиционеров тогда еще не было, а вентиляторы часто выходили из строя).
Стоя в тамбуре, я задумчиво смотрела на проплывавшие леса, поля, холмы, перелески. С грустью вспоминала Сибирь, размашистую, густую тайгу, дачный поселок Орлиное Гнездо. Всё, что осталось в прошлом с тех пор, как переехала в Москву вместе с семьей.  Самое горестное, что потеряла любимого Димочку: даже весточку не получу от него из Томска.
Уже три долгих месяца мы не садились писать друг другу (Дим в Томске, я в Москве) в каждую пятницу в семь вечера, по московскому времени. Кончилась моя первая любовь. Кончилась. С тех пор всё валилось у меня из рук. Я тайком плакала. А то подолгу сидела, отяжелев от горя, тупо уставясь в одну точку. Мачеха Варвара,   бывало, подойдёт, встряхнёт меня за плечи:
«Очнись! Чего так убиваешься? Ну, расстались. Что, у тебя семеро по лавкам, как у вдовы-солдатки? Да и годов-то тебе… даже нет двадцати.  Будет ещё у тебя другая любовь».
Не будет. Другой мне не надо. Нет на свете никого, лучше Димочки.
Утром на вокзале, провожая меня в Латвию, многоопытная Варвара уверяла:
«Там развеешься. На курорте все крутят романы. Столько кавалеров появится у тебя. Выбирай! Увидишь, как ветром, сдунет с тебя эту твою беду». 
Да никто не сравнится с любимым Димочкой. А с ним  кончено. Навсегда. Мой врождённый оптимизм увял.
Едучи в поезде, я продолжала печалиться.
После первой остановки, снова выйдя в тамбур, я обнаружила, что входная дверь опять открыта. Но моё место уже было занято - парнем. Я повернулась, чтобы уйти в купе, но парень, взглянув на меня, спустился  на  три ступеньки лесницы, держась за поручень. Я задержалась.
Слегка обдуваемая ветерком, щурилась от яркого солнца и всё думала свою мрачную думу, жалела себя, страстотерпица. Не обращала внимания на то, что парень иногда взглядывал на меня снизу.
Передо мной был только Дима, милый, далёкий Дим-Димчик. Серые лучистые глаза, длинные, густые ресницы, чувственные губы, крупный, прямой нос, как у древних римлян на скульптурах … Ну, почему он приволокнулся за Люськой? Мне написала подруга Галя. Ещё бы! Люську признавали самой красивой студенткой всего Томского университета. По ней сохли многие парни. И мой Дим туда же?! Через год после того, как я уехала в Москву. С глаз долой - из сердца вон. Я решила порвать с ним. Прощальные слова расплылись в слезах. Пришлось писать заново: «Разведка донесла, что ты Людмилой увлёкся. Галя видела, как ты шёл за ней  по всему Ленинскому проспекту, не отставал. Ну, как же! Красота способна любого сбить с ног. Однако, у меня тоже появились кое-какие поклонники – чуть не вся футбольная команда «Локомотив». Для убедительности, приложила фотографию: я действительно на фоне футболистов. Снимались в пансионате «Баковка». Туда я приезжала на выходной, а там в ту пору были сборы «локомотивцев». Они позволяли любому отдыхающему щелкнуться с ними. О поклонниках придумала: гордость не позволяла оказаться отвергнутой милым. «Я думаю, нам пора расстаться. Больше не буду писать. И от тебя не жду писем», - заключила. Сама ждала. Он написал: «Галька всё наврала. Подруга называется. Ну, шел как-то за Люськой, как обычный прохожий. Бред какой-то не из-за этого расставаться. Если у тебя есть причина, тогда другое дело». Я не ответила. Он, гордый, больше не напрашивался. Так и оборвалась наша связь. Я маялась, ревела. Всё! Это конец! Конец первой любви…
«Дима, Дим, Димчик, где ты? - взывала сейчас к нему мысленно. – Наверное, в  «Орлином Гнезде?»
И я представила, как мы проводили свои школьные каникулы вместе в этом дачном поселке. Обычно  мы подолгу плавали в реке Томь наперегонки. А потом на высоком берегу, бывало, читали вслух «Сагу о Форсайтах», впервые  изданную на русском. Читали, укрывшись в высокой цветущей траве. Пели птицы, жужжали пчёлы, собирая нектар...
И вдруг сейчас, в вагоне, я, в самом деле, услышала жужжание. Мой взгляд,  следуя за звуком, опустился к голове парня. Над ней кружил пушистый шмель. Волосы у парня были чёрные-чёрные, густые, пострижены коротко. На их чёрном фоне живописно мелькали жёлто-черные полоски шмеля. Он кружил и жужжал. Я всё следила за ним.
Одет парень был по-дорожному - в застиранную ковбойку и сатиновые шаровары. А фигура была отмечена спортом.
Парень, запрокинув голову, взглянул на меня. Глаза у него тоже чёрные-чёрные, большие, умные. Брови чёрные-чёрные, почти сошлись на переносице. Лицо смуглое, черты правильные. Красивое лицо, интеллигентное.  Лишь теперь я увидела этого парня. «Но Дим-Димчик лучше в сто раз!» - одёрнула себя.
       А парень всё смотрел на меня снизу вверх. Вопросительно. Выжидательно.
- Шмель! – я вдруг испугалась за парня, стала отгонять от него  кусучего  летуна.
- Да что вы говорите?! - недоверчиво и вместе с тем обрадованно воскликнул парень.
И всё-таки замахал свободною рукою  над головой:
- Шмель? Не вижу что-то.
- Вон, вон, улетает, - показала за полётом шмеля.
- И откуда он в поезде?  - спросил парень, улыбнувшись.
- Откуда? «Из леса, вестимо», по Некрасову.
Мы оба расхохотались, громко, освобождённо.
         Продолжая улыбаться, парень сказал:
- Шмель не просто так прилетал из леса. У него была тайная миссия: познакомить нас. Позвольте представиться: Влад Берковский, студент четвёртого курса химфака МГУ.
- МГУ? Я тоже оттуда. Студентка третьего курса истфака,   Дина Титова.
- Очень приятно. Признаться, я сразу положил на вас глаз. Однако не решался заговорить. У вас был такой неприступный вид. Спасибо, шмель помог.
Вот такое было наше знакомство, сынуля. Случайное, дорожное, не сулившее продолжения. И к тому же, смешное.  Всего лишь маленькое пушистое, полосатое существо чудом залетело в тамбур, кружило, жужжало, могло ужалить - познакомило нас.



                ВСКОЛЬЗЬ


Влад стал что-то рассказывать мне. Я почти не слушала его, опять вернувшись памятью к Диме… в душистую траву, к перипетиям Форсайтов.
Наконец, голос Влада всё же пробился ко мне:
- Кстати, куда едешь? – спросил.
Он, оказывается, уже перешёл на «ты».
- На Рижское взморье, - я ответила, - в Асари, в дом отдыха железнодорожников. А вы?
- Давай на «ты». Мы, можно сказать, птицы из одного гнезда.
- Ладно, - пожала плечами. -  А ты куда?
- Тоже на взморье. В Дубулты, в дом творчества.
- Какого творчества? - не поняла.
- Писателей. Мне дали путёвку, как члену семьи. Мой отец - драматург. Бен-Берковский, - произнёс значительно.
Я покраснела:  не знала такого драматурга.
В Томске, где был единственный театр, драматический, я не пропускала ни единого спектакля. А в Москве я, заядлая театралка, ходила то в один, то в другой театр. Шла на известных актёров, на классику, пересмотрела немало и современных вещей. Но такая длинная, двойная фамилия драматурга ни в какой прогаммке не встречалась мне.
Влад, заметив моё замешательство, пришёл на выручку:
- Пьесы отца теперь не ставят. Они про революцию, гражданскую войну, НЭП. Это время осталось в прошлом. Появилось много новых насущных тем. Но с середины двадцатых годов и до начала войны  отцовские пьесы  шли очень широко по всей стране. Особенно была популярна его пьеса  «Шторм». Её ставили одновременно больше ста театров  страны втечение шестнадцати лет. Ей даже подражали другие драматурги. Театроведы считали, что именно со «Шторма» началась вся история советской драматургии. Бен-Берковского назвали её основоположником.
- В школьной программе по литературе об этом нет ни слова, - сказала я, как бы оправдываясь.
- Школа вообще мало места даёт драматургии. Нас ознакомили всего лишь с «Недорослем» Фонвизина, «Ревизором» Гоголя, «Вишневым садом» Чехова и горьковским «На дне».
- Да, увы. 
- Но пьесы моего отца можно почитать. Они не раз издавались в его сборниках. Конечно, это не совсем то, что видеть их на сцене.
- Непременно прочитаю, - я поспешила заверить сына. - Возьму в библиотеке. Мне интересно. А давно ли твой папа...
- Умер? - улыбнулся.  - Нет, он, слава богу, жив.
Я опять покраснела. Не подумав, решила, что коли родоначальник, классик, значит он, как Чехов, уже не с нами.
-  Так же думают некоторые люди старшего поколения, которые хорошо знают и почитают творчество моего отца. Тоже иногда удивляются: «Он жив? Почему не пишет  новые пьесы? А если пишет, почему театры не ставят их?»
- И почему? – спросила я.
- Это слишком долгий разговор. Что мы всё о моём отце? А твой кто? Железнодорожник?
- Не совсем, хотя работает в МПС.
- Как это? – не понял.
В сравнении со значительной личностью его отца мой был всего лишь номенклатурщиком ЦК КПСС. Партия послала его работать в МПС заместителем начальника политуправления. Мне не хотелось объяснять, и я отмахнулась;
- О моём тоже долгий разговор. Что мы всё об отцах? О себе скажи.
- Пока нечем похвастаться. Если не считать, что я - чемпион МГУ по лыжам, перворазрядник.
- Ого! Первый разряд! Я, правда, тоже числюсь чемпионом МГУ - по спортивной гимнастике. Но у меня-то пока нет никакого разряда: выступала по программе начинающих. Так что я - липовый чемпион.
- Нет, не липовый. В своём классе лучшая гимнастка. С полным основанием можешь гордиться. Наверное, в августе, как я, поедешь в Красновидово на университетские сборы?
  - Да.
-  Значит, будем общаться и дальше,  - заметил  без эмоций, всего лишь, как факт.
Мне-то уж точно было абсолютно безразлично, кончится или продлится наше знакомство.
А Влад всё-таки слегка красовался передо мной, роняя разные студенческие и спортивные байки. Иногда поднимал на меня взгляд. Своими рассказами ему всё же  удалось немного отвлечь меня от грустных мыслей о Диме.
И в какой-то момент, Тёмочка, мне вдруг почудилось, будто он, любимый Дим, появился рядом со мной, вслушивается в каждое слово моего нечаянного знакомца и ревниво перехватывает наши взгляды. Я смутилась, почувствовала себя виноватой перед Димом – стала слушать Влада совсем в пол-уха. И вздохнула с облегченьем, когда в наступившей за окном темноте проводник выпроводил нас из тамбура, запер дверь.
Мы разошлись по купе. 



                УДИВЛЕНИЕ

 
Утром Влад разбудил меня чуть свет.
- Вставай. Пойдём в тамбур. Я посмотрел расписание на стене в коридоре. Скоро начнётся Латвия.
Он уже бывал там с родителями. И когда? В роковом июне сорок  первого года! А я впервые выбиралась сейчас за пределы России. Мне было интересно увидеть  нечто новое. К тому же Латвия перешла к нам с Запада всего несколько лет назад.  Что-нибудь ненашенское там, возможно, ещё сохранилось.
В тамбуре входная дверь была заперта. Но мы с Владом остались тут, глядя в дверное окно. Влад даже молчал, был напряжён, боясь пропустить, когда начнётся Латвия.
Мимо продолжали проскакивать российские станции, все, как один, захламлённые,  с обшарпанными заводами и вокзалами.
- Сейчас, сейчас … - возбуждённо сказал Влад,  взглянув на часы, -  уже скоро.
И вот она, наконец, появилась, первая латвийская станция. Никакой помойки. Вокзальчик небольшой, аккуратный, чистенький, может, только что поставленный.
 Проводник, отпирая дверь, предупредил:
 - Остановка будет очень короткой.
Мы с Владом всё равно спустились на платформу. К моему удивлению, она  была выложена плиткой, и нигде не соринки. Радовали глаз пышные деревья, кусты, цветы на клумбах перед вокзалом. И совсем уж диво: на крыше вокзала громоздилось большое гнездо, и в нём стоял аист! На одной ноге. Спокойно взирал вниз - на громко шипевший паровоз с вереницей вагонов, на крикливых, суетливых пассажиров, высыпавших на перрон.
- Смотрите!
- Гляди! - они, не веря глазам, показывали друг другу вверх, на аиста.
- Здорово, да? - Влад повернулся ко мне . - Аист живёт рядом с людьми. И где? На вокзале! Среди шума и движения.  Правда, чудо? - воскликнул.
- Да! Диво дивное! –  восхитилась и я.
Наверное, аист знает, что его никто не тронет. В него не будут стрелять из рогаток, швырять камнями и, чем попадя, как обычно встречали птиц и кошек наши мальчишки и даже иные мужики. Не пройдут мимо - шуганут. Здесь птицу, очевидно,  никто не тревожит. И она полностью доверяет людям, живёт среди них преспокойненько.
Аист. Чистота. Красота... Меня переполнял восторг. Здравствуй, Латвия, незнакомый мне Запад!
 Когда позже мы приближались к столице Риге, тут тоже было безупречно чисто, зелено, полно чаровавшей красоты, в отличие от грязи и захламлённости вблизи московских вокзалов. На платформе в Риге меня удивили голуби. Несмотря на многолюдье и суету, они умело пробирались под ногами людей, склёвывая подброшенный корм. Представь, Тёма, в Москве диких глубей тогда ещё и в помине-то не было. (Правда, и памятники стояли, не заляпанные их белым пометом).
Влад, спустившись из вагона, тоже поразил меня… каким-то неожиданным респектабельным обликом. Он был одет в элегантный костюм из серой легкой шерсти.  И на его голове красовалась мягкая фетровая шляпа, что было верхом шика  только для редких, преуспевавших мужчин.
В ту пору, Тёмочка, в послевоенную, нелёгкую, безденежную пору, наша молодёжь одевалась бедноватенько. Многие студентки, например, донашивали коричневые штапельные платьица от школьной формы (без фартуков, конечно). Парни ходили в дешёвеньких ковбойках, простеньких куртёшках и в широченных брюках из хлопчатобумажного коверкота, а то и просто в шароварах, сатиновых или байковых. Мы не придавали никакого значения одежде, называли её презрительно «тряпками».
 Сейчас Влад привиделся мне каким-то другим, будто явился из незнакомого, заграничного мира. Он даже заговорил, как мне показалось, иным тоном, почти свысока:
- Ты на чём ты поедешь до Асари?
- На местном поезде.
Электричек, Тёма, тогда еще не было.
- А я на литфондовском автобусе до Дубултов. До свиданья! - торопливо пожал мне руку. -  До встречи!
Имел в виду, конечно, встречу в Красновидове, через месяц. А сейчас  ему, похоже, не терпелось поскорей попасть в свой особый, писательский Дом, неведомый мне, чтобы не опоздать к разбору курортных спутниц. 
- Прощай! - ответила я спокойно и отправилась искать нужную мне платформу. 
Когда я, наконец, добралась до Асари и поселилась в доме отдыха, тут же объявились парни и мужчны, готовые поухаживать за мной – не ошиблась Варвара. Но я резко отшивала каждого. Не подпускала к себе и женщин, которые хотели бы подружиться со мной. Я дорожила одиночеством. Мне никто не был нужен. Я оставалась только с Димочкой. Мысленно, но как наяву.
Весь день я проводила у моря. После завтрака отправлялась на пляж. В прибрежных дюнах легко находила «своё», засечённое мною,  местечко.
Заплывала далеко, надолго, с наслаждением. Потом шагала вдоль кромки воды долго-долго, в полном безлюдье. И думала о Димочке. Без грусти. Она почему-то испарилась. Вспоминала с нежностью самое светлое, веселое, забавное, что было у нас.  Даже затевала беседу с ним в полный голос.  Влад ни разу не всплыл из моей памяти, если не считать той минуты, когда в библиотеке я спросила о книгах  его отца Бен-Берковского. Их там, увы, не оказалось. Зато был довольно большой выбор книг других, интересных авторов. Наплававшись, нашагавшись до устали, пообедав в столовой, я улёживалась в дюнах пляжа в одном и том же местечке под «моей» ивой. И читала
Словом, мой курортный отдых в Латвии начался неплохо.



                БУКЕТ
   

Однако, жить довелось мне в комнате не в одиночку, а с двумя шустрыми соседками лет тридцати.
Когда я впервые вошла в нашу комнату, они оживлённо обсуждали какого-то мужчину. Попросив прощения, что прерываю их, я представилась.  Ответа от них не последовало. Они взглянули на меня мимолётно и  продолжили свою болтовню. С той минуты они навсегда отстранили меня от себя. Очевидно, сочли не подходящей для их компании – недозрелой девицей, вроде подростка. Более того, не замечали, тут я или нет. Меня это только устраивало. Да к тому же в комнате я бывала слишком недолго, проводя время в основном на пляже.
Из обрывков бесед соседок я догадалась, что они - московские проводницы, разведёнки-одиночки. Здесь, в отпуске, каждая была озабочена поиском кавалера для себя. Они были  очень говорливы и довольно раскованны в языке. Часто даже роняли матершинку-другую.  Слышать такое мне было непривычно в моём непролетарском быту. (Правда, спустя лет двадцать, мат тоже вошёл в моду и для части интеллигенции).
Кстати, мои соседки-болтушки умудрялись не обращаться друг к дугу по имени. Я окрестила их для себя Худышкой и Толстушкой, судя по их комплекциям.
Однажды, на пятый день по приезду я, наплававшись в море и пообедав, решила немного поспать. Соседки, к моему счастью, уехали в Ригу - своей  трескотнёй не будут мешать моему сну.
Я вошла в нашу комнату - по носу ударил сильный запах цветов. На подоконнике стоял роскошный букет жасмина. В трёхлитровой банке моих соседок. Остатки сока были перелиты из неё в стакан.
Полюбовавшись жасмином, я распахнула окно, легла в постель и мгновенно ухнула в сон.
Проснувшись, уперлась взглядом в букет. Вспомнилось, как Дим на даче  любил собирать для меня полевые цветы. Каждый источал свой, тонкий аромат. Дим составлял из них живописный букетик и, опустившись на одно колено, возвышенно произносил: «Даме сердца - с любовью». Ему шла шутливая роль рыцаря. В моей дачной комнате цветы радовали меня до следующего свежего букета.
Соседки вернулись из Риги поздно вечером. Увидев жасмин,  удивились.
- Экий аграменный букетище! - воскликнула Худышка.
- Поди, дорого стоит? - вопросительно взглянула на меня Толстушка.
- Не знаю, - пожала я плечами. –  Не покупала. Кто-то принёс, пока я была на пляже.
Возбуждённые, подруги принялись гадать: от кого и для кого из них этот букет? Перебирали среди тех мужчин, которые играли с ними в картишки на пляже, делали заплывы или заговаривали во время экскурсий, приглашали раз-другой танцевать на площадке. Меня, как объект мужского внимания, они не брали в расчёт, вполне  резонно. 
- Так. Ещё нужно вспомнить, кто апосля танцулек провожал меня или тебя до нашей комнаты? – осенило Толстушку, наиболее смекалитую из подруг.
Провожавших оказалось трое. Обсудили каждого, но пока не нашли, кто из них мог раскошелиться на букет.
Тут Худышка завела загадку  в новый тупик:
- Ну так што? Знает, где живём. Дак ведь окно-то высоко.  С улицы не дотянешься. Как поставил цветы?
Догадалась Толстушка:
-  А дверь-то не заперта пошто? – глянула на меня с укором. - Впёрся нахал в нашу комнату.
Тут они обе запричитали, что опрометчиво послушались меня не запирать комнату. Я предложила это в первый же день, чтобы нам не зависеть друг от друга: ключ был в единственном экземпляре. Они тогда поверили мне, что в Прибалтике вообще не принято закрывать жильё на замок: здесь нет воровства. Об этом меня просветил в поезде знающий Влад.
Сейчас Толстушка запоздало спохватилась:
- Латыши, може, не граблют, дак  наши-то, даже стахановцы, могут тырить,.
Дома отдыха, Артём, напоминаю, принадлежали только профоюзам. Путёвки,  бесплатно или по низкой цене, распределяли профорги на предприятиях, в организациях. Это было как бы оценкой успешности труда, вроде дополнительной  премией передовикам производства и отличившимся по службе. Но в первую очередь, вне всяких конкурсов, путёвки выделялись начальству предприятия, учреждения и членам  их семейств.
         Худышка тоже всполошилась:
        - Нашенские могут слямзить.
И обе кинулись проверять, все ли их вещи на месте, вытряхивая содержимое  чемоданов на кровати.
- Но ежели вор, то цветы-то зачем приволок? – засомневалась Толстушка, однако, продолжая шарить уже в глубине своей тумбочки.
- И верно, зачем, зачем? – повторяла Худышка, перебирая свои вещи.
Ответ нашла опять же Толстушка:
- Видать, он попёрся к нашей комнате, прихватив букет, чтобы люди подумали, будто идёт к нам, как хахаль. Стибрил у нас, что пондравилось, а цветы поставил в банку, и заржал: «Спасибо, раззявы!»
К радости подруг, да и моей тоже, ничего у них не пропало, иначе мне бы досталось от них.  И они вернулись к прежнему мнению: от  ухажера букет.
Но от кого из троих?
Эта загадка не давала им покоя и дальше. Они часто шептались между собой; вроде как-то присмирели; заботливо меняли воду жасмину, обирали подсыхавшие лепесточки.
Даже мне немного хотелось узнать, кто подарил букет, кому из двоих?
Ответ, наконец, обнаружился. Дня через три. И где? На пляже.
После долгого заплыва, я пробиралась по берегу между телами загоравших курортников. Потом обогнула группу людей, игравших в мяч. И тут столкнулась... с Владом. Он, одетый по-спортивному, весь  потный, держал в руке букет жасмина. Вот это да! Такой разгадки  я никак не ждала.
- Ну, наконец-то, нашёл тебя! – он воскликнул. –  Где пропадаешь?
- Плаваю, гуляю далеко от пляжа, потом под кустом в тени читаю, - махнула в ту сторону.
- Туда-то я и не догадался заглядывать. Все люди загорают...
- А я не люблю...
- Да? - удивился. – Впрочем, бывает. Несколько дней назад я  начал искать тебя. Узнал в регистратуре, в какой комнате живёшь. Постучал туда - никого. Извини, вошел без спроса, чтобы оставить букет. На другой день увидел: букет стоит. Но на мой стук опять не ответили. Догадался, что надо же искать тебя на пляже. И вот сегодня повезло. Вручаю лично свой второй букет, - протянул его мне.
Принимая букет, я сказала, скромно потупив глаза:
- Спасибо.
Про себя ухмыльнулась:
«Видно, не подыскал себе курортную подругу в своём солидном Доме творчества -  вспомнил обо мне, на худой конец. Цветы приносишь, как мой  Дим. Да куда тебе!»
- Спортивную форму блюду. Бегаю по пляжу каждый день. И вот придумал рубеж - Асари. Сюда и обратно да две разминки -  получается полтора часа.
«Вон оно как! А я-то вообразила... Однако, опять цветы…» - подумала, но не стала разгадывать: зачем, почему. Досада охватила меня: придётся  откровенничать перед соседками о своём знакомстве с Владом.  Да и не хотелось огорчать подружек, что  букет не от их ухажора.
Владу я сейчас велела, кивнув на букет:
- Больше не приноси.
- Ладно, не буду, - пожал  плечами. – Без него даже лучше, легче бежать.
Он сделал несколько расслабляющих упражнений, повернулся ко мне:
       - Ну, пока! – помахал рукой и умчался, оставив мне мороку с цветами. 
Мне пришлось раньше времени собрать свои вещички и тащиться домой. По дороге курортники пялились на мой букет,  неуместный на пляже.
Соседок в комнате не было. Я поменяла воду и букеты в той банке. И вдруг надумала умолчать о Владе. Пусть девушки и дальше разгадывают, чей ухажёр принес и кому из них. 
          Кстати, Тёма, лишь сейчас, когда пишу тебе это письмо, я поняла, откуда явился ко мне сюжет с таинственными цветами на подоконнике, когда сочиняла новеллу «Синедаки», спустя почти полвека после тех далёких событий.
               
               
 
                ЮРМАЛА


На другой день Влад, прибежав в Асари, легко нашел меня в дюнах под моей плакучей ивой. Запыхавшийся, он поздоровался, сделал свои упражнения, обмолвился о чём-то пустяшном и, на прощанье, неожиданно предложил:
- Приезжай-ка завтра в Дубулты. Сделаю перерыв в тренировках. Погуляем, покажу тебе наш Дом творчества. Встречу тебя на платформе. В десять утра. У первого вагона.
Я почему-то не возмутилась тем, что он назначил свидание, даже не спросив, согласна ли я. Больше того, ответила ему:
- Хорошо.
И представь себе, Тёмочка, утром поехала. Ну, так ведь обещала. Нельзя, чтобы человек ждал меня напрасно.
Сидя в вагоне, я во все глаза глядела в окно. Несколько дней назад,  когда, прибыв в Ригу, ехала до Асари, я была целиком погружена в тоску по Димчику.  И меня совсем не интересовало, какое оно, Рижское взморье.
Теперь во мне проснулось любопытство  меня потянуло к новизне. Выходит, курорт, море  стали расслаблять мою душу, как обещала мне Варвара. И притом, без  каких-то там флиртов.   
          Особняки, проплывавшие  за окном, восхищали меня. Каждый был хорош собой, не повторял другого. Иной просто сражал своей невиданной архитектурой. Попадались и скромные деревяные дачки. Деревья и кусты вокруг дач росли не абы как - посажены были  продуманно, с художественным вкусом. Цветники в палисадниках являли собой настоящие произведения искусства. Юрмальские хозяева как будто весело состязались между собой: чья ландшафтная или строительная архитектура краше.
Меня радовала и чистота, которую латыши блюли старательно. Я вспомнила, что недавно была свидетелем такой сцены на улице Асари. Один наш «стахановец» шел передо мной по асфальтовой дорожке и небрежно бросил окурок под ноги.  Тут приблизился встречный старик. Он окликнул курильщика, поднял окурок, опустил в урну и назидательно сказал с латышским акцентом: «Делайте так, товарищ. У себя дома вы, надеюсь, не бросаете мусор на пол?»
Для латышей улица, посёлок - это как собственный дом. Всё сверкает чистотой. Нигде ни соринки. Дачи, все до единой, будто только сегодня выкрашены к общему празднику. Мне с трудом верилось, что вижу в окно такую реальность–не привычную для меня, западную.
Cпустя сорок лет после тех событий, я стала выезжать в Европу да к тебе, сынуля, в Америку. И уже перестала удивляться, что там всюду чисто, ухожено, красиво. Просто любуюсь, радуюсь. Возвратясь домой, негодую: а мы-то грязнули! «Железный занавес» и соцпропаганда десятилетиями отгораживали нас от западной культуры. Но даже теперь, когда  Запад стал доступен нам, многие из наших граждан всё еще остаются азиатами в быту.
Вот только что, Тёма, я оторвалась от этого письма, которое пишу тебе  и взглянула в своё окно. В сумерках голые ветви деревьев создавали замысловатые узоры. Вниз, со своего третьего этажа, на землю стараюсь взора не опускать. Там, знаю, на детской площадке всюду валяется мусор. В дневные часы  это – дело рук детей и мамаш, по вечерам - любовных парочек или пьянчужек, распивававших бормотуху, сидя на лавочках. Протянуть руку к урне, чтобы бросить мусор,  никому из них невдомёк. Точно так же ведут себя отдыхающие летом на берегах Строгинского водохранилища-«моря» (теперь я живу поблизости с ним). Они бросают вокруг себя пластиковые бутылки, стаканы, тарелки, вилки, ложки, картонные и бумажные сумки, мешки, алюминиевые банки, разные упаковки, обёртки, огрызки, объедки, фруктовые корки и косточки, окурки, обрывки газет. Уборщиков на побережье не существует, по штату. Горы мусора всё растут. Гуляя по «лукоморью», я обычно выбираю малохоженые тропы - в высокой траве, пусть даже среди крапивы. Некоторые люди сорят теперь даже в метро, в его вагонах и вестибюлях. Не останавливают их ни мрамор, ни художественный интерьер. Бескультурье многих соотечестенников возмущает меня.
Извини, сынуля, совсем далеко в сторону отвлеклась твоя старушка-болтушка.
Спешу вернуться в прошлое, на Рижское взморье, в вагон местного поезда, когда ехала в Дубулты, по приглашению Влада. Передо мной проплывали один за другим прелестный поселок с его именем, отбитым на камне.
И вот мой поезд остановился в Дубултах. Я спустилась на перрон. Но у первого вагона Влад не встречал меня. Я поозиралась кругом. Нигде его не было.  Наверное, Тёма, ты подумал, что я рассердилась на Влада. Нет, нисколько. Ну, не встретил, и что? Да ничего. Зато я, прокатившись на поезде, открыла для себя курортный город Юрмалу, состоящий из прелестных посёлков. Можно и возвращаться. Ждать или тем более разыскивать Влада я, конечно же, не собиралась.
Подошла к расписанию, чтобы узнать, когда будет ближайший поезд на Асари. И тут вдруг Влад примчался.
- Извини, опоздал... - заглатывая воздух, начал.
Но я безразлично пожала плечами. Он удивился. И обрадовался, что не пришлось объясняться. Подхватил меня под руку и повлёк через дорогу к воротам с внушительной вывеской: «Дом творчества писателей имени Я.Райниса».
У ворот мы чуть не столкнулись с двумя  молодыми дамами,  однако старшими по возрасту, чем мы.
Влад представил их мне:
- Лариса Гудзенко... Галина Луконина.
Они, пожимая мне руку, многозначительно поглядывали на Влада: дескать, нашел-таки курортную девушку для себя? 
Когда они прошли дальше, Влад объяснил мне:
- Это жены поэтов...
- Фронтовых: Семена Гудзенко и Михаила Луконина. Мне нравятся их стихи, - поспешила показать, что я вовсе не профан в современной поэзии.
Позднее, сынуля, мы с тобой встречали в Коктебеле  Галину, но уже перешедшую в жены к Евгению Евтушенке. А Ларису регулярно видели в детском саду. Она, после смерти Гудзенки от ран (война догнала его в мирное время) стала женой Константина Симонова. У них появилась дочь Саня. Её они поочереди приводили в детсад. Помнишь, ты был с Саней в одной группе?
Описывать тебе, Тёмочка, Дом творчества имени Я.Райниса не стану. Ты, надеюсь, не успел забыть его. Правда, в пятидесятом году еще не было девятиэтажного главного корпуса. Стояли  только двухэтажные деревянные дачи,  утопавшие в зелени. Они были отобраны советской властью в сороковом году у собственников-латышей и переданы Литературному фонду СССР. Так возник Дом творчества. В одной из дач мы с тобой, Тёма, отдыхали, когда приехали вдвоём в Дубулты в первый раз, в шестьдесят шестом году. Помнишь?
Вернёмся-ка туда, но в пятидесятый  год.
Влад перво-наперво повлёк меня в тенистую аллею.
«Неужели полезет ко мне с поцелуйчиками?» - я напряглась.
Нет, не полез. Дурно подумала о нём. Воспитанный парень, из интеллигентной же семьи. Наверное, вспомнил, что я не люблю солнце, и проявил внимательность.
Когда мы дошли до  конца аллеи, тут я увидела заросли духовитого жасмина.
- Чувствуешь, какой сладостный, эротический аромат?
- Нет, не чувствую.  Не выдумывай, - резко оборвала его. - Отсюда были твои букеты? - с укором спросила.
- Да.
- Больше не приноси, - повторила прежний запрет.
- Помню. Обещал. Не буду, - охотно ответил он мне.
Но я-то на сей раз  имела в виду другое: осудила его за воровство цветов. Меня вообще возмущало тогдашнее всеобщее поветрие у нас в Подмосковье: обламывать ветки цветущих деревьев и кустарников. Загородные прогулки московских толп напоминали налёты саранчи. Нагулявшись в лесу, многие люди, вместо благодарности, грабили его: оголяли подчистую поляны подснежников, ландышей, обламывали цветущие ветви сирени, яблони, черемухи - волокли их домой неподъёмными охапками. Калечили, губили растения. Некоторые любители цветущих ветвей норовили украдкой хапануть их  даже в скверах, парках и бульварах столицы. Кто-то нёс их даже на продажу. Садовых цветов почти не разводилось. Крестьяне землю использовали под картошку, овощи, ягодники. Горожане ещё не получали огородные шесть соток. Дачи были у редких счастливчиков, по наследству.
В Юрмале я впервые увидела, как человек несёт всего несколько роз, а то и единственную, причём, странным манером: цветочками вниз. Впервые увидела я и парники-розарии. 
Извини, сын, я опять отвлеклась.
Когда мы с Владом обошли территорию Дома творчества и завернули на пляж, он вдруг предложил:
- Давай-ка махнём сейчас в Ригу. Я покажу тебе город -  настоящую Европу! Ты бывала, кроме вокзала?
- Нет, не бывала. Поехали!               


               
                ЕВРОПА


В Риге мы прошлись по живописным берегам Даугавы, впадающей здесь в залив Балтийского моря, по шикарным чистейшим бульварам. Потом завернули в Старый город, в узюсенькую пешеходную улочку. Я раскидывала руки и, с удивлением, почти доставала пальцами стены домов противоположных сторон улицы. Будто угодила в средневековую Европу. Это было так ново, так  странно самой очутиться в далёком прошлом!  Читанное в книгах, виденное в кино предстало передо мной в реалиях.
Побывали мы и в Домском соборе, построенном в ХП веке. Впервые в храме я  слушала концерт классической музыки. И даже бесплатно. Наши церкви, те, что не были снесены советской властью, в основном были пущены под склады, архивы или даже ремонтные мастерские, губительные для исторического здания.
Помнишь, Артём, хотя бы как были мы с тобой  в Великом Устюге? Там уцелели только 3 церкви из 14-ти и лишь одна из них использовалась по прямому назначению. Но концерты в редких уцелевших православных храмах нигде не устраивались. Да что я тебя «просвещаю»?
Влад показал мне и современную Европу – Ригу, какой была она до присоединения Латвии к СССР. Привёл в просторный трёхэтажный универмаг с такой невидалью для нас, как эскалатор в магазине. Мы привыкли видеть его только в московском метро.
Чем торговал универмаг, не знаю. Подойти к прилавкам я отказалась: денег на покупки у меня не было.
Потом он разыскал, наоборот, маленький магазинчик, кондитерский. Самообслуживания! В ту пору для нас было в диковинку обходиться без продавца. Оказалось, очень приятно сознавать: тебя уважают, не опасаются, что украдёшь. Подходишь к любому из множества лотков, набираешь совочком в пакет, какие хочешь, конфеты или печенья, взвешиваешь их, у выхода платишь кассиру. Сегодня, с появлением  западных  супер и гипермаркетов у нас, ты знаешь, Тёма, мы тоже имеем подобное доверие к покупателю. Ладно, не буду сравнивать с нашим «перестроечным» бандитским капитализмом. Но  в 50-ых годах магазин без продавца – это было для нас, как фантастика.
Под конец нашей прогулки по Риге Влад стал водить меня по какому-то жилому кварталу в поисках  одного дома.
- Там девять лет назад я покупал у пожилой жилицы пирожки.  Прямо из окошка. С пылу, с жару, очень вкусные, со шкварками, - вспоминал он, сглатывая слюнки.
Я никогда не слышала о пирожках с такой начинкой: мелко нарезанное сало, зажаренное до хруста.
Отведать их нам не довелось. Мы, долго поплутав по улицам, наконец, нашли дом. Влад не был уверен, что тот самый. Но ни тут, нигде в округе не продавали пирожков из окна. Частное предпринимательство в Латвии уже стали зажимать.
Помнишь, сынуля, я тоже водила тебя,  десятилетнего, по тем же, папиным маршрутам, в другом, в шестьдесят шестом году? Эскалаторы в универмаге уже стояли, мы ходили по ним пешком, как по лестницам. В том кондитерском магазинчике не стало самообслуживания. Продавщица торговала из-за  прилавка. Видно, массами хлынув в Прибалтику на отдых, наши совковые людишки, подворовывали в магазинах самообслуживания. Зачем перевоспитывать их, поднимать до уровня европейской культуры? Проще было опустить Прибалтику до общего «совкового плинтуса». Так она стала уже слабо выделяться в нашей соцдержаве, может, лишь тем, что улицы оставались пока немного почище наших.
А когда Влад с родителями приехали туда в середине июня сорок первого года, капитализм, его стиль и нравы были там ещё слабо тронуты. Приезжих, нелатышей, можно было по пальцам счесть. В Прибалтику попадали только редкие курортники: большие начальники и особо выдающиеся деятели советской культуры. Причем,  приезжали по пропускам, так же, как  нынче мы ездим с визой за границу. Бен-Берковский, как избранный, получил путевки в санаторий «Кемери» для себя и семьи.
Пожалуй, Тёмочка, расскажу тебе тут кое-что из их короткой буржуйской жизни в Латвии, со слов твоего будущего деда.
Приехав в Ригу, они два-три дня пожили в отеле. Гуляли по городу, восхищались его красотой. Много времени проводили в магазинах. Там  полки ломились от товаров, притом из разных европейских стран, что было диковинкой для советских людей. Берковские накупили в Риге много всякого-разного. В пору Бен  был  состоятельным. Он с женой даже завернул в элитное ателье мод «Жокей-клуб», о котором они были  наслышаны  - поговаривали, что Любовь Орлова вывезла оттуда два огромных кофра неповторимых нарядов.
Бен заказал себе там два костюма. Обслуживание в «Жокей-клубе» было всё ещё  европейское. Мастер, снимая мерку, был изысканно вежлив, предупредителен. И к тому же удивил, предложив выбрать ткань... по международному каталогу, приложив  образцы. Берковские  растерялись, что предпочесть. В конце концов, остановились на английской шерсти: тёмно-синей в рубчик  и серой в слабую полоску. Уже на следующий день (!)  эти два  отреза были доставлены из Лондона в рижский «Жокей-клуб» … на самолете.
Твоя будущая бабушка, Тёма, всё никак не могла надумать, что ей заказать в «Жокей-клубе». Отложила решение до приезда на первую примерку костюмов мужа. Примерка была назначена на двадцать четвёртое июня.
А двадцать второго грянула война.
Берковские на следующий день умчались из Кемери в Ригу уже с вещами. Объездив на такси весь город, они с трудом нашли отель со свободным номером, поселились и стали искать возможность выбраться на поезде в Москву. Гражданской авиации ещё не  существовало. Железнодорожный транспорт лихорадило. Он перешёл на обслуживание армии, в первую очередь. Для гражданских пассажиров началась полнейшая неразбериха-непруха.
И вдруг на второй день, двадцать четвертого июня, в номере Берковских раздался телефонный звонок... из «Жокей-клуба».
- Мы выполнили ваш заказ, - ошеломили оттуда новостью. – Звонили вам в Кемери, потом по разным отелям в Риге. И вот нашли, наконец. Сейчас мальчик принесёт вам.
Досрочно сшили два костюма. Даже без единой примерки! Свалилась война. Всё в стране взбаламутилось, летело в тартарары, а «Жокей-клуб» продолжал держать свою профессиональную марку. Вот это сервис! Европа! Культура!
Кстати, оба костюма для Бена получились у «Жокей-клуба» экстра-класс: в самый раз по фигуре, элегантные. Никогда потом не выходили из моды. И не изнашивались. Твой дед, Тёмочка, надевал их, в основном, по парадным случаям. Они служили ему до самой смерти: почти тридцать лет!
Извини, сын, что я надолго отвлекалась от темы письма: как проходило моё курортное знакомство с твоим будущим отцом.


                СПОРТЛАГЕРЬ


Наше знакомство не могло оборваться. Нам предстояла новая встреча, - на спортивном сборе в подмосковном Красновидове в начале августа,  как я писала тебе ранее, Артём.
Университетский спортлагерь был оборудован под открытым небом: футбольное поле, беговые дорожки вокруг, площадки для тяжелой атлетики, гимнастики, для волейбола, баскетбола. В стороне стояли солдатские палатки, каждая на восемь человек и рядом единственное здание, деревянное, одноэтажное:   столовая-клуб. 
Когда проходили тренировки гимнасток, парни (те, кто были свободны в то время) обычно толпились вокруг нашей площадки. Влад тоже часто бывал тут. Больше того, вскоре я заметила, что он стал повсюду оказываться рядом со мной. Подкарауливал что ли меня, перехватывал по дороге? В столовой занимал места для нас обоих. Везде сопровождал. Развлекал байками на разные темы.
Я не понимала, отчего произошла такая разительная перемена. Мне она не нравилась. Я продолжала хранить верность Диму, хотя и далёкому, наверное, потерянному, но всё ещё грустно-любимому. Влада я старалась держать на расстоянии, норовила увильнуть от него.
Одна компания парней начала помогать мне спасаться от настырности Влада. В клубе во время танцев они неизменно толпились рядом со мной и Владом. Среди них был Миша, дачный приятель Влада. Думаю, что именно он подбил дружков  на такую забаву: как только заиграет музыка, трое из них ловко оттесняли Влада от меня, а  четвёртый приглашал на танец. Когда смолкала музыка, кавалер вежливо подводил меня к Владу. Но стоило начаться следующему танцу, всё повторялось. Менялся только мой партнёр. И Влад, красавец, растерянный, рассерженный, никак не мог станцевать со мной. Так было из вечера в вечер. 
Танцы Влад не взлюбил. Иногда уговаривал меня пропустить их. Но я упрямо шла в клуб - он тащился за мной. Вообще-то я не была большой любительницей танцевать. И к тому же с трудом переносила «музыкальное» громыханье. Его создавала Райка-«лабух». Играя на пианино, она  старалась заменять собою целый джаз-бэнд. Ребята снимали для этого вертикальную панель с пианино, укрепляли кнопками газетный лист между струнами и молоточками. И от этого  грохот поднимался в зале неимоверный, когда Раиса колотила по клавишам. Самой ей не удавалось потанцевать. Она не огорчалась. Ей нравилось быть главной на танцульках. Её все нахваливали, заискивали перед ней. После отбоя в одиннадцать  часов умоляли:
- Ещё, Раинька, ещё поиграй!
         Один Влад  возмущался:
- Отстаньте. Она же устала. Поглядите на её руки. Бедняжка! Гонг не слышали?
Старались не слышать, не желая отбоя.
Когда, наконец, Раиса захлопывала крышку пианино, к  ней кидалось немало желающих проводить её до палатки, немого прпойтесь с ней в темноте.
Компания наших озорников милостиво отпускала меня с Владом. Он провожал меня к моей палатке - подолгу, кружными путями. Ни на минуту не умолкал - был мастером говорить. Ты это знаешь, сынуля, не хуже меня. Он умел любое свое знание, даже вроде бы сухое, из учебника, облечь в любопытнейшее сообщение. Я слушала с интересом. Наши прогулки затягивались, незаметно для меня.
Но в дневные часы я старалась избавляться от его присутствия. Вскоре ещё и сама природа стала мешать Владу постоянно торчать при мне: напустила на Красновидово нескончаемые проливные дожди. Прекратились и тренировки, и прогулки. Остались лишь вечерние танцы в клубе - досада для Влада.
В дождливые дни все мы оставались в палатках. Валялись, спали до одури, читали, болтали. Иногда мы, восемь гимнасток, усевшись рядом на две солдатские кровати, рассказывали разные удивительные, страшные или курьёзные случаи из жизни. А то разгадывали свежие сны. Или травили анекдоты, конечно, не политические: за них всё ещё можно было угодить за решётку. Иногда болтали о том,  о сём, безобидно сплетничали. Или по кругу делились собственными любовными историями да интрижками. Преимущественно платоническими. Наше поколение, Тёма, было воспитано сурово: до свадьбы - ни-ни.
Самой богатой амурными приключениями оказалась Раиса. Причем, призналась, что это тут она оказалась в цене у парней. А обычно она сама расставляет силки на того, который ей приглянулся. Перед нами хвалилась одними победами, о поражениях, наверное, помалкивала. Не постеснялась сознаться, что как-то даже на экзамене,  совершенно не подготовившись к нему, пустила в ход свои «завлекаловки». Сидя перед экзаменатором, скинула туфлю под столом и голой ногой принялась оглаживать его ступни в сандалиях. У всех на виду.
- Доцент опупел. Кровь у него отхлынула от головы к другому месту, - забавляла нас Райка. – Он схватил мою зачётку и чиркнул пятёрку, лишь бы я скорей убралась оттуда.
Мы, выслушав её, тоже обалдели. Сидели, раскрыв рты, округлив глаза.
А однажды Райка сообщила нам, что недавно приступила к охоте на Кролика, самого классного спортсмена среди нас: многократного чемпиона  МГУ по лыжам, лёгкой атлетике и баскетболу. На лыжных соревнованиях у него был единственный соперник – Влад.
- Да все видят, как ты ухлёстываешь за Кроликом, - хмыкнула одна девушка.
- И видим, как он бегает, прячется от тебя, - со смешком добавила другая.
- Пускай побегает. Это даже разжигает во мне азарт. В конце концов, загоню его в свой  капкан. Вот увидите, - пообещала Рая.
- Тут тебе не обломится, - сказала девчонка, безнадёжно вздыхавшая по Кролику. 
Мы поддержали её. Всем было известно, что сердечные увлечения не для него. Видно, он считал их не достойными внимания - блажью, глупостью. Всё своё  время, свои силы и страсть он отдавал спорту и особенно учёбе. Из года в год сдавал абсолютно все экзамены только на «пятёрки» и получал самую выокую, престижную стипендию Сталинскую. Больше того, он не просто истово учился – что называется,  «вгрызался» в  свою органическую химию. Состоял в студенческом научном обществе, за свои работы неизменно получал призы.
Когда в Красновидове пошли дожди, Кролик не бездельничал, как все. Сидя в палатке, заткнув уши бирушами, осваивал одну за другой книги по химии, привезённые из Москвы. Когда голова утомлялась, он  бегал кроссы, невзирая на дождь и грязь под ногами. Такой уж он был особенный: целеустремлённый, сильный, собранный - недосягаемая мечта девчонок, хотя лицом был простоват, манерами и речью неловок, ростом невелик, зато  складен и мускулист.
- Заарканю! Увидите! - пообещала нам  Раиса. – Вот скажите, кто знает его имя?
Знали не все, что Павел. По имени его никто, никогда не звал. Только Кроликом.
- А скажите-ка, откуда у него такая кличка? И почему он (это он-то!) позволяет любому обращаться к нему  не по имени?
Мы молчали.
- А я знаю. Сумела расколоть его, - похвалилась Раиса.
Мы ахнули. И пристали к ней:
- Расскажи, расскажи!
Она, поломавшись немного,  сделала одолжение:
- Его окрестили так во дворе. Они живут на окраине Москвы в частном домике, с огородом. Во время войны он, подросток, старший из четверых детей, заменил в семье отца, ушедшего на фронт. Мать-ткачиха  целыми днями трудилась на фабрике для армии, получая гроши. Чтобы не дать семье погибнуть от голода, Павлик додумался разводить кроликов. Мясо шло семье на питание, а шкурки сдавались для фронта. Наверно, они шли партизанам – на шапки, душегрейки и рукавицы.
Нам стало понятно, почему Кролик не стеснялся своей клички, даже как бы гордился ею. Она была для него, словно персональная военное звание и память. Мы ещё больше зауважали Кролика. Недоумевали, как Райка изловчилась разговорить его.


                «МОЯ ДЕВУШКА»


В отличие от Раи-хвастуньи, я отмалчивалась, пропускала свою очередь делиться любовными историями. С самого начала заявила, скрытничая:
- У меня ничего не было.
- Ладно, ладно, знаем, - возразили мне. - А Влад на Рижском взморье?
- Откуда вы взяли? – недоумевала я.
- Слухом земля полнится.
- Да ничего не было! - распахнула я честные глаза.
Мне не поверили.
- Да, да, ничего не было! – я била себя в грудь.
- Значит, будет. Держись! Он жуткий бабник, -  предостерегла меня соседка по койке.
Однажды она посвятила меня в некие подробности:
- Знай, Динка, Влад за свои четыре университетских года вскружил головы многим из нас, спортсменок. Причем, он всегда стремится довести ухаживание до логического конца. Понимаешь? Конечно, перед таким финалом  чаще всего получает отпор. Тогда сразу ставит точку: бросает девчонку, на её глазах начинает ухлёстывать  за другой.  Для него главное - добиться своего. Наобижал немало девчонок. И ребят тоже. Стоит ему почуять, что какая-то девчонка какому-то парню  понравилась, мигом перебегает ему дорогу, устраивает состязание. Он должен быть  обязательно первым. Доказать всем, что он самый лучший, самый умный, самый красивый. Тебя уже объявил «своей девушкой».
- Что?!
- Да, да! Открою тебе секрет. Мне проболтался мой Гарик. Признался, что они, парни, глазея на нас  во время наших тренировок, можно сказать, провели необъявленный конкурс. Пришли к общему выводу, что самая лучшая спортивная фигура у Раисы. Один Кролик ехидно фыркнул: «Фанерка!» Зато абсолютно все признали, что самая лучшая  девичья фигура… у тебя. И вот тут Влад объявил им: «Учтите, Дина - моя девушка. У нас роман. С прошлого месяца. Мы были вместе на Рижском взморье».
- Ничего себе! - возмутилась я. - Да, оба отдыхали на взморье, но совсем не вместе. Я в Асари, он в Дубултах.  Виделись бегло. Роман! Какой лгун!
- Сама видишь, с ним вообще надо быть начеку.
- Да нужен он мне! - передёрнула я плечами, уверенная, что прочно защищена Димом.
Но в тот же вечер всё же отчитала Влада:
- Ты зачем наплёл, будто у нас с тобой роман? С Юрмалы?
- Да, соврал, потому что ты мне нравишься, не хочу никому отдавать тебя.
- Что значит: «отдавать»? Разве я «вещь»? Да ещё и «твоя»?
- Ладно, не сердись. Тебе не идёт. Ты прелестна, когда весёлая. Твои голубые глазоньки с чёрным ободочком, то серьёзные, то по-детски невинные, вдруг иногда становятся игривыми - завлекают, сулят! А смех? Грудной, эротический. Такого нет ни у кого.
- Что ты городишь? Завлекают… Опять про свою эротику?! - вспыхнула.
- Ну, ладно, прости! Не сердись.
С того дня я стала сдерживать при нём свою весёлость.
А девчонкам показывала, что пренебрегаю ловеласом. Бывало, Влад проскочит под дождём от своей палатки к нашей. Откинет полог – все смолкают. Он  поздоровается. Кто-нибудь из нас буркнет в ответ. Он найдёт меня взглядом, улыбнётся призывно. Я не шевельнусь, сижу, как гипсовая статуя в парке культуры и отдыха. Он потопчется, пробормочет что-то в смущении и убегает обратно. А я довольна: вроде щёлкнула по носу неуёмного волокиту он и меня пробовал склонить к грехопадению. Правда, рук, губ не распускал. Но словесно старался изо всех сил.
В те поры, Артём,  даже беседовать на такие темы девушке с парнем считалось непристойным.  Влад пренебрегал этим. Радикал, он измывался над всеобщим пуританством. Причем, убедительно, логично, обладая даром аналитика. И к тому же, со знанием дела. Будучи старше меня всего на два года, он уже с семнадцати лет познал прелести секса. Утверждал, что хранить девственность – это предрассудок, атавизм тупой, средневековой морали. «Если любишь, то не должно быть никаких запретов. Наоборот, интимная близость ещё сильней разжигает любовь, добавляет ей новые яркие ощущения», - и всё в таком духе вещал, знаток. Подкреплял примерами из классики. А то и пересказывал избранные места из «Декамерона», «Тысячи и одной ночи», которые сохранились в их домашней библиотеке. Я, абсолютно равнодушная к Владу, воспринимала его страстные разглагольствования всего лишь как познавательную информацию.  С Димом таких тем мы никогда не касались. Наша любовь была романтичной, духовной. И большего мне не хотелось. Возможно, я была заторможенно-недозрелой, правы были Толстушка с Худышкой. Гормональная перестройка моего организма прошла убого, в недоедании, в голодную, военную пору. Может, это сказалось. Извини, Тёмочка, за такую тему. Впрочем, теперь-то что? Нынче свобода отношений до брака стала возможна не только в разглагольствованиях, но широко распространена и в реальной жизни влюблённых. Они легко вступают в интим без штампа в паспорте и даже подолгу живут под одной крышей без регистрации.
Незаметно приблизился наш последний спортивно-красновидовский день.  Накануне кончились затяжные дожди, выглянуло солнце - всё вокруг осушило. Мы вышли на тренировки. Вечером после танцев разбрелись парочками погулять. Влад был сердит: даже в последний вечер ему не дали потанцевать со мной. Впервые, Тёма, мне стало жаль его. Немного.
         Кто-то из ребят выкрикнул:
  - Пошли ночевать на скирде!
- Пошли! - озорно откликнулась и я вместе с другими,  неожиданно для самой себя.
     Удивлённый, Влад на миг выпустил мой локоть. Но тут же радостно  присоединил свой голос:
- Пошли!
И вновь подхватил меня под руку.
Мы повернули к колхозному полю, войдя в полнейшую тьму. Нас было пар пять.
         Я шла и уже ругала себя:
«Дура! Зачем вызвалась? Он станет приставать. И будет прав: сама дала повод. Ничего! Полезет - отпихну. Ни за что не дамся. Не отстанет - пригрожу, что закричу. Все узнают, что он врёт: «моя девушка». Но зачем, зачем я пошла? Неужели настолько пожалела парня, что решила сделать ему что-нибудь приятное напоследок? Но это уж слишком. Не красиво. Обнадёжить, а потом отпихнуть. Вероломно. Между прочим, публично оттолкну его - значит, раз и навсегда».
Тут мельком подумала:
«Не пожалею ли когда-нибудь, что потеряла такого преданного поклонника, красавца?»
«Нет, не пожалею. Он мне  не нужен. Точно!»
Влад, меж тем, всё крепче сжимал мой локоть. Я почувствовала его волнение. Мне стало стыдно:
«Скверно веду себя. Может, он, в самом деле, влюбился. А я так жестока с ним. Надо сбежать».
Но было уже поздно: мы уперлись в скирду. Парни стали переправлять девчонок наверх, создав живую лестницу. Сено струилось, опадало вокруг нас. Мы, оказавшись наверху, втянули ребят за руки. Частично повредили скирду. Шепчась, разобрались попарно, улеглись, зарылись в душистое  сено.  Влад обнял меня, потянулся губами к моим. Я резко завертела головой.
И тут вдруг снизу загремел жуткий мат.
- Тра-та-та! Развратники! Сволочи! Убирайтесь! Тра-та-та! Мы работали. Сметали скирду. А вы, бездельники, тра-та-та... разваливаете, тра-та-та! - кричал сторож.
Мы кинулись к другому краю скирды, кубарем скатились, спрыгнули на землю  и бросились бежать врассыпную.
Большего стыда, Тёма, я не испытывала никогда в своей жизни.   
Всю ночь не спала, крутилась, ругала себя, раскаивалась. 
Утром перед отъездом из Красновидова, когда мы входили в автобус, я повернулась к Владу и решительно заявила:
- Пожалуйста, оставь меня в покое. Забудь. Я люблю другого.
Он вытаращил глаза.
Придя в себя, сказал:
  - Потом как-нибудь обсудим, в Москве.
«Не дождёшься! Нужен ты мне!» - огрызнулась  я мысленно. 
В автобусе он сел далеко от меня, впервые оказался не рядом.
«Ага, понял, что это конец», - я вздохнула с облегчением, казалось, с меня  свалилась ненужная, тяжкая ноша.



                ВЫЯСНЕНИЕ


Но через несколько дней, когда уже начался учебный год, на одной из  перемен я увидела в дверях аудитории Влада. Изучил расписание моего исторического факультета.
Подошел ко мне, поздоровался, отвёл в сторону.
- Пора поговорить. После третьей пары жду тебя у памятника, - сказал непререкаемо, как тогда, в Асари, когда позвал в Дубулты.
И я опять, не задумываясь, ответила:
- Хорошо.
Куда-то убралась моя решительность: «Не дождешься!»
После лекций мы встретились у памятника Ломоносову, популярного места свиданий студентов. Да, к слову, Тёмочка, речь идёт о старом здании МГУ на Моховой, новое на Ленинских Горах продолжали строить.
Возле памятника, кроме нас, было ещё несколько человек.
- Тут много ушей. Пойдём по улице, - предложил. - Поговорим, заодно погуляем.
Мы вышли на Моховую. Было тихо. Не поверишь, Артём, лишь изредка прошмыгивала одна-другая машина. При нынешней автомобильной толчее и частых пробках на дорогах Москвы трудно представить, как мало машин было тогда, даже в центре столицы. Это были преимущественно государственные автомобили. Они обслуживали больших начальников разных ведомств - персон. Так и назывались: «персональные». Совсем немного, впересчёт было «личных» машин, полученных особо выдающимися личностями либо в подарок, либо за деньги, по особому разрешению властей. Свободной торговли автомашинами вообще не  существовало, как таковой.
Мы с Владом, шагая по Моховой, потом свернув направо, по Волхонке, не напрягаясь, слышали друг друга.
- И кого же ты любишь? - начал Влад.  - Насколько серьёзно? А он? Давай начистоту. Идёт?
Я согласно кивнула, не собираясь, однако, быть откровенной до конца.
- Любовь началась года три назад, когда я жила ещё в Томске. И там же  в сентябре сорок девятого мы оба поступили в ТГУ. Я после первого семестра  перевелась в МГУ, но мы с Димом регулярно переписывались друг с другом. Это продолжалось больше года. Постепенно переписка увяла, оборвалась.
- Почему? – спросил Влад.
Я, утаив истинную причину разрыва, ответила небрежно:
-  Расстояние виновато. У каждого из нас появилась отдельная жизнь. Но, - я строго взглянула на Влада и продолжила уже твёрдо: - я по-прежнему люблю Диму. Никого другого мне не надо.
         Он, выслушав мою урезанную исповедь,  заявил:
- Всё это чушь: «продолжаю любить на расстоянии».  Любовь осталась в твоём  прошлом. Ушла в архив. В Томск ты не вернёшься, по крайней мере, в ближайшие шесть лет.
- Почему шесть? - не поняла.
- Еще почти три года будешь учиться в МГУ, после окочания уедешь работать на три года по  распределению куда-нибудь, но не в Томск. Там  сами «куют», - улыбнулся, - собственные кадры. Так, взглянем с другой стороны. Не переведётся ли всорости Димитрий в МГУ?
- Увы, нет, - я несдержанно вздохнула.
Он, пропустив мимо мою эмоцию, продолжал рассуждать:
- Почему бы и нет? Смогла же ты.
- Меня перевели в порядке исключения - по звонку из ЦК партии.
- Из ЦК?! Однако, какая  ты важная, «позвоночная» птица! – воскликнул иронично. 
- Я тут не причём. Дело в моём отце. Он состоит в номенклатуре ЦК ВКП(б). Там определяют, где ему работать и кем. В январе прошлого года отца  перевели из Томска в Москву.
- Кем он был в Томске?
- Секретарем обкома партии.
- Кем стал здесь?
- Заместителем начальника Политуправления Министерства Путей Сообщения СССР.
- Шишка, - вскользь заметил Влад. - Но отец Димитрия, наверняка,  тоже номенклатурщик.
- Да, заместитель председателя Томского облисполкома.
         Я впервые подумала:
«Филиппова ведь могут перевести в Москву. И Дим с семьёй переедет. Вот было бы здорово! Но Люська... Может, у него с ней всё-таки закрутился роман. Он возьмёт да срочно женится на ней, привезёт сюда. Этого ещё не хватало! - вспыхнула. - Нет, не переведут. Папа говорил как-то, что Филиппов - без пяти минут председатель облисполкома. Нынешнего уходят на пенсию».
- Это  не страшно, что его отец тоже шишка, - продолжал Влад. - Не всех и не каждый день повышают в столицу. В провинции хватает для них простора, - как будто подслушал меня Влад, успокоил и себя тоже. - Значит, так: Димитрий - твоё прошлое. Этим нельзя жить без конца. Ты же не вдова-солдатка, - повторил слова моей мачехи - всколыхнул во мне тогдашнюю тоску.
Влад, не заметив перемены в моем настроении, приступил к выводам:
- Так, на Димитрии...
- Он Дмитрий, - поправила я, наконец,  Влада с раздражением.
- Какая разница? Всё равно мы на нём ставим крест. Ну, было - спасибо. Было - уплыло. Двигаем дальше. Теперь, в настоящем, у тебя есть я. Всегда буду рядом. Никому не отдам тебя.  Учти! Уверен, постепенно ты привыкнешь ко мне. А потом и полюбишь. Мы будем вместе - знай! - поднял вверх указательный палец.
И с того дня, Тёмочка, он неотступно действовал по этой своей программе.
               
 

                НАТИСК


Как в Красновидове, Влад всё время старался быть рядом со мной. Если мой учебный день начинался в главном гуманитарном корпусе на Моховой (его химический был рядом), Влад встречал меня у входа в аудиторию. На переменах прибегал из своего корпуса. Встанет в дверях Коммунистической или Ленинской аудитории, пошарит глазами по всему амфитеатру, найдет меня, расплывется в улыбке, поманит взглядом вниз. Я спускаюсь, не спеша. В коридоре перекинемся несколькими фразами, и ему уже приходится спешить к себе на лекцию.
Он неизменно являлся - демонстрировал всему курсу в триста сорок девять человек: «Дина Титова - моя девушка». Тем, кто хотел бы поухаживать за мной, твёрдо давал понять: «Отойди в сторону!» И ведь они перестали подходить ко мне с такой целью. Так было и раньше, в Томске. В старших классах я всегда была окружена парнями из нашего двора и из соседней мужской школы. Когда в десятом классе у меня появился Дим, это окружение сразу рассеялось. Правда, один тихий поклонник не сдавался. Как-то вечером подкараулил нас с Димом во время вечерней прогулки и вдруг затеял драку с ним.  Под конец даже зло швырнул камень в Диму, но попал в чьё-то окно – звякнула разбитое стекло.  Мы разбежались. С тех пор  тот парень больше не появлялся у меня на глазах. Смешно вспоминать.
Но вернусь в МГУ, к Владу. Обычно после лекций он заходил за мной - мы отправлялись в студенческую столовую. Кормили там обедами дешево (со скидкой), скудновато, невкусно, однообразно: жидковатые постные щи, котлета (в ней больше чувствовался хлеб, чем мясо) с голубоватым, водянистым пюре (пшенкой, перловкой) на гарнир и компот из сухофруктов (редко какой плавал в водянистом «наваре»).  В меню всего общепита страны был примерно такой  дешевый обед. Он назывался «дежурным» или «комплексным».
         Как-то Влад сказал мне:
- Обращаю твое внимание: раньше я всегда обедал дома.
На дорогу у него уходило пешком минут тридцать пять в оба конца. - Теперь хожу в столовку, - продолжил Влад. -  Только ради тебя терплю эту кормёжку. Учти!
- Я не хочу твоих жертв, - фыркнула.
- Это не жертва. Мне приятно быть с тобой. Да и нравится смотреть, как  красиво ты ешь
- Скажешь тоже: красиво. Не выдумывай.
- Да-да, красиво. Если бы тут было зеркало, сама бы увидела. Когда гляжу на тебя, у меня даже появляется аппетит  -  невольно проглатываю эту гадость.
Из столовой я шла в читалку, в мою, гуманитарную. Влад   устраивался рядом со мной. Время от времени, притомившись, мы выходили во двор размяться и поболтать. Говорил всегда Влад. Я молчала. Слушала - мне было интересно. Потом возвращались в читальный зал,  до вечера изучали каждый свои науки.
- Знаешь, я становлюсь примерным студентом, - Влад сам удивился однажды. - На химфак я сунулся потому, что там сразу после войны не было конкурса при поступлении. Четыре года учился только во время сессий. А весь семестр болтался на спортивной кафедре: каждый год меня избирали в спортсовет факультета и однажды даже председателем. Ну, и, конечно, я тратил много времени на тренировки, стремясь  победить Кролика на лыжных соревнованиях. Иногда это удавалось мне. И ещё… - улыбнулся, - круглый год стрёмал за девчонками, не считаясь со временем. Было такое, было, каюсь, - шутливо-покаянно склонил голову. - В результате, в прошлом году так запустил учёбу, что пришлось взять академический отпуск - «по болезни». Мама достала медицинскую справку. Зато теперь я стал образцово-показательным студентом. Вполне могу угодить в прообраз положительного героя романа или пьесы о студенческой молодёжи. И в этом заслуга - твоя.
- Не выдумывай – я отмахнулась.
Но мне было приятно: он честен, открыт передо мной. Признаётся в былых слабостях и промахах. Самонадеянный, однако заявляет, на моё удивление, будто я взяла верх над ним. Странно, но мне, совершенно не честолюбивой, это понравилось. И, кажется, чуть-чуть приблизило к нему. Я, Тёмочка, даже смутно почувствовала некую ответственность за него. И вдруг поняла, что незаметно для себя не только перестала чураться его, но воспринимаю, почти как само собой разумеющееся, то, что он всегда рядом  со мной.
Когда однажды утром я не увидела его в дверях своей аудитории, встревожилась: не случилось ли чего-нибудь с ним? Лекцию не могла конспектировать. На перемене он всё-таки появился. Я сбежала к нему вниз,  выпалила:
- Слава богу!
- А-а-а! Поволновалась! – он, довольный, расплылся в улыбке. - Да я просто проспал.
С тех пор он иногда пропускал переменки-свидания. Я всякий раз невольно беспокоилась не случилось ли что-нибудь плохое у него. Это льстило ему.
- Что я тебе говорил? Вот ты ко мне и привыкла, привязалась. Ждешь меня, хочешь видеть. Скоро полюбишь, - пообещал. 
«Ну, это уж слишком», - усомнилась я.
Однако по вечерам, расставшись с ним на троллейбусной остановке, я садилась к окну и махала Владику, пока он был виден. Дома уже думала о нём, лишь изредка, мельком  - о Диме
И вот однажды в субботу после лекций Влад сказал мне:
- Димитрия у тебя больше нет.
Я не возразила, но и не поддакнула.
- Это нужно закрепить. Символически, - добавил. – Давай-ка сделаем это сегодня же.  Прямо сейчас поедем к тебе домой, пока твои на работе.
Я не возразила, и мы сели в троллейбус.
В квартире Влад велел мне достать димины письма. Был уверен, что храню их.
Я послушно подала ему толстую пачку писем, перевязанную алой лентой. Он повзвешивал её на ладони, изображая непомерную тяжесть.
         На кухне выбрал из посудного шкафа старую алюминиевую миску, взял спички.
- Пошли на балкон, - велел.
      Я поплелась за ним.
Он развязал ленту, вынул из конверта первое письмо.
«Неужели станет читать? - меня покоробило.  - Даже вслух?»
Нет, не развернул письмо. Я вздохнула с облегченьем.
           К уголку письма он поднёс зажжённую спичку и бесстрастно наблюдал, как огонь, ускоряясь, заглатывал бумагу. Дымок поднимался вверх к самым его пальцам, черный пепел опадал в миску. У меня сжималось сердце.
Потом второе письмо занялось пламенем. И третье... Я с трудом сдерживала слёзы.
Спалив письма, все, до единого, Влад отряхнул руки,  расправил грудь и подвёл итог:
- Кончено с  ним. Он в архиве.
Наспех чмокнул меня в щёку и ушёл.   
Я высыпала пепел в мусорное ведро на кухне, механически отдраила миску песком. И всё же подумала с горечью:
«Влад сжёг мою любовь - первую, возвышенную.  Нет-нет, он не виноват. Её смололи разлука, пространство и недоверие.  А это… лишь символ, да, да, символ. Теперь я – девушка Влада. Всё», - уговорила себя.



                П О В О Р О Т


На следующее утро,  в воскресенье  Влад не позвонил мне, как обычно, не позвал за город на прогулку.
Весь день я просидела у телефона, уткнувшись в книгу.
Не позвонил.
В понедельник не встретил меня у входа в аудиторию.
На перемене не появился.
В столовую не зашёл за мной. И там его тоже не было. В читалку не пришёл.
И во вторник я не увидела его весь день. Когда вечером садилась в троллейбус, искала глазами: может, придет, помашет рукой.  Нет, не пришёл.
        Я загрустила.
«А-а! Это он, сжигая письма, поставил свою злополучную точку, - пришла мне на ум догадка.  - Вот была его цель - устранить соперника, убить во мне любовь к другому. Победить! И всё. Добившись  своего, бросил меня».
Но, представь, Тёма, я не осуждала его, не ругалала. Просто мне стало тоскливо без него. Почувствовала себя одинокой среди студенческой тесной и шумной братии.
Однако, мигом объявился претендент в мои кавалеры: Вася Крупнов, студент  нашей группы. Он и раньше иногда крутился передо мной во время семинаров, проходивших в историческом корпусе, вдали от химического. А тут, заметив, что Влад не появляется в главном корпусе, и что я в миноре, Вася начал откровенно оказывать мне знаки внимания. На переменах торчал возле меня. Ничем не примечательный внешне: среднего роста, средней комплекции с маленькими глазками мутно-серого цвета – он пыжился,  изо всех сил старался выглядеть значительным. Иногда, отозвав меня в сторонку, развлекал стихами. Причем, не какими-нибудь, а из  поэзии «серебряного века», в то время запрещённой в стране и неизвестной мне. Больше того, Василий доверял мне даже собственные сочинения.
- Вот это моё стихотворение, - отметит какое-нибудь, - одобрено Алексеем Сурковым.
Вася брал уроки у известного поэта.
Поэзией - «Серебряной» и собственной Васе удавалось ненадолго рассеивать моё уныние.
Но я не переставала постоянно думать о Владе и  волноваться, вернётся ли он ко мне.
И лишь на третий день, наконец, я увидела Влада в дверях Ленинской аудитории. Чуть не кубарем скатилась к нему с верхнего ряда, упала в его объятия. У всех на виду, не стесняясь.
 -  С тобой ничего не случилось? Ты здоров? Не болел? - оглядывала его тревожно.
          Он просиял. И скромно ответил:
- Здоров. У меня шёл эксперимент.
- Какой эксперимент? - не поняла.
- Это был сюрприз для тебя: я попросил на кафедре утвердить мне тему дипломной работы.
- Зачем так рано - на четвёртом курсе? - не поняла.
- Это ты виновата.
- Я?
- Ты, ты! – пожал мне благодарно руку. - Из-за тебя я стал заниматься в читалке. Знаешь ведь, как усердно штудирую учебники. К тому же перестал пропускать лекции и семинары.
Да, как-то он говорил мне, что его даже увлекла термодинамика: профессор читает свой курс просто зажигательно. На его семинарах Влад не отсиживается, задает вопросы и участвует в обсуждении. Профессор стал выделять Влада среди студентов группы.
- Недавно, профессор, среагировав на один из моих вопросов, предложил мне взять это темой  диплома в будущем году. Я загорелся идеей. Тема очень серьёзная. Потребует много усилий и времени.  В год не уложиться.
- Какая тема?
- Не могу сказать: она закрытая, - заважничал. -  Очень интересная. Но трудная. Зато распахнёт такие перспективы в науке! И не только в науке, - намекнул таинственно. - Позавчера я начал первый эксперимент. Процесс шёл туго. Со срывами. Я делал ошибки. 
- А что же профессор?
-  Он объяснял. И я продолжал работать. В конце концов, он предоставил мне свободу. И я работал один. Даже ночью. А днём отсыпался.
- Почему ночью? Отложил бы до утра.
- На этой стадии процесс нельзя прерывать. К тому же ночью напряжение электричества максимальное и постоянное. Это тоже крайне важно для моего эксперимента. Двое суток я не выходил из лаборатории,не спал Еду из столовки приносила мне лаборантка.
Я была поражена: и это недавний студент-шалопай, случайно поступивший на химфак МГУ?!
Сейчас, Тёмочка, мне подумалось, что в те дни, возможно, наступил знаковый момент в жизни Влада. Он осознал, что должен стать исследователем, ученым. Работа над дипломом подтолкнула к этому. В чем ее суть,  он раскрыл мне спустя несколько лет. Влад должен был в вакууме определять физико-химические параметры тугоплавкого порошка - окиси лития. Вакуум создавался в уникальной вакуумной электропечи, создававшей очень высокую температуру. Цель работы Влада заключалась в том, чтобы выяснить, можно ли использовать литий, как источник реактивного двигателя. Влад оказался вовлечённым в науку освоения космоса с её великим будущим. Он мог войти в когорту первых, приметных учёных. В данном случае характерные для него тщеславие, настойчивость, целеустремлённость могли принести большую пользу и ему и, возможно, науке.
       Однако, сынуля, вернёмся в 1950 год, к работе Влада над дипломом. Он иногда погружался в очередной долговременный эксперимент. Я терпеливо ждала, когда он освободится. Сама носила ему еду в ту лабораторию (она находилась в маленьком домике во дворе химфака). Звонила в запертую дверь, в открывшуюся щель подавала Владу сумку с продуктами. Входить туда могли лишь те сотрудники и студенты, у которых был пропуск, выданный первым (гэбэшным) отделом  МГУ. 
В библиотеке Влад стал выискивать в специальной литературе то, что могло пригодиться для его дипломной работы, и усердно изучал это. Иногда даже в субботу сидел в читалке до её закрытия. И я с ним. Теперь ежедневные занятия там, пятиминутные встречи на переменках, совместные обеды в столовой и особенно воскресные прогулки за городом или по Москве, если они выдавались, доставляли мне истинную радость. 
Мне стали приятны даже самые незначительные знаки внимания со стороны Влада. Но он уже перестал напрягаться, не особенно старался. Держался со мной  спокойно, уверенно.
Лишь однажды, восемнадцатого ноября, опять насторожился.
То был день моего рождения. Юбилей, двадцатилетие. Дома за праздничным столом собрались, кроме семьи, Влад и делегированные от нашей студенческой группы мои подруги: Люся и Юля - а также Вася Крупнов. Тамадой в застолье стал Влад. Он играл эту роль весело и  непринуждённо.
Когда дал слово Васе, тот удивил нас: свой тост зачитал по бумажке да в собственных стихах. Их смысл был таков: мне грустно, что твое сердце, Дина, принадлежит другому, но я от всей души желаю тебе счастья с ним, тобою любимым. Все заулыбались, захлопали поэту. Один Влад помрачнел. Я смутилась: даже сама себе ещё не говорила, что люблю Влада. Привыкла к нему, уважаю, ценю его, полушутя называю себя «его девушкой». Но любовь - это уж слишком.
«Поэт - всё преувеличивает», - подумала.
А мачеха взглянула на меня заговорщицки. Потом объявила:
- Теперь - горячее. Пельмени, по-нашему, по-сибирски, в мясном бульоне. Мы лепили их всей семьёй, - повернувшись ко мне,  попросила помочь ей на кухне.
Там, запуская пельмени в заранее сваренный, закипевший мясной бульон, спросила:
- А кто васин отец, где работает? 
  - В ЦК КПСС. Управляющий делами.
- Ого! В его руках все материальные ценности партии. Стоящий кадр для тебя.
     - Кто? Он? – я вытаращила глаза.
- Нет, конечно, не он, а его сын.
- Да нужен он мне! - отмахнулась я своей привычной фразой.
Не стала продолжать, что теперь никого, кроме Влада, мне не надо. Я приметила, что он ей не нравится и папе тоже.
Когда мы с ней, вернувшись в комнату, водрузили на стол две дымившиеся супницы с пельменями, поднялся папа, с наполненным бокалом шампанского.
- В твоей жизни, Дина, настал ответственный период, - произнёс тоном пропагандиста, не уместным  сейчас, - ответственный период, - повторил, - ты готовишься стать историком. А Карл Маркс очень высоко ценил эту профессию, писал: историк не только знает прошлое, он хорошо разбирается в настоящем и даже способен предвидеть будущее.
Это я уже слышала от него однажды, когда окончила школу и не знала, куда идти дальше? «Учиться на историка», - отец решил за меня, подкрепив это авторитетом великого Маркса.
- Успехов тебе, дочь, в учёбе! – продолжил папа  свой тост. - Помни, что учеба - это сейчас самое главное для тебя,  - подчеркнул. - Я надеюсь, через два года, почти два года, - уточнил, - мы соберёмся за этим столом, чтобы поздравить тебя с дипломом лучшего вуза страны. Он откроет тебе путь в историческую науку.
За весь вечер отец и мачеха ни разу не взглянули в сторону Влада, будто его тут и не было, словно не он  был тамадой.
Когда уже все высказали свои пожелания мне, новорождённой, Вася ещё раз попросил слово:
- Я хочу предложить грузинский тост. Можно, тамада?
- Да, - неохотя позволил Влад.
- У нас, в Грузии, есть такой обычай, - начал Вася, изображая грузинский акцент. - Когда рождается мальчик, с небес спускается ангел и целует младенца. Если ангел поцелует его в лоб, тот вырастет человеком ба-альшого ума. Если в глаза, будет зорким, дальновидным, как орёл. Если в уста поцелует младенца, тот станет непревзойдённым оратором. Если в грудь, то  будет человеком ба-альшой души. Так выпьем же за тамаду, не знаю, в какое место поцеловал его ангел.
Все дружно расхохотались, зааплодировали, но слишком громко, пытаясь заглушить неловкость от двусмысленности в концовке.  Влад тоже хлопал в ладоши, но лицо его стало непроницаемым.
На следующее утро, едва увидевшись со мною на первой перемене, Влад  заговорил резко:
- Стихи плохие – убогие вирши.
- Да, не Пушкин, - подхватила я, сразу поняв, о чьих  стихах речь.
- И бесцеремонные...
- Да, откуда он взял...
«…что я люблю тебя? – хотела сказать. - За меня объяснился! Как смел?!»
Но Влад прервал меня:
- Чего суется к тебе... со своими дурацкими стишками, - скроил пренебрежительную мину. - Ты должна вернуть их рифмоплёту.
- Может, не надо? - залепетала. - Что я скажу ему?
- Так и скажешь: «Возмущена! Чего ты прешься ко мне со своей любвишкой?»
- Но прямых слов о его любви нет. Я буду выглядеть глупо. За него скажу, что он меня любит, а этого нет. Вспомни, он пишет всего лишь, что ему грустно. И вообще, скорей всего, это только поэтический образ.
- Поэтический! – Влад выплеснул с сарказмом.
- Ну, я не так сказала, извини. Мне неловко возвращать ему стишки. Что я скажу?
- Ну, скажешь: «Я не понимаю, что ты тут нарифмачил про меня. Забери». Вернёшь ему завтра же. На первой перемене, в Коммунистической аудитории.
Я вынужденно согласилась.
Когда назавтра настала та намеченная перемена, я сверху амфитеатра увидела вошедшего в аудиторию Влада. Он вцепился в меня взглядом, подгоняя: «Иди! Неси ему стишата» Тяжело вздохнув, я стала пробираться к Васе по проходам.  Приблизилась и, не глядя в глаза, сунула ему в руку листок со стихами, пробормотав:
- Возьми обратно. Я не понимаю, о чём ты пишешь.
- О печали. Мне грустно, - сказал он с нажимом, принимая листок, –  даже по двум причинам, - добавил. - Когда-нибудь поймёшь, по каким и почему.
Я вернулась на своё место, взглянула вниз на Влада. Он, удовлетворённый, кивнул мне и удалился, оставив меня в плохеньком настроении.
Но я очень скоро забыла об этой неприятности. А  разгадывать вторую причину для васиной грусти даже и не подумала. Его стихотворчество сделалось для меня абсолютно не интересным. С утратой «серебряных» я смирилась. Вася, естественно  не подходил больше ко мне. Ни со стихами, ни, тем более, без оных.
К этому времени Влад стал для меня главней главного. Уже не столько он, сколько я искала любую возможность побыть нам вместе. Считала, что он  очень умный: знал гораздо больше меня, особенно в точных и естественных науках,  предстваления о которых у меня были всего лишь школьные. Я ловила каждое слово Влада. Иногда он выдавал  мне какие-нибудь отрывочные научные сведения, несколько приближавшиеся к «закрытой» тематике его диплома. И я, благодарная ему за ясное истолкование мудрёных понятий, радовалась своим новым знаниям и не переставала восхищаться умом  Влада.
К событиям текущей жизни Влад относился тоже очень серьёзно. Ежедневно следил за новостями в прессе, умел читать между строк, вдумывался в информации, анализоровал их, делал собственные выводы, делился ими со мной. Для меня это  было очень полезно. Сама я не любила читать газеты. Брала их в руки только накануне политзанятия, которые проводились в нашей студенческой группе раз  в неделю. Просматривала все заголовки.  Пробегала глазами по некоторым статьям с шаблонными формулировками. Получала кое-какое представление о том, что происходило в стране. На политзанятиях в основном отмалчивалась. В семье у нас как-то не было принято беседовать о политике. Да и с отцом-то я виделась лишь  изредка  по воскресеньям, если я не уходила гулять с Владом. В будни мы с отцом не встречались. Он  возвращался с работы часа в три ночи, когда я давным-давно спала. В восемь утра я  уезжала в университет, когда он ещё спал. Его рабочий день был с одиннадцати утра до трех часов ночи. Таков режим жизни был у Сталина, вместе с ним и у руководителей высоких уровней по всей стране. Мачеха, сотрудница бухгалтерии на кирпичном заводе, не интересовалась политикой. Здорово, что теперь я стала получать сведения о «сегодняшнем дне» от Владика, притом в  четком, концентрированном виде. И усваивала это, как собственное знание.


   
                НАОТМАШЬ


Однажды в воскресенье из-за скверной погоды я предложила Владу вместо загородной прогулки отправиться на Арбат. Мне нравился этот старинный красивый район Москвы. Возможно, к тому же подсознательно, я хотела показать Владу, что я тоже хорошо разбираюсь, кое в чём. Переехав с семьёй в Москву в январе 1949 года, я в течение четырёх месяцев почти ежедневно гуляла по её  улицам и площадям с путеводителем в руках и, начитавшись книг, типа «Москва и москвичи» Гиляровского. Ходила по музеям и выставкам, театрам и кинотеатрам. Напоминаю тебе, Тёмочка, что в те месяцы я была свободна от учёбы в университете: мои документы о переводе из ТГУ в  МГУ болтались где-то у бюрократов Министерства высшего образования.
- В те месяцы я наслаждалась свободой и знакомством с Москвой,  - открылась я Владу, когда мы, гуляя по Арбату, остановились перед музеем Пушкина.
- Наслаждалась? - с осуждением в голосе спросил Влад. -  А газеты читала в ту пору?
- Заглядывала изредка. В «Правду» и «Комсомолку».
Но сама зашевелила  мозговыми извилинами:
«О чем больше всего было в газетах? А!  Вспомнила».
- О кампании борьбы с «космополитами» я читала, конечно, - объявила Владу.
- Ну и как ты отнеслась к той кампании?
- Как к продолжению предыдущей – о «Русских приоритетах». А над ней-то потихоньку хихикала вместе  со  студентами. Это было ещё в ТГУ.
Я вспомнила, как  нас смешили сообщения о том, что, дескать, рязанский подъячий Крякутный первым в мире поднялся в небо на воздушном шаре «с дымом», а не Монгольфье на самолете. Якобы, не Стефенсон создал первый паровоз, а  крепостные  отец и сын Черепановы, назвав его «паровым слоном». Мы смеялись над анекдотом: «Россия – родина слонов». И даже придумали свой: «Рентген был изобртён Ванькой Косым, еще в пятнадцатом веке. В летописи сказано: «Жену свою, стерву, он видел наскрозь». Значит,  видел через рентген собственного изобретения».
- И над «безродными космополитами» ты так же хихикала? Над евреями? – неприязненно спросил Влад.
- При чём тут евреи? – не поняла я.
- Да при том, что именно их называли «безродными космополитами», «беспачпортными бродягами», именно против них была та борьба. Ты не заметила?
Представь себе, Тёмочка,  действительно, не заметила.
- Почему против евреев? – недоумевала. - Борьба велась  вообще против тех советских граждан, кому не дорога родина, кто не патриот, -  уже уверенно сказала. – И правильно делали, что критиковали «космополитов». Они - ненадёжные люди. С ними не построишь коммунизма, не защитишь отечества, если вдруг опять начнётся война.
- Какая же ты верхоглядка! Скачешь по строчкам, как кузнечик. Пропускаешь суть.
«Ого! Схлопотала! Всегда слышала одни комплименты. И вот тебе получай: «верхоглядка»! Легкомысленная, пустышка! Спасибо, что хотя бы с кузнечиком сравнил, а не с блохой», - я слегка надулась.
Но тут же одёрнула себя:
«Но ведь  проскакиваю. Заслужила».
Влад сказал всё же примирительно:
- Отложим этот разговор на завтра. Сейчас пора к Пушкину. Он заждался.
На следующий день, когда мы с Владом встретились в читалке, он сразу повёл меня в газетный зал.
Там взял подшивку «Правды» за январь прошлого, сорок девятого, года. Нашел номер  с редакционной статьёй: «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». В прошлом году я её, конечно же, пропустила.
- Читай внимательно, - велел Влад.
Сам тоже шёл взглядом по тексту.
Я, закончив чтение статьи, сказала:
- Ну, что, мне кажется, правильно, что здесь одёргивают театральных критиков. Зачем они обрушились на пьесы Софронова, Ромашова, Сурова, Вирты, назвав их художественно слабыми? Главное, что эти пьесы патриотические: в них показаны достижения нашей, советской жизни. Этих авторов надо поддерживать, а не громить. Достаточно указать на некоторые недостатки их пьес, которые легко устранить при постановке спектаклей, чтобы они ещё шире шли по театрам страны. Я смотрела спектакль Ромашова «Великая сила». Мне понравился. А вот «Далеко от Сталинграда» Сурова, правда,  не очень…
- Драматурги русские, а критикуют они людей с фамилиями, окачивающимися на  «ский»: Юзовский, Варшавский, Борщаговский. -  евреев, - подчеркнул.

Я, воспитанная отцом и школой в духе интернационализма, никогда не различала людей по их национальности.
- Ты же русский, хотя фамилия у тебя  заканчивается на «ский», -  возразила  Владу.
- Нет, не русский. Я - еврей. По национальности – еврей. Родился от еврея и еврейки. Но в России, в её столице. Родители и школа вырастили меня в русской культуре. Я говорю и мыслю по-русски. Еврейского языка  и историю народа не знаю, не соблюдаю его обычаев. Скажи, чем отличаюсь от тебя, русской?
- Ничем. Такой же. Даже намного лучше мня!  - сорвалось с языка.
- Не будем обо мне, - одёрнул. – Продолжим о театральных критиках-евреях. Тебе понравилось, как  «деликатно» именуют их  в статье? – он стал выискивать в тексте формулировки. – Вот: «оголтелые», «безродные», «последыши буржуазного эстетства и формализма», «носители безродного космополитизма, враждебного народу». Понимаешь? «Безродные» - СССР для них не родина. «Враждебные народу», враги советского народа, Советского Союза. Евреи - враги  Понимаешь? -кипятился Влад.
Я не понимала, ничего не понимала. Враги народа. А как же дружба народов, все народы в нашей стране – братья?
- Если бы только пятерых пригвоздили, - с горечью сказал Влад. –  С этой статьи в «Правде» абсолютно вся советская пресса принялась громить «космополитов»-евреев. Особенно яростно и непрерывно злобствовали три газеты: «Литературка», «Советская культура», «Культура и жизнь».
Он принёс подшивку «Советской Культуры» за февраль и март 1949 года.
Я стала листать
Останавливалась на какой-нибудь статье, не выбирая, и, к своему удивлению, видела: клеймили «безродных космополитов» и преимущественно с еврейскими фамилиями. У русских фамилий открывали в скобках псевдонимы: Ефим Холодов (Меерович), Борис Яковлев  (Хольцман), Наум Мельников (Мельман)...
- И не только среди писателей выискивали «космополитов», - Влад продолжал поражать меня, -  так же и среди музыкантов, художников, ученых. Взялись даже за работников торговли и промышленности - евреев
Всюду стегали «космополитов»-евреев-врагов. Бранно, нещадно.  В своё время я не знала об этих статьях, поскольку только «Литературку» изредка брала в руки и  пробегала глазами какие-нибудь реценизии на спектакли или литературные произведения.
- Если бы клеймили только словами, несправедливыми, жестокими, но словами.  Нет, власть пошла дальше. Писателей-«космополитов» перестали печатать, книги изъяли из магазинов и библиотек. Их лишили читателей. Лишили заработка.  Даже не брали ни на какую-нибудь  работу. Ложись и помирай, - Влад продолжал долбить по моей башке и совсем доканал, заявив, что некоторых «космополитов» арестовали. - Об этом не писали в газетах. Но слухом земля полнится. В нашем, писательском доме  в Лавршинском арестовали Давида Бергельсона, Переца Маркиша… А они были членами Антифашистского Еврейского Комитета. Во время войны АЕК собрал в США, Канаде, Мексике,  Великобритании, и в Палестине,  подмандатной ей, многие миллионы  долларов для Красной Армии, тысячи военных автомобилей, санитарных машин и разного медицинского оборудования. Антифашистский Еврейский Комитет даже  способствовал открытию второго фронта. Несмотря на великие заслуги АЕК, некоторых его членов арестовали. Представляешь, все газеты страны, начиная с «Правды», органа ЦК партии, стали клеймить евреев, как врагов, лишать работы, даже сажать в тюрьму. Как это называется? – спросил Влад и сам ответил: -  антисемитизм.
Я, потрясённая, пробормотала то, что было известно мне  об антисемитизме из истории:
- Черта оседлости … процентная норма… погромы…  Так было при царе, только тогда, до революции. Сейчас нет, невозможно. Евреев не тронут. Они равны русским. Этого кошмара не будет! Нет! Нет! Коммунистическая партия, Центральный комитет…
- Что значит, не будет? Кошмар уже вспыхнул в начале сорок девятого года. Продолжался три месяца. Ленин бы не позволил. А Сталин....
- Не надо, не надо, - я в ужасе замахала руками. - Не хочу слышать! - закрыла уши руками. 
Влад пожалел меня:
- Ладно, пока замолчу. Но когда-нибудь...
Я отрицательно замахала руками:
- Нет, нет! Никогда не говори!
- А о моей любви говорить можно?
Я устало кивнула головой.
Он стал осыпать меня словами ласковыми, тёплыми, восторженными. Успокаивающе гладил меня по спине.
Сумел смягчить удар наотмашь по моим мозгам. По моим взглядам  - на жизнь, на власть, социализм, на  справедливость и равенство.
Об антисемитизме мы с Владом больше не заикались почти два года.



                ЗАМУЖ


Говорить о любви у нас с ним тоже как-то не было принято. Я всегда молчала о ней. А он иногда заговаривал, но исключительно о сексуальной её стороне. Пускался в философско-литературные рассуждения об эросе. Рьяно доказывал мне, что глупо беречь невинность: не такая уж она ценность. И однажды (извини, Тёмочка, за откровенность) я потеряла её. Как-то попросту, незаметно, среди объятий и поцелуев. В памяти не осталось никаких ощущений - события не случилось.            
Однако с тех пор моя привязанность к Владику стала крепчать, как он сулил.  По вечерам, у троллейбусной остановки я прощалась с ним трудно,  с грустью.  Дома, ложась спать, торопила время: скорей бы утро! О Диме уже не вспоминала.
Однажды Владик вскользь обронил:
- Может, ты хочешь, чтобы мы поженились?
     - Ну, вот ещё! – фыркнула я, отвернувшись.
     - Дай чмокну тебя в отбивняшку, -  поцеловал в щёку,  благодарный.
Конечно, сынуля, откровенно говоря, я была не прочь выйти замуж за Владика. Но не признавалась в этом даже себе. Нет, Тёма, не подумай, будто я боялась, что он меня бросит, и тогда мне, «уже недевушке», ещё сложнее будет найти мужа. Влад сумел выветрить этот вздор из моей головы. Просто мне стало невмоготу расставаться с ним, даже на час.
Знать, исподволь я полюбила его, как он предсказывал мне ещё в Красновидове. Опять же сама не заметила, когда и как это произошло. В конце концов, полюбила, и всё тут!
Однако я ни в коем случае не собиралась навязываться Владику в жены.
А вот Раиса…               
Она, не обращая внимания на  презрительное фырканье Кролика: «Фанерка!» - сумела-таки ловко заманить его в любовный капан, сколько он ни бегал от неё, ни петлял, озираясь. И она, не мешкая, приступила ко второму этапу своей охоты: принялась усиленно тащить его вместе с капаком - в мужья.
Как-то во время зимних каникул мы с ней вместе ехали в Фирсановку - болеть за своих мальчиков на первенстве университета по лыжам. И когда вышли из электрички, она вдруг огорошила меня:
- Я хочу, чтобы сегодня Кролик проиграл.
- Ты что?!
- Если он выиграет и попадет в сборную «Науки», то поедет на сборы.
- Ну, так это для него было бы здорово. Я, например,  мечтаю, чтобы выиграл мой Владик.
- Вот и пусть он, а не Кролик!
- Почему? – не могла я понять.
- Потому, что тогда Кролик пойдет со мной в ЗАГС.  Я  взяла с него честное слово, что в следующую среду мы подадим заявление. Сказала об этом своим родителям. Они постарались поверить. Если б ты видела, какой хай они подняли два месяца назад,  когда я призналась им, что сплю с Кроликом. Они засрамили меня. Принялись за Кролика – вызвали его к себе, потребовали жениться на мне. Он начал было отнекиваться: мол, учеба, наука, и вообще рано, надо нам окончить университет, начать самим зарабатывать. Мои старики орали своё: «Женись сейчас»! Стали стращать его, что пожалуются в комитет комсомола.  Кролик, ясно, дрогнул, как я и рассчитывала: обещал не откладывать ЗАГС.
 Но причем тут сегодняшнее соревнование? – не поняла я.
- Кролик сказал мне вчера:  «Если выиграю, то поеду на сборы, а ЗАГС подождёт ещё  месячишко». Как я скажу об этом предкам? Он уже три раза откладывал женитьбу. Мой отец вчера грозился, что теперь в случае обмана он пойдёт даже в партком университета. Тогда аморальному Кролику не видать ни сталинской стипендии, ни в будущем - аспирантуры. Он ещё не знает об этой угрозе.
Я была потрясена:
- Не увидеть ему аспирантуры? Но это будет ужасно. Владик говорил мне, что Кролик проявляет потрясающие способности в науке. Его студенческие работы уже публикуются в научных журналах. Их заметил сам Несмеянов. Академик, ректор МГУ, изъявил желание взять Кролика  к себе в аспиранты.
- Да знаю я. Именно поэтому я и хочу стать его женой.
  Я думала, потому, что любишь его, - растерянно пробормотала я.
- Любишь?! – всхохотнула Райка. – Ты, Динка, начиталась романов про любовь. Да только в них-то и существует так называемая любовь. Она - выдумка! В жизни её нет. В жизни надо самой выискивать подходящего парня, женить его на себе. Не ждать манны с небес, иначе прощёлкаешь клювом свою судьбу.
- Ну, это ты зря! Любовь есть. Её никто не отменял.
- Да, ладно тебе, начитанная, - взглянула на меня Раиса, как на убогую, и вернулась к главной теме. – Если у Кролика лопнет с аспирантурой, он так обозлится на меня, что уж точно никогда не женится. Хоть бы проиграл, - горячо взмолилась она, подняв глаза к небу, даже неумело перекрестилась. – Хоть бы проиграл! Хоть бы женился!
Кролик, само собой, отчаянно жаждал выигрыша. Я сразу увидела это в его глазах, когда мы с Раисой встретили его, добравшись до спортбазы.
 Он бегло взглянул на нас, кивнул и продолжал старательно намазывать лыжину бруском мази необычного прозрачно-голубого цвета.
- Что за мазь? –  спросила я у него.
- Сам придумал состав, - ответил.
- Сам! – воскликнула я. – Ну и ну!  Ты победишь.
А про себя пожелала ему проиграть. Прежде всего, конечно, ради своего Владика. Ну и ради того, чтобы перед Кроликом не закрылась аспирантура.
Войдя в дом, я разыскала глазами Владика среди множества лыжников, охваченных предстартовой суетой. Он, намазав лыжи, понёс их на улицу, чтобы проверить, как скользят. Увидев меня, обрадовался:
- Молодец, что приехала!   
- Ты должен победить! – с сердцем и требовательно шепнула я ему на ухо, тайком поцеловав в щёку. – Должен!
- Так и будет, - сказал. - Когда ты болеешь за меня, я чувствую себя сильнее. Обещаю победить.
И Влад победил. Он поехал на месячные сборы «Науки».
А Райка получила мужа. Наука – будущего одарённого учёного.
Кролик нынче – действительный член Академии наук России и даже нескольких западных стран. Не ошибалась его невеста. Правда, через несколько лет он ушёл от неё, оставив с сыном-подростком.
Ну, это я забежала слишком далеко вперёд.
Давай-ка, Тёмочка, вернёмся в пятьдесят первый год. И сразу в лето.


               
               

                НЕНАРОКОМ


Начался  август.  Однажды мы с Владом сидели у меня дома. Одни. Мой папа с женой были на курорте, сводный брат Генка – в пионерлагере. А мы с Владом на следующий день должны были поехать на Кавказ – отправиться в турпоход по Военно-Сухумской дороге.
К походу готовились ещё с весны. Сколотили тургруппу в пять человек, сговорившись с  моими подругами-согруппницами  Люсей и Юлей и парнем с химфака (его имя я уже забыла). Мы получили на спорткафедре университета палатку (в магазинах их не продавали) и карту с утверждённым маршрутом нашего похода. Без этой карты нас могли бы  задержать на Кавказе, в приграничной зоне,  и надолго посадить в КПЗ  (камеру предварительного заключения, попросту, в тюрьму), до выяснения личностей: не шпионы ли мы? 
Месяца за два до отъезда мы неожиданно узнали, что Люсю родители не пустили в это путешествие: «Спать в одной палатке с парнями?!» Юля   (кстати, она была единственной на всем нашем курсе из крестьянской среды) долго не решалась сказать родителям о походе-мечте. Наконец, сказала – получила отказ: «Сдурела?!  Где деньги у нас деньги на твой билет билет и продукты?!»
В результате нам пришлось на троих закупать крупы, тушёнку, сахар и сушить сухари.
А в тот день, накануне нашего отъезда, Влад вдруг одумался:
- Как-то нехорошо получается: девушка и двое парней спят в одной палатке. Вот если супружеская пара  с  приятелем, тогда будет вполне приемлемо. Пошли в ЗАГС!
- Пошли, - согласилась я без раздумий, словно он позвал меня на прогулку.
Даже гулять-то было некстати: на дворе начался  сильный дождь. Небо было обложено тучами. Ждать, когда ливень пройдёт, было нельзя: через час кончался рабочий день в учреждениях. К счастью, ЗАГС находился в соседнем доме.
Мы вдвоём укрылись одним плащом, обнялись и перебежали под дождём  метров тридцать.
В ЗАГСе посетителей не было. Сотрудница, очень  молоденькая, похоже, вчерашняя школьница, с невыразительной внешностью, сидя за столом, скучающе глядела в окно. Что могла увидеть там сквозь потоки воды?
- Нам надо расписаться, - Влад оторвал её от тщетного созерцания.
Она обратила на нас отрешённый взор.
- Пишите заявление, - подала два листка бумаги: один чистый, другой с образцом заявления.
Пока Влад писал заявление, я поглядывала на девушку и думала:
«Бедняжка, неприметная, как серая мышка, свиду  несчастная. Наверное, зависть гложет её каждый день: скрепляет чужие надежды на счастье, а сама...»
Она взяла наше заявление и паспорта, просмотрела все записи в них, внимательно сличила фотографии с нашими физиономиями.
«Не поддельные ли паспорта? Мы - мошенники?» - не понравилось мне.
- Приходите через десять дней, - вдруг объявила она и положила наши паспорта с заявлением в  верхний ящик письменного  стола.
- Как через десять? – не понял Влад. 
- Почему?! – протестующе  спросила я.
Она взглянула на нас свысока.
- Такие правила, - сказала строго.
Ей, чиновнице, хотя всего лишь, наверное, начинающей, явно нравилось чувствовать свою власть, какую-ни на есть, но власть над людьми.
-  Зачем тянуть десять дней? – раздражился Влад.
- Затем, чтобы вы серьёзно подумали, правильно ли поступаете, - нравоучительно ответила молодая чиновница.
- Мы думали. Долго, - соврал Влад. - Нам не нужны десять дней! – распалялся.
- Зато нам нужны, - обдала она его холодом. - Проверим, нет ли случайно у кого-нибудь из вас жены или мужа.
- Но вы ведь смотрели в паспортах - нету! - опередила я Влада.
- Паспорт можно потерять и получить новенький, без сведений о браке, - возразила она.
«Неужели кто-то так делает? - подумала я, наивная. - Но мы-то тут  при чём?!» - возмутилась.
Я боялась, что Влад взорвётся, нагрубит ей - всё испортит. Много раз в наших беседах он гневно клеймил порядки бюрократов: составляют всякие запутанные, гнусные  инструкции, чтобы можно было долго проверять, волынить, запрещать, заведомо, на всякий случай, подозревая каждого человека в нечестности и даже в преступлении.
Но, странное дело, сейчас Владик сдержался, вдруг резко изменил свой тон.
- К сожалению, славная девушка, мы не можем ждать: завтра уезжаем в турпоход, - сказал вкрадчиво, показал наши билеты и даже одарил её чарующей улыбкой.
Я впервые увидела, как он умеет обольщать других женщин. И это в моём присутствии. А без меня? Но я поспешила задвинуть неприятные мысли подальше. Сейчас важен был результат «обольщения». И он последовал.
Девушка зарделась ярким румянцем, растаяла, даже виновато забормотала:
- Простите, но я не могу. Такие правила. И вообще сегодня покойницкий день. Извините, оформляем смерти. Я даже заявление у вас не должна была брать - нарушила правила, – ей захотелось показать, что она не формалистка. - Но тут... – развела руками. - Впрочем,  может, заведующая позволит, - кивнула на дверь соседнего кабинета. - Попробуйте.
Заведующая, приятная женщина лет тридцати пяти, домовитая с виду, выслушав нас, бегло пролистала наши паспорта и (о радость!) нарушила правило:
- Распиши сейчас, - велела своей подчинённой.
Та словно опять влезла в кожу чинуши. Взглянула на нас уже невидяще, привычно шлёпнула по штампу в паспортах, заполнила бланк свидетельства о браке, внесла строчку о нём в книгу «Записей актов гражданского состояния». Мы расписались.
В миг стали мужем и женой.
Итак, сынуля, случайно состоялось не только знакомство наше с Владом год назад, но и бракосочетание. Его не было бы, не изменись состав нашей тургруппы, не надумай Влад пойти в  ЗАГС за час до закрытия, не окажись мы по соседству с ЗАГСом, не прояви заведующая странную доброту.
Ненароком, второпях вступили мы в брак. Очень буднично: без обручальных колец, без напутственной  (казённой) речи заведующей, без свидетелей, без марша Мендельсона, без шампанского, без цветов, без фотографий. Не было у нас свадьбы - многолюдного застолья с криками: «Горько!». Впрочем, в ту пору всё это ещё не сделалось  повсеместным ритуалом. 
Что говорить о нынешних временах? Скажем, о недавней свадьбе твоей дочки Наташи с Себастианом в Мюнхене.  Семьдесят человек, родных и друзей, приехали к ним из нескольких городов Германии и даже из России, Польши, Украины, Австрии, Америки, Канады. На другой день после торжественной церемонии и свадебного банкета  в Мюнхене мы долго и с интересом гуляли по городу, а потом две недели славно, весело пожили на природе в красивейшем селе рядом с озером. Это событие запомнилось навсегда не только молодоженам, но нам, их родственникам и друзьям.
А мы с Владиком в тот дождливый суетливый вечер в ЗАГСе совершенно не прочувствовали, что стали супругами. Всего лишь порадовались, что не сорвалась наша поездка на Кавказ.


               

 

                ТУРПОХОД



Через день мы втроём прибыли на поезде в Теберду,  оттуда на автобусе – в Домбай. На турбазе узнали, что вчера здесь появилась группа студентов с юридического факультета МГУ. Перезнакомились с ними. Оказалось,  что у них на восемь человек была единственная  шестиместная  палатка. А у нас такая же – на троих. Естественно, что мы объединились. Одна палатка  стала женской, другая - мужской. Выходило, что мы с Владиком могли бы и не спешить с женитьбой.
Студенты-юристы оказались опытными туристами, в отличие от нас, новичков. Такой единой группой мы и начали свой туристический поход через Главный Кавказский хребёт по Военно-Сухумской дороге протяженностью в 171 километр. 
Эта дорога использовалась с древнейших времён, как караванный путь для торговли. В средневековье она называлась «турецкой тропой». Как колёсную, грунтовую дорогу её строили в 1895 - 1903 годах от станицы Баталпашинская (ныне город Черкесск) до Сухуми.  Но с 1946 года по ней уже никто не ездил не только  на  автомашинах, но даже и на лошадях, из-за того, что местами она приходила в негодность: осыпалась от сильных ветров, размывалась ливнями, загромождалась  оползнями. Её не ремонтировали ни во время войны, ни после. По ней уже отправлялись лишь пешие туристические группы. Да так редко, что нам, например, за весь поход не довелось встретить ни одной. Лишь много лет спустя этот маршрут стал популярным.
Свой поход мы начали от Домбая. Согбенные под тяжестью рюкзаков, часами терпеливо шагали по грунтовому тракту, глядя себе под ноги, порушенные участки огибая по тропкам. Две скатанные брезентовые палатки с дюралевыми палками-опорами для них тащили попеременно мальчики. А их рюкзаки несли другие парни, привесив их себе на грудь. Мне даже трудно представить, какие тяжести «дежурные» волокли на себе. Своя ноша для нас, слабого пола, тоже была не легкой. Это - жратва (банки с тушёнкой, овсянка, перловка), шерстяной свитер, сменная одежда и обувь, плащ, байковое одеяльце. Волокли этот груз на спине, как ишаки.
Зато на привалах мы с удовольствием отдыхали и любовались природой. Куда ни кинь взгляд – лесистые горы с белыми вершинами. Кругом ни жилья, ни машин, ни единой души. Непривычно и удивительно было ощущать, будто, кроме нас, в мире нет никого. Природа и мы. С её пробуждением мы просыпались. Шли весь день в её окружении, с редкими привалами. Одновременно с природой готовились к ночи. Устанавливали палатки, любовались закатом, всегда новым, неожиданно прекрасным, не подвластным никаким словам. В слабых сумерках мы всласть валялись в траве,  разгадывали, что за скульптуры создают для нас облака, слушали пенье птиц, мечтали, шутили, болтали. А дежурные в это время трудились: одни разбивали палатки, другие собирали сушняк и разжигали костер, «повара» таскали воду, варили кашу в одном ведре, кипятили воду для чая в другом. Отсутствием аппетита и плохим настроением никто из нас не страдал. После ужина в наступившей тьме мы   усаживались вокруг костра, подолгу пели лихие и глуповатые  туристские песенки. Спали мало.  Но утром  просыпались свежими, бодрыми, готовыми после завтрака вновь шагать и шагать, тащить на себе тяжеленные рюкзаки.
В походе временами мы отклонялись от тракта. Оставив в придорожных кустах основную часть ноши, налегке карабкались по круче к очередной достопримечательности: к Голубому или Чёрному озеру или к полуразрушеной древней крепости. Добрались однажды до ледника. Постояли на льду. Ноги пробирало холодом сквозь толстую подошву ботинок. Но сверху нещадно жарило солнце - мы даже скинули рубашки, будто на пляже. Необычно было ощущать одновременно крайности: стужу и зной. И  глазам было больно от слепящей белизны льда. 
Крутые подъёмы мне давались с трудом. Я пыхтела, как паровоз, сердце бешено колотилось. Только тут я осознала, что университетская врачиха была права, когда отказалась выдать мне для этого похода справку о здоровье: она,  неожиданно для меня, обнаружила увеличение щитовидной железы. Я получила всё же справку, послав к другому врачу подругу Люсю… под моей фамилией. И вот теперь расплачивалась за обман и легкомыслие. Но никому, даже Владику, не говорила, что мне худо.. Он, следуя за мной, полушутя, подталкивал меня ладонью под попу, не подозревая, что без этой его помощи я не смогла бы одолевать те подъёмы. Наверху я, отдышавшись, быстро приходила в себя и с наслаждением любовалась открывшимися красотами.
Наконец, мы достигли Клухорского перевала - голого, холодного, продувного.  Ну, так ведь это 2781 метр над уровнем моря. На такой высоте я еще никогда не бывала.
Дышать мне было трудно. Не только из-за разряженности воздуха. Дух перехватывало от того, что перед взором распахнулся весь Кавказский хребет. Позади остался пройденный  нами северный склон, где растительность становилась всё скромней, чем выше мы поднимались. Впереди нам предстоял спуск по южному склону с обратной сменой растительности: от скудной к более богатой, а дальше – к  роскошной, субтропической. Впереди был конец нашего долгого, нелёгкого похода. Сбросим заспинный груз, дадим отдых натруженным ногам. Впереди нас ждало Чёрное море: плавание, загорание, упоенье ленью, фруктами - нирвана.
Кстати, нынче, как я узнала,  дорога к самому   Клухорскому перевалу закрыта для туризма: опять пришла в полную негодность. Его далеко обходят тропой, проложеной по левому берегу Северного Клухора.
Но нам-то  повезло: мы побывали на Клухорском перевале.
Чуть передохнув, мы заспешили к своей ещё далёкой, но заветной цели. И неожиданно угодили прямо в облако. Оно вкрадчиво приблизилось, обволокло нас, оросило  легкой водной пылью, поглотило, лишив зрения, отрезало мир. Я невольно выставила руки вперёд, хотя понимала, что наткнуться здесь не на что. Прежде, чем сделать каждый шаг, ощупывала ногой, куда ступить. Почему-то боялась свалиться в пропасть, а ведь знала, что её тут нет. Наконец, облако прошло сквозь меня, вернуло мне горы, солнце, Владика, ребят и величаво поплыло дальше. Я зашагала бодро, отирая лицо платком.
Но вскоре новое облако окутало нас, упрятало землю, отъединило меня ото всех. Я опять потеряла уверенность. И даже странное беспокойство всколыхнулось во мне. То ли я делаю, туда ли иду, с тем ли человеком? Вдвоём нам придётся провести всю жизнь? Или, наоборот, замужество скоро оборвётся разводом, минует, как обнявшее нас облако?
Вот  оно уже уплыло. И дальше путь открылся  ясный: облака клубились теперь недосягаемо выше нас.
«Всё будет хорошо!» - повеселела я, дала волю своему оптимизму.
На ходу поймала руку Владика, пожала её, хотела сказать:
«Представляешь, мы побывали в облаках, можно сказать, на небе! Говорят же: «Браки заключаются на небесах».
Но не сказала. Застеснялась.
Вторая половина нашего похода проходила бойчей. Поклажа на спине становилась полегче после каждой трапезы на привале. А главное, спуск - не подъём. Ноги сами двигались быстрей, почти бегом, приходилось даже притормаживать.
Растительность становилась богаче, пышней - всё больше радовала глаз. Нам почему-то хотелось увидеть смоковницу. Как она выглядит, никто не знал. Заметив новое, незнакомое дерево, кто-нибудь вскрикивал:
- Смоковница? Она?
Ответа не было. Мы наддавали темп. Вперёд, вперёд! К магнолиям, пальмам, мимозам, смоковницам! К арбузам, инжиру, винограду и яблокам! К морю! К морю! Быстрей! Называлось: «Рвать когти».
Когда до Сухуми оставались последние несколько   километров, по сторонам изредка стали обозначаться сёла. На дороге появился асфальт. Иногда  на нашем пути начали встречаться грузовики. Потеряв терпение, мы «голоснули» один из них.  Залезли в кузов. Стоя, с ветерком и песнями покатили к Сухуми, к морю, закончив «пеший» поход. 


               
                ФИНАЛ


Приехали туда уже в сумерках. Нашли турбазу на окраине города. Только успели наспех разбить палатки, как резко накрыла нас чёрная южная ночь. Правда, небо часто перекрещивали яркие лучи прожекторов, на короткие секунды освещая окрестности.
- Море!
- Где море?
Услышали шум волны.
Глянули в ту сторону при промельке прожекторного луча - море! Возрадовались. 
Помчались к нему, несмотря на усталость. Ждать до утра не было мочи.
Уже заскрипела под ногами галька, громче зашелестела волна. На ходу мы скидывали с себя одежду.
И вдруг:
- Стой! Стрелять буду! - из темноты раздался свирепый окрик.
В свете прожектора на миг проявился солдат с винтовкой, направленной дулом прямо на нас. Мы вскинули руки вверх, замерли.
- Купаться. Хотим искупаться, - первым пришёл в себя Зяма, командир нашей группы.
          Остальные тоже расслабились, загалдели:
- Мы из похода.
- От Домбая идём.
- Устали.
- Мечтали о море.
          Солдат, прервав наши выплески, отчеканил сурово:
- Здесь погранзастава. Вход  посторонним строго запрещён.
Мы, огорчённые, стали напяливать на себя одежду.
- Ладно, искупайтесь, - молоденький пограничник сжалился над нами. – Начальник ушёл. Только быстро! И не шуметь! Плыть не дальше  двадцати метров. Сколько вас?
При новом проблеске света поспешил сосчитать нас по головам. Вряд ли успел. Однако, крикнул:
- Валяйте!
Я с разбега, зажмурив глаза, нырнула в глубь. Вода приятно освежила меня и мягко вынесла наверх. Я поплыла своим излюбленным стилем брасс. И вдруг увидела, что от моих рук, от плеч, ото всего тела разбегаются в воде стаи  светящихся, голубовато-серебристых существ. Мне даже почудилось, будто они издают легкий звон колокольчиков при каждом моём движении. Это было так неожиданно, так фантастично, так радостно! Просто чудо какое-то!
«Колокольчики мои, цветики... морские», - запела я про себя
Повернула обратно, поплыла медленно в серебристом  колыханье, стараясь продлить наслажденье.
В детстве дважды я с родителями  выезжала к Чёрному морю, но не доводилось мне видеть, как фосфоресцирует планктон: по ночам мы не купались.
«Такой сюрприз! Это свадебный подарок, - подумала я, выходя из моря той августовской ночью. - Он останется в моей памяти навсегда».
Как видишь, Тёма, остался. Он  всё еще хранится во мне, как диво дивное. 
… На следующее утро Влад объявил ребятам, что мы решили попрощаться с ними, оставить  им нашу палатку и уехать в Новый Афон. Вдвоём.
- Говорят, там всё ещё можно снять комнату и недорого, - сказал Владик.
- Комнату на двоих? - кто-то удивился.
Все воззрились на нас - кто с недоуменьем, кто с осуждением, кто с завистью. Но большинство совершенно не поверили новости.
- Мы супруги, - впервые заявил Владик.
- Разыгрываешь: супруги! – расхохотался Зяма.
- Да, мы поженились, - подтвердила я, - перед самым походом.
         Все загалдели:
     - Молодожёны!?
     - Хохма!
     - Свадебное путешествие - пешком...
     - С мешком…
     - С котелком...
     - Спали в разных палатках?!
     - Свадебное путешествие! - потешались.
         Зяма протянул  руку Владу:
     - Спорим на коньяк: это - блеф!
     Кто-то поспешил разбить их рукопожатие.
- Ты что? -  опомнился Влад. -  У меня штамп в паспорте.
- Не верю! - стоял на своём Зиновий. - Пари заключено. Сейчас побежишь за бутылкой коньяка. Армянский, «Три звёздочки», - уточнил.
- Но это ведь глупо. Есть штамп... – недоумевала я.
- Не верю, - твердил Зяма. - Медовый месяц! – всхохотнул.
Влад подал спорщику свой паспорт.
Тот раскрыл его – челюсть у парня отвисла, глаза распахнулись. Вся группа замерла, разинув рты.
Несмотря на выигрыш, Влад сбегал за коньяком. Разлил его по всем одиннадцати алюминиевым кружкам. Каждому досталось понемогу.   Чокнулись. Наспех выпили в честь нашего законного брака. Под громкие крики: «Горько!» - мы с Владиком поцеловались в губы. Впервые открыто,  сладко, долго.
Вот так, Тёмочка, нежданно, мимоходом случилась, можно сказать, наша свадьба -  символическая, студенческая, туристская. Причем, не перед «медовым месяцем»,  как принято, а уже по середине его. Проводить вторую половину «месяца»  мы отправились в Новый Афон.
 


               
                МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ


Там в поисках комнаты мы сразу поняли, что в середине августа, да с нашими жалкими деньжатами смешно рассчитывать на что-то, достойное статуса «молодожёнов». Бесполезно сунулись в два-три дома. В следующем  комната сдавалась, но совсем крохотная, да к тому ещё и проходная. Соседнюю снимала ленинградка,  только что окончившая  институт.   Но мы решили осесть тут, не надеясь на лучшее. Уговорившись с хозяйкой о плате, побросав рюкзаки,  прихватив купальники, немного деньжат, мы помчались на пляж.
Там сбылась наша походная мечта. Мы плавали, плавали, долго, с упоением.
Утомившись, почувствовали зверский аппетит. Пришла пора и для второй мечты: кутнуть вкусненьким после однообразия походных каш.
На рынке мы выбрали преогромный арбуз. Молодой торговец-усач в кепке-аэродроме  вырезал в нём небольшой треугольник - арбуз оказался красным, с сахаристым налётом. Именно такой нам грезился, когда шагали в горах. Но денег на него у нас не хватило.
- Уступите, ведь совсем немного! – попросил Владик торговца.
Но тот оказался прижимистым:
- Нет! Не уступлю! И точка! Бери, как сказал! Для тебя вырезал. Не возьмешь, другой  человек не захочет  с вырезкой – пропадет арбуз. Я в убытке.
         Влад сердито буркнул:
- Ладно, сбегаю за деньгами. Никому не отдавайте наш арбуз. В залог оставляю  жену, - надумал. - Бди! - велел мне, улыбнувшись.
Только он скрылся в толпе покупателей, кавказец провёл рукой по усам, расплылся в белозубой улыбке.
- Муж? - спросил с сомнением. – Врёт. Боится - уведу тебя.
- Правду сказал: муж.
- Почему пошла за него? Такая молодая, хорошая, сладкая...
- Полюбила, вот и пошла.
- За армянина! Вай-вай! - осуждающе покачал головой.
- Он не армянин.
- Зачем не правду говоришь?
- Правду. Не армянин. Еврей.
- А-а, тогда  сгодится.
«Ну, вот и этот делит людей на хорошие-плохие национальности.  У него армянин даже хуже, чем еврей. Бред какой-то!»
Я не стала спрашивать объяснения, и узнавать, кто он сам-то.
Решила, что не стоит голову ломать над дурацкими словами  неумного человека. И не представляла,  что вспомню о них тридцать семь лет спустя, впервые столкнувшись с пагубным деянием ислама. Ты понимаешь, Тёма, что я имею ввиду собственное прозрение, когда вступила в Карабахское движение, как писатель и гражданин, на стороне армян за свободу Карабаха-Арцаха от власти Азербайджана, который взял на вооружение ислам. Только тогда я узнала, что эта религия агрессивна, жестока; делит людей на своих-правоверных и чужих-неверных, которых нужно обращать в свою веру, подчинять себе, завоевывать их земли, удерживать силой. Тогда, в Арцахе, вспомнив афонского торговца, я поняла, что он был мусульманином. А сейчас подумала, что сегодня он, наверное, вместе с палестинцами-террористами и арабами некоторых мусульманских стран считает  своим главным врагом евреев  и их государство Израиль.
     Однако вернёмся, Тёмочка, в середину августа 1951 года, на новоафонский   рынок.
Влад слетал за деньгами довольно быстро. Я не  сказала ему о болтовне торговца. Оплатив арбуз, мы завернули в первую попавшуюся маленькую кафешку,  купили два миндальных пирожных, бутылку нарзана, принесённую нам из ледника, устроились за столиком под густой листвой платана и учинили долгожданный кутёж.
Сперва со смаком съели пирожные, запивая холодным пузырчатым нарзаном. Потом приступили к арбузу. Влад с хрустом вырезал ножом две большие скибки. Арбуз и впрямь оказался отменным. Мы откусывали сладкий  скрипучий кусок за куском и ели, не спеша, наслаждаясь. Сок лился по губам, подбородку, по шее. Нечем было утираться. Когда, как говорится, чёрные семечки уже полезли в уши, мы брались за новые арбузные ломти. Ели-пили - чревоугодничали. Притомившись, отваливались на спинки стульев. Прикрыв глаза, сидели молча. Передохнув, вновь принимались за арбуз.
Казалось, наша курортная жизнь у моря началась замечательно, как грезилось в походе. Но, выйдя из платановой тени, мы попали в послеполуденное пекло. И с той минуты дальше всё у нас пошло не так.            
Выяснилось, что в Новом Афоне стояла безумная жара в тридцать с лишним градусов. Она изматывала нас, северян. Я стала чувствовать себя отвратительно. Потела с головы до пят - взмокший сарафан противно и бесстыдно прилипал к телу. У меня не хватало дыханья. Меня одолевала дикая слабость. Каждый шаг давался с большим усилием Дрожали коленки. Хотелось плакать безо всякой причины. Видать, щитовидка всерьёз заявила о себе. Не простила нагрузки в горах, бунтовала против зноя, грозила мне: «Удушу, прикончу!»
Меня не спасало даже море. Когда с рассветом мы добирались до него, я теряла, казалось, последние силы. Их уже не оставалось для того, чтобы с удовольствием плавать. Прямо у кромки я падала в воду. Потом не надолго заплывала. Солнце пекло голову - гнало в тень. Но на узкой полоске пляжа все тенистые местечки чуть не с ночи были заняты купальщиками. Мы тащились домой. По дороге, заглянув в тенистое бистро, наскоро, давясь, съедали по шашлыку.
В нашей комнате было, как в парилке. Мы не знали, куда деть себя, чем заняться. Читать было нечего, говорить нам, распаренным, было лень. Влад падал на нашу односпальную кровать,  а я - на прикроватный коврик. Тело рядом с телом – это было бы невыносимо жарко. Так и валялись мы врозь, молча, в тягучем полузабытье. Никаких сладких желаний, никаких мечтаний. Медовый месяц, называется.
Вечером  соседка возвращалась с пляжа. Как могла она, ленинградка, целый день валяться на солнце? Проходила через нашу комнату, включала у себя громокогласую, назойливую радиотарелку. Двери между нашими комнатами не существовало вообще. По ночам мы, молодожёны, не имели уединения. Да вовсе и не нуждались в нём, измочаленные жарой и духотой, давившей нас даже ночью. Спали врозь, в два этажа: Влад на кровати, я на коврике перед ней.
Ничто не радовало нас в Новом Афоне. Ни море, ни  отдых, о котором стонали наши ноги и спины в конце похода, ни пальмы, эвкалипты, магнолии, мимозы. Ни даже сама смоковница. Нам не доставило удовольствия, когда выяснилось, что это  дерево знакомо нам, но под  другими названиями: инжир (его сладчайшие плоды - наш любимый фрукт с базара) и фига (её листочками, в мраморе иль бронзе, прикрыты сокровенные места классических статуй в музеях и парках). Деревья, любые, интересовали нас теперь только  в поисках тени.
Курорт  решительно разонравился нам.
В довершение всего, мой любимый Владик заболел. Во время нырянья ему попала в правое ухо вода, загрязнённая у берега. Начался отит (воспаление среднего уха) с сильными болями. Он оглох на это ухо.  Температура поднялась. Пойти в поликлинику Владик не мог. Я, обливаясь потом, превозмогая слабость, сползала туда. Врач отказался являться на дом к больному, не прописанному здесь. Научил, как лечить. По пути я купила в аптеке лекарства. 
Бедный Владик всё время стонал, охал, капризничал. Я понимала его:  в детстве не раз перенесла злосчастный отит. Но, жалеючи его, всё же досадовала:  «Что ж он, взрослый, сильный, спортсмен, так расквасился? Я, помнится, маленькой была гораздо терпеливей. Сейчас мне, с моей проклятой щитовидкой, тоже нелегко, но я молчу, ухаживаю за ним, через силу. Маменькин сынок, неженка!»
Однако, как ты знаешь, Тёмочка, я не люблю сердиться. Я тут же принималась оправдывать Влада:
«Известно, что все мужчины трудней переносят боль, чем мы, женщины -  физиология. Нас природа готовит к  преодолению страшных физических мук при рождении нового человека».
И я, уговорив себя, сдерживалась, молчала, когда он вновь изводил меня разными мелочами.
Особенно допекал с едой. Я не знала, чем его накормить. Стаскаюсь по солнцепёку в кафе за шашлыком - он бурчит:
«Остыл! Противный!», - отталкивает миску.
Разогреть было не на чем: к кухонной плите хозяйка не подпускала.
«Разведи костер! – Влад сквозь стоны указал мне однажды. - Не соображаешь, туристка?»
Я, обиженная, пробормотала, что мы не в походе, что хозяйка не даст устраивать костёр в её саду.
«Хозяйка, хозяин... Вот она, частная собственность, буржуи! Им нет дела до других людей, до общества», - начал философствовать, сравнивать общественные формации, даже хныкать перестал.
Слава богу, отстал от меня.
Но кормить его чем-то надо было. Я сделаю, бывало, салат из свежих овощей, сходив на  рынок к открытию, пока не очень жарко. Он ворчит:
«Пусто: одни витамины и углеводы, но нет белков и жиров».
Арбуз приволоку.
«Что толку от воды?! – сердится. - Я есть хочу». Он уже поправлялся.
В афонских магазинах, не поверишь, Тёма, на полках в изоблиии стояли исключительно консервные банки «Крабы в собственном соку» за 44  копейки. И больше ничегошеньки. Что говорить? Деликатес и ещё такой доступный! Но он, в единственном виде, очень скоро надоел не только Владу, но и мне.
Уже не без причин я часто плакала, тайком. Однажды вспомнила свое мимолетное сомнение, нахлынувшее на меня в облаке на Клухорском перевале: с тем ли человеком связала свою жизнь? Тогда сомнение вкралось, не будучи ни на чём основанным. А теперь Влад вроде бы дал мне повод призадуматься над этим. Но было невмоготу от зноя и духоты - мысли путались, расползались, не шли на ум. И, честно говоря, Тёмочка, я старалась отмахиваться от неприятного сомнения. Будь, что будет! Наверняка, в его капризах  и раздражени  виновата болезнь и нестерпимый зной - «экстрим-ситуация», как сказали б сегодня.
«В нормальной обстановке всё будет нормально», - я, неисправимая оптимистка, привычно  убедила себя. Однако по сердцу у меня слегка царапнуло, как случилось, когда Влад сжигал димины письма. 
А тягучее время всё-таки доползло до конца августа. Нам пора было возвращаться  в Москву. Но мы протратились - у нас не хватало денег на билеты даже в общий вагон. Взять взаймы было не у кого: связь со своей тургруппой мы потеряли, просить у соседки-ленинградки, шапочно знакомой, было неловко.
Владу пришла в голову мысль: обратиться за помощью на спорткафедру МГУ. Написал текст: «SOS! Не доехать домой. Телеграфьте 50 рублей». Я отослала телеграмму. Мы сомневались: прочтёт ли её кто-нибудь – каникулы. А если и заглянет случайно на спорткафедру какой-нибудь чудак, откуда у студента найдётся лишние деньги для выручки каких-то транжир? Но, о радость,  судьба смилостилась над нами: деньги пришли через день.
(Позже Влад разыскал того чудака. Оказалось, он добыл у месткома безвозвратную ссуду для нас. Мы благодарили сердечного).
Итак, у нас появилась возможность завершать наш, извини, Тёма, «медовый месяц» . Купив билеты, мы благополучно отправились домой.
В поезде надумали: прибыв в Москву, перво-наперво  разойдёмся по своим домам, и каждый сам сообщит родителям о нашем браке.
По логике, жить нам предстояло у Влада, в его отдельной комнате их четырехкомнатной квартиры. Мы с Владом не сомневались: всё образуется. Ну, поворчат старики, что мы поступили безответственно: ещё не став самостоятельными, поженились. Посердятся, что мы обошлись с ними не по-людски: не спросили их согласия. Но, в конце концов, они смирятся. Куда им деться? У нас в паспортах пропечатаны штампы о браке.   

               

                ПОТРЯСЕНИЕ


И всё-таки я немного беспокоилась: как отнесутся родители Влада к нашей женитьбе? Вдруг возмутятся: «Какая-то девица (может, она - стерва, аферистка?) окрутила их сына!» Они совсем не знали меня. Влад приводил меня к себе только тогда, когда предки жили на даче. Лишь однажды они неожиданно прикатили оттуда за лекарствами, мельком увидели меня в своей квартире. И вот теперь сын огорошит их эта совершенно незнакомая девица будет жить с ними, став его женой. Я жалела Владика: разговор предстоял ему малоприятный.
Не то, что у меня дома. Была уверена, что мои старики  легко отпустят меня. Ну, посетуют, что рановато выскочила замуж, надо бы сначала закончить университет. Но отец тут же успокоится: узнав, что я попала, по крайней мере, не куда-нибудь, а в достойную семью старого большевика, писателя. Мачеха, возможно,  втайне даже обрадуются: без меня им в двухкомнатной квартире станет  попросторней, поспокойней. К тому же будет исчерпан недавний семейный конфликт. Вспоминать о нём, Тёмочка, мне не очень хочется, но придётся, коли взялась откровенно рассказывать тебе о своём прошлом.
Конфликт начался за месяц до нашего турпохода. Виноват был мачехин сын Генка. Ему, молчаливому, замкнутому, прыщавому подростку, было тогда лет тринадцать. Мы с ним спали в одной комнате, частично разгороженной  шкафом.
Однажды ночью Генка подполз к моей кровати,  просунул руку под одеяло и под мою ночную рубашку - стал обшаривать мое тело. Я, проснувшись,  безумно испугалась, с омерзеньем отпихнула его ногой. В следующие ночи я почти не спала, остерегаясь, что он опять займётся своим пакостным дельцем. Умом понимала, что в нём заговорили позывы переходного возраста. Но всё мое естество бунтовало: с какой стати я должна быть жертвой его секспроблем?
Спустя несколько ночей, измотанная бессонницей, я всё же заснула. И вскоре, вскочила как ужаленная, от прикосновения генкиной потной руки. Не сдержавшись, заорала. Прибежали из своей комнаты отец с мачехой. Я с трудом объяснила им, что случилось. Генке стали ставить раскладушку в кухне. Но покоя я не получила: дверь в комнату не запиралась. Он был противен мне, я не могла видеть его.
Мачеха резко изменила отношение ко мне, глядела волчицей, будто это я отравляла жизнь ее детенышу. С отцом я не виделась в будни. Воскресенья я проводила с Владиком в походах за городом. Суббота была рабочим днём. После лекций мы с ним занимались в читалке, потом отправлялись в кино, театр или на какую-нибудь выставку.
  Мой дом сделался чужим для меня.
Но призналась я в этом Вдаду лишь тогда, когда мы в поезде возвращались с Кавказа. Выслушав меня, он возмутился:
- Какая мразь! Хорошо, что мы поженились. Да, и вообще хорошо, - подчеркнул.
Теперь Владу предстояло убедить в этом его родителей.
Мы с ним уговорились, что каждый из нас поговорит со своими, по крайней мере, до первого сентября. А в полдень первого мы с ним встретимся в университете перед Ленинской аудиторией. К началу занятий можно было не являться: обычно их толком не бывало в первый учебный день, поскольку утрясалось расписание.
 Свой разговор с родителями я всё откладывала со дня на день. Помалкивала аж до последнего срока - до первого сентября.  И начала его только тогда, когда мы сели завтракать. Сели втроём: Генка ушёл в школу.
Было уже около одиннадцати.
Как нечто обыденное, я обронила: 
- Мы с Владом расписались.
В глазах мачехи сверкнула радость. Она спешно выскользнула из кухни.
Отец был оглушён моей новостью. Долго молчал.
Наконец, тяжко выдохнул:
- Эх, что ты натворила?!
- Не волнуйся, папа, я не брошу  учёбу.
Он в сердцах махнул рукой и отвернулся.
- Ну, из-за чего ты так расстроился, папочка? Мы с Владом договорились: ребёнка не будет, пока я не закончу университет.
- Я не об этом. Ну, получишь диплом. А дальше?
- Пойду работать туда, куда родина определит, - подладилась под его стиль,  дескать, выполню свой долг за бесплатное высшее образование.
- Вот то-то и оно: куда  куда», с горечью повторил.
- О чем ты? Не поняла.
- Да тебя запихнут в какую-нибудь тмутаракань -  далеко от науки.
- Но почему? О чем говоришь? Объясни.
- Ты испортила себе биографию.
- Испортила? – удивилась. – Разве я вышла замуж за шпану,  убийцу, за предателя родины? Влад - такой же советский студент, как я. Он - сын коммуниста, как ты, больше того, сын старого большевика.
- Ты вышла замуж... не за того. Натерпишься в жизни, - повторил он с горечью.
- Почему? Почему? Я люблю Влада. - пожимала плечами.
- Но...он - еврей! – сказал отец.
Словно пощёчину влепил мне.
- Как?!.. Ты?!.. Не верю! – я суматошно выкрикивала.
         Наконец, собралась с мыслями, нашла слова:
- И это говоришь ты, интернационалист, пропагандист марксизма? - гвоздила отца. - Ты, отвечающий за идейность всех железнодорожников страны? Ты - из номенклатуры цека партии?
- Именно поэтому я хорошо осведомлен, каков сейчас курс партии. Забыла о борьбе с космополитизмом?
Как молнией, меня прошило страшными словами Влада о той борьбе.
- Ты ... партия... антисемитизм?! Шовинизм?! Мой отец - антисемит! – возмущалась.
- Нет, я не антисемит, - теперь он смешался. - Я коммунист... Есть партийная дисциплина... Я обязан подчиняться ей.
Помолчав, сказал:
- Пойми, дочка, я хочу добра тебе. Поверь! Я люблю тебя! – воскликнул горячо. - Ведь знаешь, люблю!
Но эти его заверенья не задели моей души, охваченной гневом.
- Антисемит! Мой отец ненавидит евреев! Какая разница: сам или по воле своей партии? Антисемит! Ужас, ужас, стыд и ужас! – в голове у меня клокотало.
Я вскочила и бросилась вон из дома.
На улице, как безумная, мчалась, не зная куда, зачем, ничего не соображая, ничего не видя перед собой.
Вдруг путь мне заступил  «топтун». Так звали мы, Тёма, гебистов. Они «топтались» через каждые сто метров по всему нашему Кутузовскому проспекту. Это была правительственная трасса: по ней Сталин ездил из Давыдкова от свой ближней  дачи в  Кремль и обратно.
«Топтун» подозрительно сверлил меня глазами.
- Куда несёшься? - сурово призвал к ответу.
И будто остудил меня.
- Куда? На лекцию. Опаздываю, - махнула на следующую троллейбусную остановку, свою уже проскочила.
«Топтун» поверил, освободил мне путь:
- Ну, ладно, беги!
Даже проявил заботливость:
- Спеши, вон троллейбус идёт! – махнул туда.
Я успела заскочить в троллейбус. Плюхнулась на сиденье и только тут по-настоящему поняла, какой беды избежала. Я, с гневно горящими глазами, с виду фанатичка,  словно, готовая убить вождя всех народов, чуть не угодила на Лубянку. Неизвестно, сколько дней просидела бы  в камере, терпела допросы  и, может, пытки, пока не выяснят, кто я такая, надо ли вообще выпускать меня на свободу. Я воочию представила это, и меня  обдало холодным потом. Зато смыло мой гнев. Но осталась боль, как от сильного удара. Мой отец не тот, кого любила... фальшивый, чужой, не тот... отец... и наш ЦК... наша коммунистическая, справедливая власть... ужас!
Мне хотелось немедленно поделиться с Владом, чтоб полегчало. И в то же время было совестно за отца. Но  Вдадик всё поймёт, рассудит - утешит меня. Скорей бы увидеть его.
Перед зданием университета и внутри творилось сущее столпотворение. Повсюду: в фойе, в коридорах и даже в аудиториях - кишмя кишело народу. Всё гудело, вскрикивало. В толкотне студенты шумно встречали каждого, с восхищеньем оглядывали друг друга, ахали, хлопали по спинам, расспрашивали: как прошло лето? Ну, да ты, Тёмочка, и сам помнишь, как проходило первое сентября - студенческий радостный день встреч, а не занятий.
Меня втянуло в тот бурливый водоворот. Я протискивалась сквозь толпу, временами автоматически откликалась на вопросы и восторги своих ребят и знакомых, а сама была озабочена только одним: где Владик? Его не было ни возле Ленинской аудитории, ни в ней Не было его во всём нашем, гуманитарном корпусе. . Ещё бы! Я опоздала на полчаса!
Я сбегала на химфак, на спорткафедру, в читалку – нигде не нашла Владика  Несколько раз звонила ему по автомату домой - телефон не отвечал. Видно, Владик, устав ждать меня, рассердился и с кем-нибудь гуляет по городу или вернулся на дачу.      
Я засела в читалке, спасаясь от весёлого гама, и чтобы убить время. Взяла том Пушкина, как бывает, когда мне худо, и читала, читала стихотворения подряд, чаще про себя наизусть - упивалась красотой, музыкой поэзии, беспечностью, страстью, мудростью, болью и радостью великого и близкого мне поэта. На душе у меня улеглось.
Ушла из библиотеки, когда её стали закрывать. Дома никого не видела: отец был на работе, мачеха и Генка уже спали. Я забралась в постель, сказав себе:
«Утром Владик приедет. Обязательно!» 
И, как ни странно, сразу заснула.

               
                СШИБКА 

Влад не появился ни завтра, ни послезавтра.
Его телефон молчал.
Значит, он сидел на даче.
Но почему?   
Я терялась в догадках: почему он и пропускает занятия, и не является за мной? В чём дело? Воюет с родителями? Они не желают впускать меня к себе? Но почему? Возмущены тем, что мы не уважили их? Боже! Неужели его отец - тоже националист? Я, русская, не гожусь в жёны  его сыну-еврею? Нет, это невозможно. Влад гордится, что его отец несгибаемый интернационалист. Не книги, не воспитание, а собственный жизненный опыт сформировал его таковым.
Но, может, Влад ничего не сказал им, сам только сейчас осознал, что мы поступили по-ребячьи: с бухты-барахты побежали в ЗАГС? Мне припомнилось его раздражение в Новом Афоне. Возможно, не жара и болезнь были причиной, а переход к супружеской жизни: новая реальность напугала его. Встречаться - одно, жить вместе - совсем другое. Наверное, уже тогда он усомнился: надо ли было жениться? И теперь кусает логти, мечется, ищет, как дать задний ход?
Не подумай, Тёмочка, что я впала в отчаянье. Нет. Задетая «девичья гордость» (тогдашняя могучая сила) поддерживала меня. Он разведётся со мной? Пусть! Навязываться не стану,  топиться не побегу. Но как взгляну в глаза отцу? Он окажется прав, хотя и по другой причине, что я зря вышла замуж. Как буду жить дальше в нашем доме, который стал мне чужим?
Я поспешила придавить эти горькие мысли. Молодость увёртывается от трудных проблем. Придумала такое оправдание: Владик заболел, потому и не едет. У него снова отит или ангина. Его продуло в вагоне, когда он высовывался из окна. Я стала жалеть его, горевать, что ничем не могу помочь ему, бедняжке. Поехать на дачу? Нечего и думать. Оставалось - терпеливо ждать, когда он поправится, примчится, обнимет меня, возьмёт за руку и торжественно, как жену, поведёт в их дом. Мы по-настоящему начнём  семейную жизнь, и она будет непременно прекрасной.
Только на четвёртый день я увидела Влада перед началом занятий. Он выглядел совершенно здоровым, но неспокойным.
Сердце моё сжалось:
«Плохи дела. Его родители отказали...»
Он не обнял меня, не поздоровался хотя бы за руку. Лишь невнятно пробормотал:
- Привет! В три часа приду к тебе. 
Не «за тобой».
 Повернулся. Ушёл.
Я приказала себе не гадать, что узнаю через шесть часов. Надо ждать. Слушать  лекции, конспектировать.
Но сама ни слова не слышала с кафедры. Сидела, как в анабиозе. Время тянулось заторможённо, нудно, как зубная боль.
И всё-таки, третья лекция кончилась.
В дверях показался Влад. Но я продолжала отупело сидеть на верху амфитеатра, не встала, чтобы спускаться к выходу вместе со всеми.
Влад почуял неладное. Стал сам протискиваться ко мне против движения.
- Выйдем на улицу, - заторопил.
На воздухе я понемногу пришла в себя. Молча, мы добрели до  какого-то двора, сели на лавочку.
- Ну, я сказал родителям, - начал Влад. – Не сразу, извини. Два дня не мог решиться: боялся бури. Так оно и вышло. Вызвал такой шторм! Девять баллов! - и подробно повёл свой рассказ.
          Он сообщил своим только 31-го августа  во время обеда:
- Я женился.
Мать в ужасе захлопнула рот рукой.
Отец захлебнулся. Стукнул кулаком по столу – бульон выплеснулся из тарелки. Вскочил, затопал ногами, заорал:
- Идиот! Женился! Муж! - истерично расхохотался. - Бездельник, избалованный, второгодник, иждивенец! Какой ты муж, глава семьи? Себя ещё не кормишь. Я, - выпятил грудь, - женился только тогда, когда крепко встал на ноги. Сперва на корабле матросюгой обогнул весь земной шар, весь! Не один раз. Потом семнадцать лет вкалывал пролетарием, не где-нибудь - в потогонной Америке, в капиталистической Европе.
- Знаю, наслышан, - сын буркнул себе под нос.
Отцовские вспышки обычно сильно портили ему настроение. Однако он всегда знал: мать заступится за него, отвлечёт на себя любые молнии, как громоотвод.
- ... делал революцию, защищал ее в гражданской войне, работал в цека  партии, - от долгого перечисления отцовский пыл сбавлялся, - только тогда женился. В сорок два года!  - поднял указательный палец.
- Почти стариком, - ухмыльнулся Влад.
Отец снова взорвался. Что-то бессвязно кричал, носился из угла в угол, грозил кулаком,  скрежетал зубами. Голова его тряслась.
Странно, но на сей раз его жена молчала. Наконец, перекрывая мужнин шквал, громко спросила у сына:
- И кто же она?
Отец даже остановился, умолк, вдруг тоже заинтересовался:
- Да, кто? Которая из твоих бесчисленных девок  подцепила тебя на крючок?
- Не подцепила, - огрызнулся Влад. - Я сам.
-  Заглотнул наживку? - съехидничал отец.
- Допустим, сам выбрал, - мать с укором взглянула на мужа. - Но всё-таки, кто она? - настойчиво повторила.
- Хотя бы имя мы имеем право узнать? - вставил отец.
- Имеете. Дина Титова.
- Не знаю! Не слышал! – его голова ещё сильней затряслась в треморе.
- И я не слышала, не видела, - осуждающе чеканила мать. - Ты не представил ее нам, не познакомил нас с нею поближе, как принято у людей. Даже  разок не показал ее.
- Разок вы видели её. Когда с дачи приезжали за лекарством, - уточнил Влад.
- Что ли та - с остреньким, волевым подбородком? Я сразу почуял: «Эта прищучит его», - похвалился отец своей  писательской проницательностью.
          Мать, не оценив этого, продолжала своё дознание:
      - Так, ну и где же вы намерены жить?
      - У нас, - невозмутимо ответил сын.
- Видала, у нас?! - вскринул отец. - А почему не у них?
- Потому, что там негде. В двухкомнатной квартире их живёт четверо.  А у меня есть собственная комната. Вас, в трех остальных, мы не стесним? –сыронизировал.
- Пожалуй, - спокойно ответила мать. - Но на что будете жить? – допытывалась. - Питаться, одеваться?
- ... развлекаться, по Кавказам шляться? -  с сарказмом добавил отец. - Тоже денег стоит.
- Меня, своего сына, надеюсь, вы продолжите содержать, пока я учусь. Дину - ее родители. Будут давать деньги в наш общий котёл.
- И сколько же они обещали? - перешла на конкретику мать.
- Пока не знаю.
- Почему? Ты, конечно, не уточнил, когда просил у него руки дочери, - осудила.
- Нет, не уточнил, потому что я не просил руки Дины у ее отца.
- Как, не просил? - удивилась мать. - Впрочем, я тоже подумала, что девка сама повисла  тебе на шею. Наверное, тайком забеременела, сама...
         Влад прервал её:
- Не смей называть её девкой! Да ещё беременной! - возмутился. - Просто Дина сама должна сообщить родителям, что мы поженились.
- Слава богу, хотя бы ребёночка в подоле не притащит нам, - хмыкнула мать. - И на том спасибо! Ну и как? Сообщила она родителям? Какова их реакция?
- Не знаю. Я же тут торчу, с вами на даче.
- «Она сообщит», - передразнил его отец. - На девчонку свалил свою мужскую обязанность. А почему не ты? Потому что ты - барчук, сопляк! - принялся за своё.
- Перестань оскорблять меня, - не выдержал, наконец, Влад. -  Я давно взрослый.
- Взрослый! - расхохотался отец. - Тогда содержи свою семью сам. Учись и работай.
- Так не получится: на химфаке нет ни вечернего, ни заочного отделения, - с улыбочкой соврал Влад. - Если работать, то придётся уйти из университета.
- И уходи! – твёрдо заявил отец. - Нам какое дело? Ты же взрослый.
Матери не понравился такой крутой поворот. Сын должен получить высшее образование. И как они будут смотреть в глаза соседям-писателям, если он бросит университет и начнет зарабатывать?
- Ты уж слишком, - осадила она мужа. - Мы с тобой не посторонние. Будем тоже думать, как выйти из создавшегося сложного положения.
- Да, верно, верно, за ребёнка теперь будем думать мы, - ехидничал отец, - коли ему самому не залетело это в башку заранее, до того, как пошёл в ЗАГС.
Мать, проигнорировав его тон, продолжала, повернувшись к сыну:
- Однако нам потребуется время. В отличие от вас, легкомысленных, мы должны всё взвесить, обдумать, чтобы не ошибиться в решении. Прежде всего, нам надо познакомиться с твоей женой, - скривилась, - с её родителями...
- Взвесить, обдумать... за него, пустоголового, - сердито бросил отец и выскочил из комнаты, хлопнув дверью.
«Всё наладится», - Влад вздохнул с облегченьем и отправился в лес.
Долго бродил, приходя в себя.
На следующее утро поехал в Москву на встречу со мной.
         Рассказав мне всё это, он заключил:
- Вообще-то я с трудом вынес тот разговор. Препаршивый получился.
- Да, скверный. И вместе с тем, они правы: мы поступили несерьёзно, - запоздало признала я.
- Серьёзно, несерьёзно - неважно. Так уж вышло, - отмахнулся Влад. - Всё обойдётся. Сухой осадок уже неплох: моя мама, считай, перешла на нашу сторону. Отец еще поартачится, надеюсь, недолго. Нам с тобой придётся подождать какое-то время. Да, кстати, учти, у него нервы вообще сильно не в порядке. Не обращай внимания, когда при тебе будет психовать. Это болезнь. А как прошёл ваш разговор с твоими? Надеюсь, нормально? Отпускать – это не брать к себе.
- Нормально? Нет, ещё хуже, чем у тебя, - ответила. -  Мой отец тоже взорвался. «Ты испортила свою биографию!» - заявил.
- Чем испортила? Боится, что мы заведём ребёнка, и ты останешься всего лишь со средним образованием? - повторил Влад мою первоначальную догадку.
- Нет, не этим. Тем, что вышла замуж... за еврея, - ответила я, покраснев.
- А-а-а... еврей! – вдруг обрадовался Влад. – Я так и знал! Чего ты ждала от номенклатурщика? 
- Он мой отец, единственный родной человек. От него я такого не ждала. Не знала, что он антисемит. И ещё он сказал, что таков курс партии. Представляешь? Коммунистическая партия считает евреев низшей нацией. И отец вместе с нею. Я всегда верила каждому его слову. А он, выходит, фальшивил, прикидывался - предал меня, - признавалась Владу с обидой, горечью и стыдом. 
Ждала, что он приголубит, успокоит меня.
         Но он не почуял этого - ударился в политику:
- Ага, значит, борьба с космополитизмом - не эпизод. Это было только начало нового, антисемитского, курса партии. Сейчас она сделала всего лишь передышку. И скоро опять примется давить, уничтожать нас, евреев. И твой папочка с ними, в авангарде. Хорошенький родственничек, - злорадствовал, - в подарок моему папочке, который участвовал в революции: боролся за справедливость, за равенство всех наций, за  братство. И  вот получай... брата! - расхохотался, забыв обо мне. - Впрочем, - всё же осёкся, - знаешь,  а ведь это на пользу нам с тобой. Теперь мой отец примет тебя, потому что сочтёт жертвой антисемитизма. Я уверен, развязка будет в нашу с тобой пользу, на сто процентов.
- Увы, если бы... И ты не учёл ещё , что теперь я не могу просить своего отца содержать меня, пока учусь. Но быть нахлебницей у твоего тоже не могу, не хочу.
- Всё это мелочи, как-нибудь обломается, - возразил Влад. - Главное, считай, что наша взяла: мы с тобой скоро будем жить вместе, - поцеловал меня и опять умчался на дачу к родителям  торопить с развязкой.               
Влад вернулся из Кратова на следующий день. Вывел меня из читальни, схватил за руки, крепко сжал их, воскликнул:
- Мы победили! Я не ошибся. Победили! Ура!
- Ура! - подхватила я.
- Знаешь…
Я отняла руки, съёжилась, боясь услышать дальше, как его родители клеймили моего отца. За дело, конечно. Но он мой отец, и мне было больно стыдиться его. На сей раз Влад уловил моё настроение - пощадил меня. Вернулся к радостной теме:
- Итак, скоро по-настоящему начнётся наша семейная совместная жизнь, как говорится. Впрочем, зачем ждать, когда мои предки вернутся с дачи? Поехали прямо сейчас за твоими вещами, - его осенило, - пока твоих нет дома.
- А деньги? - остановила его. – Как я буду просить их у своего отца? Я хлопнула дверью.
- Надо подумать, - Влад растерялся, но тут же нашёлся, - поживём пока на наши две стипы. Семисот рублей хватит недели на две?
- Да. А дальше?
- Дальше... приедут мои предки - обсудим. Да всё образуется, не волнуйся. Мама найдёт выход из положения. Она умеет. Давай же скорей поедем за твоими вещами.
У меня дома (мои родители были в отпуске) мы быстро упаковали мою одежду и конспекты. Хватило одного чемодана. С ним приехали в Лаврушку. И Владик торжественно ввёл меня, свою жену, за руку, как мне грезилось, в дом, в котором в котором жил он со своей семьей.

      
                ЛАВРУШИНСКИЙ ПЕРЕУЛОК


Тебе, Тёмочка, наверно, интересно узнать, как началась наша супружеская жизнь?. Рассказ об этом отложу. Поинтргую тебя недолго. Отправлюсь в историю Лаврушинского переулка и писательского дома. 
Переулок возник в ХV1 веке. Сюда расширилась Кадашевская слобода. Здесь стали жить и работать ремесленники, производившие кади-кадки. Они делали кади   из дубовых дощечек (клёпок). Поставив дощечки в цилиндрический круг, скрепляли круг металлическим ободом. Делали кади разных размеров, для разных целей. Самые большие - для хранения зерна, крупы, муки. Меньшие – для засолки и хранения огурцов, капусты, мяса, рыбы. Самые маленькие кади – для перевозки воды, кваса, пива. Большая кадь служила единицей измерения сыпучих тел. Зерно продавали половинами, четвертями, осьминами кади.
Кроме кадей, ремесленники выделывали бочки: огромные ёмкости из гнутых дубовых дощечек. Бочки можно положить, перекатывать. Их покупали виноделы.  Они заполняли бочку тем или иным вином, затыкали пробкой. Переводили её в лежачее положение. В ней вино выдерживалось столько лет, сколько требовалось для получения данного вина. Временами бочку покатывали. Вино в ней впитывало дополнительные вкус и аромат дубовой  древесины  - доходило до кондиций.
В в 17-м веке вместо кадарей стали жить в этой местности семьи ткачей. Они ткали  тонкое льяное полотно (хам) и поставляли его двору царя Алексея Михайловича.  Ткачихи освобождались от податей и повинностей.
Селились  в переулке и купцы, а также и служилые люди, приближённые к царю. Служилый Гусятников построил для себя двухэтажные каменные палаты в начале переулка. Служилый дьяк Титов возвёл свои палаты в другом конце переулка. Палаты Семёна Титова оказались ныне во дворе писательского дома. После Остябрьской революции это здание было поделено фанерными перегородками на комнатёнки. В каждой их них жила семья. А теперь тут размещён «Стрелецкий музей».
Сам Лаврушинскй переулок очень короткий, всего 400 метров. Своё последнее название получил в 18-м веке от имени жившей там вдовы купца Лаврушина. Вдова ивестна была своей щедростью – кормила, поила любого вошедшего к ней в дом   нищего или бездомного.
 С конца 19-го века все здания на правой стороне Лаврушинского переулка стали принадлежать Третьяковской галерее.  На левой – Третьяков построил дом-приют для вдов и сирот художников.  Следующие здания, построенные в советское время, это районный суд,  художественная школа и писательский дом.
Теперь расскажу тебе, Тёмочка, про писательский дом. Это девятиэтажное  кирпичное здание, облицованное бетоном, было построено  по указанию самого Сталина после первого съезда российских писателей (1934 г.), обязавшего писателей писать преимущественно об успехах строительства социализма в СССР. Поселив писателей вместе в одном доме, причём с очень хорошими условиями для жизни и работы, вождь был уверен, что они всегда будут верны этому принципу в своём  творчестве.  « Пусть ценят мою заботу о них и выполняют мои указания», - наверное, надумал он.
Комнаты в доме большие, светлые, с высоким потолком в 3,3 метра, со звуконепрницаемыми стенами (тишина необходима для творчества). Имеются в квартире ванная и туалетная комнты. Кухня просторная с нишей для обеденного стола с шестью стульями. Кухня оборудована газовой плитой, мойкой и даже был поставлен холодильник, что было редкостью в ту пору. 
Сколько комнат в квартире мог получить писатель, зависело не от количества членов семьи, а от значимости его в литературе. Таковых, известных в ту пору писателй  выделили сто человек. Столько квартир было в доме.
Строили дом его  в две очереди:
1) первую в 1935 – 1937 гг.
2) вторую  в 1948 – 50 гг.
 В январе 1937 года в дом въехали известные с 20-х годов писатели: Катаев, Каверин, Эренбург, Никулин, Олеша, Алигер, Барто, Погодин, Бен-Берковский, Паустовский, Сельвинский, Шкловский, Пастернк, Бергельсон, Вишневский, Гладков, Федин, Всеволод Иванов… И, как исключение, дали квартиру и знаменитой певице Людмиле Руслановой  с мужем генерал-лейтенантом Крюковым.
В декабре 1950 года в достроенную часть дома поселились писатели более молодые, которые тоже успели стать известными: Грибачев, Вирта, Ошанин, Бубеннов,  Кожевников, Долматовский… 
С конца 19-го века  все здания на правой стороне Лаврушинского переулка были собственностью Третьяковской галереи. А на  левой стороне Павел Третьяков построил дом-приют для вдов и сирот художников. Ныне здесь запасник картин Трерьяковской галереи. Следующие здания - районный суд, художественная школа и писательский дом. Кстати, на первом этаже писательского дома квартир не было. Там разместились поликлиника и сберкасса для писателей.
Квартира состоит из двух  - четырех комнат. Каждая в двадцать метров, светлая, со звуко-непроницаемыи стенами (тишина необходима для работы писателя). Есть туалетная и ванная комнаты. Кухня просторная с нишей для обеденного стола с шестью стульями. В кухне были водопровод, газ, электричество. И сразу был установлен холодильник, что  было в ту пору ещё редкостью.
Большая часть народонаселения страны продолжала жить в «коммуналках». Сразу же после октябрьской революции  все городские дома были конфискованы  у владельцев и поделены тонкими перегородками на маленькие комнтаки. В каждой стала жить семья. Строились ещё и бараки-полусараи. В них не было водопровода, электричества, газа. Жильцы брали воду из колодцев на улице. А еду готовили в единственной кухне на чугунной плите, керосинке, примусе, керогазе.  Естественную  нужду исполняли в сарайках с буквами «м» и «ж». Мыться ходили в городскую баню раз в неделю.   
 Ну, вот, Тёмочка, я кратко поведала   тебе историю Лаврушинского переулка и дома писателей.
Теперь вернусь, наконец, в сентябрь 1951 года. Мы с Владом приехали к дому, где он жил со своей семьёй. Поднялись на третий этаж, вошли в квартру. И я   обомлела, попав в длиннющий и широкий коридор.
Влад провёл меня по всем четырем комнатам. В спальне стояла широченная антикварная кровать красного дерева, большой платяной шкаф тоже антикварный с тремя зеркалами, ломберный столик с зеркальцем, перед ним мягкий стул, у окна – второй.
В столовой основную площадь занимал большой обеденный стол с шестью стульями. Над ним висела преогрмная хрустальная люстра, какие были только в театральных и концертных залах. У одной стены стоял шкаф со стеклянными дверцами. Там содержалась дорогая посуда: фарфоровый серфский сервиз, серебрянные ложки, вилки и стаканы из тонкого хрусталя. И этой-то посудой пользовалась семья ежедневно во время еды.
 Вся мебель опять же была шикарная, из красного дерева.
В кабинете писателя были большой письменный стол с мягким стулом, шкафы, полные книг, диван со столиком и четырьмя сульями при нем.
 В комнате Влада стояла полуторная кровать, письменный стол, три стула.  Это было современное, простенькое.
Вот в такой квартире, Тёмочка, довелось пожить мне втечение двенадцати лет.
Ну, и как же началась тут наша с Владиком супружеская жизнь?
Через несколько дней он признался мне полушутя:
- Знаешь, мне понравилось быть женатым человеком. Не ожидал. Я просто в восторге, - расплылся в улыбке. – Только проснёшься, и рядом, пожалуйста, любимая курносенькая мордашка,  ямочки на румяных щеках, глазки голубые-голубые, с чёрной каёмкой. Глядят ласково и восторженно. Поцелуи так и сыплются на меня.  Хорошо быть мужем! Не надо где-то подолгу рыскать в поисках подходящей девушки, упорно добиваться её расположения, - расхохотался. – Сладкая девушка  всегда под рукой. И не ты ухаживаешь за ней, а она за тобой. Пробудившись, в блаженстве полёживаешь, а она уже несёт тебе завтрак в постель. Вечером, едва переступим с ней порог дома, она бросается на шею с поцелуями,  снимает куртку с тебя, подставляет шлёпанцы, в обнимку ведёт в ванную, заглядывает влюблённо в глаза, пока ты умываешься, подает полотенце. В обнимку же ведёт на кухню. А там подносит тебе опять новое блюдо, вкусней всего, чем раньше угощала. И всегда глядит-глядит на тебя, обволакивает обожанием.
Примерно так и было, сынуля. Я действительно была нежна с Владиком, предупредительна, во всём угождала ему.
И часто поражала его приятной новизной. Например, выискивала в поваренной книге самые редкие рецепты, не жалела времени, колдуя у плиты по вечерам. Но вообще-то я была умелой в домашних делах. В тринадцать лет, как ты знаешь, Тёма, я осталась без матери. И четыре года вела наше с папой хозяйство, пока он не женился вторично, на Варваре. 
Ублажая Владика, от этого я сама  получала несравненно  большую радость.
Мне нравилось удивлять его собою.  То придумаю новую прическу. Он ахнет:
- Ах, ты моя милая блондинка!
- Светлая шатенка, - поправлю.
- Не важно. Волосы – роскошь. Блестят, переливаются. Откуда столько взялось?  Может, модный шиньон купила?
- Ничего подобного. На какие шиши купила б шиньон? Собственных  волос хватает. - подергаю их для доказательства.
- Так много волос, такие пышные! – Владик ласково запустит в них руки, уткнётся лицом. - Ты у меня просто красавица!
Я засмущаюсь, покраснев.
- Да ладно тебе! Никакая не красавица.  Обыкновенная, простенькая.  - однако самой приятно слушать такие лестные слова и хочется поверить в них.
- Да, да, красавица! - повторит. - Посмотри, - подводит меня к зеркалу. – Одни глазоньки чего стоят! Словно два ярких василька цветут на лице. Глядят так невинно - сущее дитя, - целует нежно каждый глаз, потом  отстранится. – А теперь? Боже! Да ведь это женщина! И как манит, как влечёт! – он уже расстегивает пуговицы на моей блузке. - В кино сейчас не пойдём. В другой раз…  Сейчас - в постель!
То я, бывало, слегка переделаю свое каждодневное платьице: добавлю дополнительные вытачки. Надену платье. Он взглянет и заново удивится:
- Какая талия! Осиная! – отступит на несколько шагов. – До чего ж ты складная у меня! Не зря в Красновидове мы с ребятами решили, что самая лучшая девичья фигура у тебя, - вспомнил. -  А ножки?! – опустится на колени, погладит их.- Точёные, стройные. Ступёшки махонькие, - снимет с них тапки, целует каждый пальчик.
- Тридцать четвёртый размер, -  не сдержавшись, глупо похвастаюсь.   
Он обнимает, целует меня - я вся растворяюсь в блаженстве и радости.
Мы с  твоим будущим отцом, сынуля, были ласковы, страстны. И жили душа в душу, в полном согласии, открытости и доверии. Даже малейших недомолвок не случалось меж нами. Если поначалу возникало  у меня иногда лёгкое сомнение или несогласие с Владом в чём-нибудь, я тут же откровенно, спокойно говорила ему об этом. И Владу почему-то всегда легко удавалось доказать, что прав он, а не я.  Признаю это, и всё мигом становилось на место.
Постепенно у нас перестали возникать даже малейшие несовпадения в суждениях. Я принимала на веру каждое слово любимого. Уже думала, как он. Чувствовала в унисон с ним. По одному и тому же поводу я огорчалась или восхищалась, удивлялась, негодовала точно так же, как он. Словно растворилась в нём, стала его  частицей.
Нет, не подумай, сынуля, что я уподобилась  чеховской глуповатой «душечке», которая подлаживалась под очередного мужа, кем бы он ни был. Я всем сердцем любила, обожала своего Владюшеньку. Была убеждена, что он – самый красивый, самый умный, самый честный, самый благородный, самый нравственный и вместе с тем самый духовно-свободный человек на свете. Мне повезло, что он мой муж и любит меня.
Должно быть, ему льстило, что я очарована им. Это ещё выше поднимало его в собственных глазах. В ответ он не скупился на ласки и комплименты мне.
Ну, вот тебе, сынуля, и наше знакомство - случайное, дорожное, мимолетное, и наша – нечаянная женитьба. Несмотря на это, у нас всё сложилось всерьёз и самым лучшим образом. Теперь мне  стало казаться, будто наша встреча должна была произойти непременно, и обязательно нам суждено было стать мужем и женой. Раньше я посмеивалась, когда о какой-нибудь удачной семейной паре говорили стандартно: «Они, как две половинки, свыше предназначенные друг для друга, встретились, объединились». Я стала ощущать, что с нами-то случилось именно так. Мы две половинки – единое, накрепко слитное целое. Не разорвать! И вспоминала часто, как  на  Клухорском перевале, во время нашего нечаянного «свадебного путешествия» мы оказались в облаке, и мне подумалось, с улыбкой: «Наш брак заключен в небесах».
Иногда всплывал из памяти и приговор моего отца: «Ты испортила себе жизнь, выйдя замуж за него». Нет, нет и нет! Не испортила. Напротив, стала счастливой. 
По ночам, после нашей сладкой близости, мне снился порой один и тот же удивительный сон: передо мною распахнут простор, нет нигде никаких преград, я в небе и лечу, словно плыву стилем брасс, уверенно рассекаю воздух, а на душе у меня легко, весело. Лечу-плыву, полная ликования и радости.
Я была счастлива. Несказанно счастлива!
Итак, наша с Владом жизнь вдвоём началась распрекрасно.  Мои мечты стали сбываться.

               


               
               
                СВЁКОР.


Настал день, когда родители Влада переехали с дачи в Москву. И нам предстояло жить уже большой семьёй, вчетвером.
Тебе, Тёмочка, наверное, любопытно узнать, как состоялась моя первая встреча с ними, новыми родственниками? Извини, напрочь  забыла. Видно, нормально. Плохое, конечно, застряло бы в голове. По крайней мере, отлично помню, что твой, Тёма, будущий дед, Вениамин Наумович, чуть не с первого дня признал меня, можно сказать, своею.
- Наверное, как «жертву антисемитизма», - предположил Владик. - Помнишь, я предсказывал тебе?
Может, Влад был прав. Но свёкор ни разу не обмолвился об этом. 
Он всегда держался со мной предупредительно, даже как-то мило, душевно. И я чувствовала себя с ним непринуждённо. Однажды как-то нечаянно обратилась к нему: «Старик». В те времена это вошло в моду в среде молодёжи, как знак дружества. Свёкор не одёрнул меня. И я стала называть его: «Старичок», чаще: «Чок». Ему нравилось.
       Думаю, он сразу расположился ко мне ещё и потому, что я оказалась бесценной собеседницей для него. Будучи часто дома, я в любой момент была готова слушать его воспоминания. Он, шестидесятишестилетний, не работавший пенсионер, продолжал жить своим прошлым. Мы с ним не всегда вели умные беседы - порой шутили, веселились, даже дурачились, как дети. Поначалу я удивлялась, с какой стати Владик  предупредил меня о нервознсти отца. Но позже изредка, очень-очень редко, стали проявляться у Старика резкие выплески несдержанности, когда он начинал сердиться. Не на меня - на жену или на сына. Жена могла вызвать его раздражение спесивым замечанием по какому-нибудь поводу. А к  Владу у него вообще было странное отношение. Он как будто постоянно выискивал, к чему бы придраться, к какому слову или поступку своего единственного сына. И если подворачивался малейший подобный повод, отец тут же начинал заводиться: повышал голос на него, кричал, тряс головой, скрежетал зубами. Я, не медля, пускала в ход какую-нибудь шутку или нарочитую лесть, на что Чок был слаб. Мигом его накал спадал. Конфликт в полной мере не случался. Мать при этом молчала, словно навсегда переложила на меня заступническую роль. Её я ограждала от назревавшего гнева мужа точно так же.
Повторяю, воздух нашего дома редко набрякал неприятным зарядом и никогда не разрешался грозой. Наша семья была в общем-то дружной, без острых проблем «отцы и дети», «муж и жена».
Особенно это чувствовалось во время обеда. Мы непременно собирались все вчетвером за столом не в кухне, всегда в столовой комнате и в половине четвёртого. Наши с Владиком лекции кончались в три. И перед тем, как засесть в читалке за учебники до девяти вечера, мы отправлялись пообедать не в студенческую столовую, как бывало прежде, а домой. Мы шли пешком по Моховой, потом по Большому Каменному мосту пересекали Москву-реку, затем по короткому мостику  - канал, сворачивали  налево на Кадашевскую набережную, потом направо – в наш Лаврушинский переулок. То была приятная двадцатиминутная прогулка по красивейшим московским местам. Перед глазами подолгу красовался  величественный Кремль.
Наша трапеза  в столовой начиналась, как молитвой, с увещевания  родителей:
«Только не имейте детей, не спешите».
Мы и не спешили. Были ещё молоды, учились, жили для себя, в своё удовольствие.
Обед протекал в неспешной беседе на умные, интересные темы, о новых книгах, о премьерах театра и кино. Старик непременно дополнял что-нибудь из свого литературного  и театрального  прошлого. Иногда Влад или  я  сообщали о том, что случилось в  университете любопытного, удивительного или забавного. За столом у нас было принято говорить только о позитивном,  избегать  острых, спорных политических, социальных и житейских тем. Словно то был парадный обед. Такой ритуал установила хозяйка Зоя Ефимовна,  и мы старательно придерживались его. Это был час праздника.  Каждый день.
А вот утро обычно начиналось тревожно.
Раньше всех просыпался Старик, часов в шесть. Умывшись, шел в кабинет, клал перед собой чистый лист бумаги, брал  свою авторучку «паркер» с золотым пером, пытался сосредоточиться - мысли вязли, расползались. Ему удавалось с трудом выдавить из себя несколько сырых фраз и - стоп! Больше ни с места. Он сердито зачёркивал так и не начатую строку, швырял ручку, вскакивал и, скрипя зубами, тряся головой,  метался по кабинету, столовой, по кухне, по коридору.
Как только я, проснувшись, появялась на кухне, он прибегал ко мне и начинал причитать:
- Зачем я живу? Ну, зачем? Не могу писать. 
Увы, его творческая жизнь оборвалась лет в шестьдесят, задолго до конца физической. Я жалела его, пыталась утешить:
- Ну и не надо, не пишите. Вы заслужили отдых. Слушайтесь партию и правительство, - шутила в тогдашнем казённом духе. - Они призывают вас, старого большевика и писателя,  отдыхать: выплачивают вам пенсию, не какую-нибудь  -  персональную в сто пятьдесят рублей. Оценили ваши большие заслуги в литературе и перед партией, перед страной.
- Заслуги... пенсия... Не хочу отдыхать! Мне есть, что поведать читателям и зрителям. Только сотую долю  я успел рассказать им.
- Да, для литературы ваша жизнь, как говорится, кладезь совершенно  неисчерпаемый.
- И ты советуешь завалить этот кладезь каменьями?! – упрекал он меня, возмущённо сверкая глазами.
- Чок, дорогой, но что делать, если партия требует писать о современности, восхвалять сегодняшние победы народа на трудовом фронте. А про эти победы вы ничего не знаете: нигде не бываете.
- Верно, не знаю, не бываю, - он нервно тряс головой, - потому, что я стар, болен, прикован к постели.
- Ну, точнее, прикован не к постели,  а к дому... с прилегающим  сквером, - улыбкой и шуткой я пыталась ослабить его волнение. -  Вас ведь видят на прогулке то с Фёдором Гладковым, то с Верой Инбер или с Маргаритой Алигер. 
- Видят. Так что? Мне уже и в сквер выйти нельзя, на прогулку?
- Да на здоровье, гуляйте, общайтесь с коллегами, вспоминайте с ними прошлое. Рассказывайте и мне. Вы  ведь знаете, что я всегда рада слушать вас. Мне очень интересно.
  - Знаю, - буркнет, бывало.
         А я всё пыталась угомонить его:
  - Читайте книги,  смотрите телек…
  Он прерывал меня сердито:
  - Яйцо курицу учит.
Я, смутившись, всё же продолжаю:
- Вы на заслуженном отдыхе, как принято говорить. Живите в своё удовольствие.
- Да рано мне отдыхать: в шестьдесят шесть лет. Как не поймёшь?! Я жить хочу, а не прозябать. Работать хочу, приносить пользу людям, обязан приносить: я писатель. Тебе ни за что не понять меня. Сытый голодного не разумеет. Зачем я живу? - он накалялся сильнее. - Зачем? Только зря копчу небо...
         Тут я прерывала его:
  - Поль Лафарг! Лаура Лафарг! – восклицала, намекая этим, что дальше Бен будет в который раз завидовать мужеству одного из основоположников 1 Интернационала и Французской рабочей партии Поля Лафарга и его жены-сподвижницы Лауры, дочери Карла Маркса. Они, состарившись,  уже не могли участвовать в международном рабочем движении и, не желая «коптить небо», вместе  покончили жизнь самоубийством.
- Поль Лафарг, Лаура Лафарг! – ёрничая, напевала я, размахивая кухонным полотенцем, будто флагом.
Обезоруженный Старик смолкал, улыбался.
- Садитесь-ка, милый Чок, к столу. Завтрак готов. Приятного аппетита! - целовала  его в лысеющий затылок.
Насытившись, он шёл в кабинет, устраивался в кресле, ноги вытягивал на приставленный табурет и засыпал часика  на два.
Потом он весь день пребывал в бодром, благодушном настроении, даже иногда  в весёлом. Читал, гулял в скверике под нашими окнами, смотрел телевизор, слушал заграничные радиостанции на английском языке, беседовал со мной. Не нуждался больше ни в моей «жилетке», ни в моих  советах. Главное, требовалось утром поскорей накормить его завтраком.
        К слову, у меня самой иногда не все было ладно. Досаждала меня щитовидка. Я быстро утомлялась, да так, что меня трясло от  слабости. Я расстраивалась, тайком плакала. Влад укладывал меня в постель, гладил по головке – я успокаивалась.  А на другой  день чувствовала себя нормально, была покойна, бодра и весела. Но потом всё повторялось.
      Вскоре Влад сказал:
      - Надо лечить щитовидку, пока не поздно.
Сам записал меня на приём к врачу  университетской поликлиники.  Обследование подтвердило диагноз, который объявлен был мне перед свадебным походом: струма второй степени. Врач предписал щадящий режим, дал справку на год о свободном посещении лекций и семинаров.
- Обойдёмся без лекарств. Только режим. Молодость возьмёт своё, - заверил доктор.
Я стала ходить в университет только тогда, когда чувствовала себя сносно. В читальне, по той же справке от врача, мне давали книги на дом. Среди дня я, почувствовав себя хуже, ложилась отдохнуть или поспать. Постепенно входила в норму. Всё чаще стала посещать занятия. И через год,  после летних каникул, проведённых на даче, я стала совершенно здоровой. Да, молодость одолела болезнь. Мы захватили её в самом начале. Спасибо Владику!
Мне нравилось, когда Бен возвращался памятью в своё прошлое. То расскажет что-нибудь из детства, которое называл «задушенным голодом»,  в южно-украинском еврейском местечке Александрия в бедной многодетной семье - с её косностью, затхлостью, суевериями. Случалось, в доме нечего было поесть, но мать сажала всех за стол и велела стучать ложками о пустые тарелки, громко чавкать, чмокать и  нахваливать еду: «Ой, как вкусно!» Сосед-студент не должен был знать об их бедности.
То подробно расскажет мне Чок, как он, будучи шестнадцатилетним подростком, в тысяча девятьсот первом году сбежал из дому. Навсегда. Начитавшись Жюля Верна, Даниэля Дэфо, Фенимора Купера, Майна Рида и Джека Лондона, он решил стать моряком, плавать по всем морям, океанам, чтобы увидеть другие страны, Старый и Новый Свет, обойти на корабле вокруг всей Земли.
И надо же, он добился своего, хотя и не сразу, понятно. Мир он увидел, но отнюдь не в розовом, не в романтическом свете. Он ведь не отправлялся в приятные  круизы, а вкалывал сперва юнгой на русских парусных шхунах, потом - матросом на британских  торговых судах. Сначала на парусных, потом на паровых. Семь лет плавал во многих морях и во всех океанах, кроме Великого Ледовитого. Трижды, с перерывами,  обогнул Землю.
Временами он ступал на сушу, когда пароходный  контракт кончался, требовалось найти новый. Да, побывал за границей: в Англии, Франции, Бельгии, Голландии. Но всюду он не по музеям ходил, не по историческим или достопримечательным  местам зачарованно бродил, нет - искал работу. Не имея никакой профессии, кроме матросской, он  мог рассчитывать только на временный  труд землекопа, грузчика, кочегара, мусорщика, уборщика. Брался за любую работу, если подвернётся, самую трудоёмкую, чёрную, опасную, хоть  на короткий срок, хоть за гроши, лишь бы не умереть с голоду и иметь крышу над головой. Временами, ему приходилось-таки по два-три дня не иметь ни маковой росинки во рту да спать на скамейке в парке, а то и просто на земле. Иногда, с голоду, он даже решался рыться в помойке в поисках хоть каких-нибудь объедков.
Подумать только, лучшая пора жизни: юность, молодость, первые годы зрелости - ушли у него на эту тяжкую моряцкую и чернорабочую жизнь. Целых семнадцать лет. То был на корабле сплошь нелёгкий и опасный труд. Или на суше  - испытания, лишения, унижения, невзгоды, голод и бесприютность.
Да ты, сынуля, кое-что из этого слышал от самого деда, пока мы жили в его семье до твоих семи лет. Не знаю, помнишь ли?
А мне он вёл свой долгий рассказ подробно, по частям - втечение нескольких лет. Часто что-нибудь вспоминал из прошлого, следуя за мной всюду по дому, как нитка за иголкой.
Бывало, я натираю суконкой паркет или снимаю тряпицей пыль с полированной мебели - он топчется рядом. Иду в ванную мыть ли руки, делать ли постирушки - он за мной. Бывало,  ни на минуту не умолкает. Если, устав, я прилягу на тахту отдохнуть, немного поспать, он робко просится:
- Можно, у тебя посижу?
- Да, конечно.
Он укроет меня заботливо пледом, устроится в кресле в углу комнаты и рассказывает, рассказывает. Меня даже дрёма не берёт - так любопытно.
Да разве можно заснуть, когда чуть не явственно вижу перед собой его ещё совсем юным? Вижу, как он, юнга, умело перебирает по команде паруса, как лихо взбирается по вантам на верх самой высокой мачты, расправляет запутавшийся там парус. А мощный ветер норовит вырвать его из рук, самого сбросить в бушующий океан. Парусный флот – это такое далёкое, уже невозвратное прошлое, история. Но мне довелось видеть пришельца оттуда - бесстрашного, сильного, ловкого, юного моряка. Я жадно слушала живую речь своего нового родственника.
То он расскажет, как в порту, выбиваясь из последних сил, задыхаясь, таскал и таскал на спине тяжелейший груз по шатким сходням парусника.
Или, находясь в кругосветном плаванье на английском пароходе, он без продыху кидал и кидал лопатой уголь в алчное, огненное жерло парового котла.
Или, попав в долгожданную  Америку, сумел наняться на стройку, и там в котловане по двенадцать часов отмахивал лопатой глинистую, тяжеленную землю. Ни Америки не видел, ничего – чёрные круги застили ему глаза. Не было у него времени на прогулки,  даже нескольких минут на это не было.
Позже, когда посчастливилось Бену получить «лёгкую» работу окномоя в одном из многочисленных небоскрёбов Манхэттена, казалось бы, любуйся он сверху невиданным величием Нью-Йорка. Однако ему было не до того: должен был вымыть за смену 36 громадных грязных окон. Для того, чтобы мыть их снаружи, надевал на себя специальный пояс с двумя ремнями, которые  оканчивались крючьями. Бен  открывал  вверх окно, вдевал крючки ремней  в кольца, вделанные в стене снаружи по обеим сторонам окна. Потом вылезал задом на узкий карниз, повисал на страховочных ремнях, опускал окно, и приступал к работе. И так мыл окно за окном. Час за часом. С единственным перерывом на обед – всего лишь в полчаса.
           И так проходили день за днём. Висел над бездной. И мыл стёкла, мыл, мыл... До устали, до обалдения.
И вот однажды он так отупел от напряжённо-опасного, вместе с тем монотонного труда, что решил тряхнуть, чёрт возьми, стариной - былой моряцкой сноровкой и удалью: перейти от окна к окну, не забираясь в комнату и обратно, а прямо снаружи по узкому карнизу. Это был  тридцать седьмой этаж - до земли сто двадцать метров. Вымыв снаружи одно окно, он решительно  отстегнул страховку и стал перебираться к следующему, заранее открытому окну по карнизу шириной всего лишь в одну ступню, прижимаясь спиной к стене. В небоскрёбе напротив люди столпились у окон, увидев, что творит этот безумец,  в ужасе ждали, что он вот-вот сорвётся. А у Бена к тому же  вдруг свело  судорогой правую ногу с сильной болью. Он не мог сдвинуть ногу с мёртовой точки. В какой-то миг его, ловкого моряка, храбреца, впервые сковал страх. Но он сумел собрать всё своё мужество, сосредоточился, и, преодолевая  жуткую боль в ноге, продолжил медленно переставлять стопу к стопе. Наконец, достиг спасительного крюка у следующего окна, облитый потом с головы до ног. Переступил внутрь. Не погиб. Но на следующий день он  был уволен. И опять стал безработным  - надолго.
Или, бывало, расскажет мне Бен, как в Лос-Анжелесе ему удалось наняться уборщиком в отеле. Вместе с другими рабочими он готовил паркет в зале для танцев. Они увлажняли пол паклей, смоченной в эфире, потом драили его добела стальной щёткой и, наконец, покрывали лаком. Домой уборщики шли, еле живые от усталости, из носу капала кровь: надышались эфира. А на другой вечер в той зале, проветренной и ярко освещённой, открывался бал. В паркете, как и в зеркалах, отражались роскошные туалеты и драгоценности богатой танцующей публики.  Одним – шик. Другим – почти пшик, за тяжкий-то труд. «Несправедливо это!» - собственной шкурой познавал  Берковский суть классового неравенства. 
- Пощупай-ка мой бицепс, - как-то сказал он мне, засучив один рукав.
         Двумя ладонями я стиснула его руку в  том месте и воскликнула:
- Ничего себе! Как каменные! Столько лет прошло – бицепсы не увяли. Ох, и досталось же вашим рученькам! – я погладила их.
Его натруженные мышцы затвердели на всю жизнь. И вообще  он как будто законсервировался в среднем, трудовом возрасте.  Я никогда не воспринимала его стариком, даже  в его семьдсят восемь лет, когда покидала их дом.
Помнишь ли ты, сынуля, как внешне выглядел твой дед? Я до сих пор представляю его, как воочию. Лысоват, седоват, но лицо без единой морщинки. Каждое утро, с семнадцати лет, он умывался, чередуя холодную воду с горячей. Наши косметологи только сейчас стали рекламировать такой способ сохранять кожу от старения. Бен, ещё юнгой, в начале ХХ века научился этому от английских моряков. Брови у него были не насупленные, мохнатые, как бывает у стариков, а, напротив, жидковатые и обрывались на середине. Я звала их «полубровками». Его светло-карие глаза не были подёрнуты старческой пеленой усталости и безразличия. Напротив, они глядели всегда очень живо: то с детским любопытством, с жадностью до новизны и открытий; то мудро; то,  гневно-непримиримо; то весело и даже шаловливо. Мужик костистый, крепкий, спина прямая, плечи развёрнуты – он казался мне недавним спортсменом-профи, невзирая на пузцо. Этакий здоровяк. И каково же было моё удивление, когда я услышала однажды на улице реплику мальчишек при виде Бена с женой: «Какие маленькие дядя и тётя!» Я и сейчас не верю, что он был небольшого роста. А тебе,  Тёма, каким он казался?
Но продолжу пересказ его воспоминаний. Надеюсь, тебе интересно?
Однажды Бен сказал мне:
- Ты знаешь уже, что я трижды обогнул земной шар по морям, океанам, нанимаясь матросом.
- Да, знаю, - ответила. –Это были не роскошные морские круизы, а       тяжелейший труд моряка.
- И всё-таки выпала мне однажды удача: довелось пассажиром плыть на пароходе. Единственный раз в жизни. Через Тихий океан. Из США в Россию.
- Стосковались по родине? - спросила. - Ностальгия потянула?
- Да  ты что: «Родина»?! Забыла, чем она была для меня? Немыслимая бедность, полуголод, страх в ожидании погрома. По этим-то «радостям» тосковать? К ним рваться? Не смеши. В Россию меня позвала революция, Февральская, сбросившая царя с трона. Она открыла надежду на лучшую жизнь, на справедливость и равенство между людьми. В Калифорнии, где я жил тогда, набралось таких, как я, мечтавших репатриантов, полный пароход. Деньги на билеты нам собирало всё русско-еврейское  землячество штата.
Приплыли они в конце августа в Харбин. Там всё бурлило: митинги, демонстрации. Неслыханная в России демократия, разливанное море свободы. На площадях Харбина собирались толпы народа, словно на митинги в каком-нибудь американском городе или в лондонском Гайд-парке. В Харбине в ту пору тоже всяк мог высказать, что угодно,  взобравшись на бочку иль ящик. Выдавал любые лозунги, призывы от себя лично или от какой-нибудь  партийки, У Берковского голова кругом шла. Старался выбрать, кто ближе по духу. И вроде бы начал склоняться к большевикам. А тут в Харбин нагрянули эмиссары Временного правительства России. Замели митингующих в армию. Обрядили их в солдатскую форму, запихнули в теплушки и погнали поезд с ними через всю Россию на запад, к фронту первой мировой войны.
В Москве сформировали из них полки. Наш Берковский попал в пятьдесят шестой полк, в котором большевики бойко агитировали среди солдат. Бен, уже без сомнений, вступил в их партию, в сентябре 1917 года. Стал активным большевиком. Его даже избрали в Московский Совет рабочих и солдатских депутатов. Пятьдесят шестой полк и Двинский наотрез отказались ехать на фронт:  война империалистическая, несправедливая. Два эти полка вместе с рабочими подняли восстание в Москве, примкнули к петроградцам, спустя  несколько дней после Октября.
О том, как участвовал твой дед в революции, ты, Тёма, слышал от него самого кое-что. Он участвовал в защите  Моссовета и был ранен в ногу, слава богу, легко. А позже – в шею. Пуля проскользнула насквозь, не причинив вреда. Везунчик! А знаешь ли такой эпизод? Беня, лёжа у окна, обстреливал из винтовки наседавших беляков. За спиной у него пробегал какой-то командир, громко приказал ему: «Прикрой артиллерию!» Бен, не вдумался: зачем, почему, где прикрыть? Некогда размышлять! Приказ! Вскочил и побежал по зданию искать какой-то брезент, чтобы «прикрыть пушку». В военных терминах был слаб.
Позже именно ему, члену Моссовета, избранному от солдат и рабочих, храброму защитнику здания,  было поручено вручить белым ультиматум о сдаче.  И это опасное задание он выполнил без страха и достойно. 
Бен осознанно бросился в революцию. Был уверен, что она перевернёт жизнь в России, непременно устроит её по-справедливому – утвердит социализм. Впервые во всем мире. Впервые в истории человечества. И это будет пример для всех трудяг Земли.


                ПРОСВЕЩЕНИЕ



Так вот, Тёмочка, твой будущий дед изо дня в день удивлял меня чем-нибудь из своей биографии или из прошлого страны.
Скажем, как-то он огорошил меня: 
- В Октябрьской революции главную роль сыграл Троцкий. Именно он руководил подготовкой и проведением революции, а не Ленин. Тот продолжал жить в эмиграции (до 4 апреля 1918 года). А Сталин был тогда вообще мелкой букашкой, невидной, неслышной.
Я была потрясена, но поверила ему, как всегда. Рассказал мне Бен и о том, как жил он в Симбирске, будучи председателем уездного комитиета РСДРП и как  позднее поработал инспектором в орготделе ЦК ВКП(б) под руководством Кагановича.
От Бена уже в пятьдесят первом году я узнала многое из советской истории такого, что стало известно нашему народу только после «перестройки» - спустя семьдесят лет.
По сей день я благодарна Бен-Берковсуому и его сыну за то, что открывали мне глаза, что постепенно приучали меня думать, анализировать, доискиваться до истины, составлять собственное мнение о том или ином событии в прошлом и настоящем.
А в МГУ, лучшем ВУЗе страны, нас, будущих историков, хорошенько оболванивали. Вбивали в наши юные доверчивые головы постулаты, сфабрикованные наверху, отвращали от истинных фактов, заперев их наглухо. От нас требовалось лишь зазубрить марксистскую оценку исторического события, явления или личности.  Это – главное.
Допустим, на экзамене тебе достался билет про Александра Македонского. А ты всего лишь смутно представляешь, кто он такой, когда и что завоевал, чем кончил. И вот ты путано, вскользь пробормочешь кое-что. Зато наизусть чётко отбарабанишь слово в слово то, что сказал о Македонском Иосиф Виссарионович Сталин. Так тебя всего лишь за эту цитату одарят четвёркой. Но если, даже при глубоком знании вопроса по билету, не приведёшь сталинских  слов или изложишь их  приблизительно, спотыкаясь, тебе безжалостно влепят  двойку. Значит, лишат стипендии. Да ещё потом комсомольское собрание проработает тебя за это публично и вынесет строгий выговор с занесением в учётную карточку.
Кстати, комсомольское бюро не разрешало нам, студентам-историкам, иметь даже тройку по марксизму-ленинизму, политэкономии и советской истории -  требовало  заново сдавать экзамен. Декан факультета, профессор-старик Никольский к которому приходил провинившийся студент за разрешением на пересдачу, ворчал: «Деточка, тройка - это же  государственная отметка...» Но всё-таки подписывал бумагу о пересдаче экзамена, сознавая своё бессилие даже перед комсомолом, «кузницей» всемогущей компартии.
По-настоящему, моим «университетом», моими «профессорами» были Бен и Влад. Они здорово просвещали меня. Под их воздействием я сама стала серьёзно относиться к изучению истории. Готовясь к очередному семинару и особенно к курсовой  работе, рыла глубоко. Не ограничивалась учебниками и статьями, книгами казённых толкователей - собирала материал в архиве старых газет Ленинской библиотеки. Допуск туда получала у декана Никольского. К сожалению, полученные выводы вынуждена была докладывать  на семинаре намёками, эзоповским языком или вообще замалчивать. Но зато сама обогащалась интеллектуально.
По ночам я по-прежнему часто летала. Всё так же – стилем брасс. Просыпалась в радостном настроении. Улыбалась, иногда вспоминая народное поверие: если летаешь во сне, значит, растёшь. Я действительно продолжала расти. Конечно, не в высоту, от своих 156 сантиметров. Росла умом год от года.   Спасибо моим наставникам - свёкру и мужу! Они оба стали для меня самыми близкими, родными людьми.
Между прочим, Чок завёл в семье строгое правило: не оставлять его одного дома. Кто-нибудь должен быть при нём. Мало ли что может случиться с ним, старым человеком. Вообще-то он хитрил. Ничего-то не грозило ему. Не такие уж его годы. Да и был он отменно здоров и крепок.  Бывало, во время эпидемии гриппа мы все трое лежим с  высокой температурой. А он ухаживает за нами, разгуливает среди  нас, даже марлевую маску не надевает на свое лицо.  И сердечных приступов у него не случалось. Просто он спекулировал едва наметившимся возрастным диагнозом: стенокардия, атеросклероз, энфизема лёгких.
К тому же его здоровье было под постоянным контролем медицины. Он, как участник Октября, был прикреплён к поликлинике ЛСУК: Лечебно-санаторного управления Кремля (попросту к «кремлёвке»). Его  исправно навещала диспансерный врач, красивая стройная дама средних лет. Периодически она направляла его в клинику для обследования и профилактики. Он ехал туда с охотой: там ждало его общение с интересными людьми, с выдающимися  деятелями литературы и искусства и с иностранцами – генеральными секретарями коммунистических партий зарубежья. К нашим высоким чиновникам Бен не приближался. Каждый из них прогуливался по коридорам в одиночестве, надутый, как индюк. Они даже друг с другом разговаривали только в тех случаях, если это позволяли  какие-то их иерархические понятия.
Я регулярно навещала Чока в «кремлёвке».  Чаще всего заставала его в холле, беседовавшим с лидером компартии какой-нибудь страны, а то и с несколькими сразу. Все они владели английским языком, а из русских пациентов и врачей - никто, кроме Бена-Берковского. Иностранцы тянулись к нему, интересному собеседнику с богатым трудовым, революционным и литературным прошлым. И врачи, обслуживая их, прибегали к его помощи, как переводчика. Наш Чок был нарасхват. Он бойко тараторил на английском языке, который никогда не изучал, но прочно и навечно усвоил, как  простенький разговорный, за десять лет плавания на английских судах и шесть лет жизни в Штатах.
Меня же эти беседы только дразнили. Разбирало любопытство, хотелось заглянуть за «железный занавес»: услышать правду о жизни той страны, куда никогда не попадёшь, и о чём нигде не прочтёшь (мы, с горечью, считали,  что «занавес» - это навсегда). И от кого услышать? От вождя трудящихся той страны. Мне же удавалось из его речи выхватывать только отдельные слова. Было обидно и неловко: студентка МГУ, по программе изучаю английский язык, получаю пятёрки, а тут сижу, словно глухонемая, и улыбаюсь бессмысленно.
Дело в том, Тёма, что от нас, студентов-историков, требовалось, всего лишь научиться переводить исторический и газетный текст. Только для этого нужно было знать грамматику английского  и набирать определённый словарный запас. Нашей разговорной речи не уделялось ровным счётом никакого внимания.
Впрочем,  так было принято во всех ВУЗа страны. Сейчас мне думается, что это была специальная установка сверху, чтобы советский гражданин с высшим образованием не мог на улице откликаться на обращение к нему иностранца, который завербует его в шпионы.  Студенты твоего, сынуля, поколения учились уже в более свободные времена  «перестройки», покончившей со шпиономанией. Ты, например, в Физтехе, за два года вполне прилично освоил разговорную английскую речь, и потому, эмигрировав в США  в 1989 году, легко вписался в тамошнюю жизнь.
Но вернёмся к моей «глухо-немоте» при беседах Бена с генсеками в «кремлёвке».  Однажды мне стало так стыдно только хлопать глазами,  что я решила самостоятельно излечиться от этого недуга. 
Прежде всего, взяла за правило регулярно слушать радиопередачи из Англии и США на их языке вместе с Чоком. И условилась с ним: разговаривать только по-английски. Первое время я постоянно путалась, ошибалась, он поправлял меня, часто я влезала в словарь. Через несколько месяцев, когда Бен опять оказался в «кремлёвке», я, навещая его, уже не боялась включаться в беседу с коммунистическими лидерами, расспрашивала их обо всём, что меня интересовало. Многое, в общих чертах понимала  - пополняла свои скудные представления о современном Западе. Было приятно избавиться от своей языковой ущербности, и чувствовать себя почти полноценным человеком. Спасибо Чоку и за эту помощь!   
               


                СВЕКРОВЬ


Тебя не удивляет, сынуля, что я мало поминаю свекровь, твою будущую бабушку? Дело в том, что это не самые приятные воспоминания. Она была со мной высокомерна. Своего мужа осуждала за то, что он позволяет невестке «фамильярничать» с ним. Считала это несолидным для классика. Ему, дескать, больше пристало быть строгим с невесткой, иной раз позволительно и вспылить. Пусть невестка боится его, от чего только усилится её почитание классика. А я и так, без острастки, уважала, любила  Старичка, Чока.   
Кстати, Зоя Ефимовна однажды попробовала выразить недовольство тем, что я так зову его. Но он одёрнул её:
- Не твоего ума дело. Мне нравится.
К ней я обращалась официально: Зоя Ефимовна.
Она держала меня на расстоянии. Наедине, только наедине и очень редко поучала меня, не пропускала мимо ни малейшей моей оплошки, нет-нет да ужалит больно, покажет, что я чужак в их среде, чего-то не добрала в «светских» манерах.  Но на глазах у мужа и сына она была вежлива со мной, строго соблюдала дистанцию, положенную между старшими и младшими.
А вообще вне дома, на людях она всегда и на всех глядела надменно, как бы свысока. Это выглядело немного забавно при её-то  росте и внешности. Маломерка в 140 сантиметров; при этом бюст громоздкий (такого размера, который даже  не значился в торговле - ей приходилось бюстгальтеры шить на заказ у частницы); зад плоский, будто срезанный; волосы, самостоятельно покрашенные «под шатен», с прорехами седины; лицо, ничем не приметное, разве что смуглотой. И при всём том сама она считала себя красавицей, просто неотразимой. 
Окружавших Зоя Ефимовна делила на две категории: избранные и остальные. К первым относила писателей, ну, ещё с некоторой натяжкой иногда и академиков. Остальных презрительно называла: «ништожества».
Для неё было ударом не столько то, что сын рано и без её спроса женился, сколько то, что привёл в дом дочку не писателя, не академика, хотя бы. Зоя Ефимовна немного утешилась только тогда, когда увидела моего отца - партийного работника на железнодорожном транспорте - в генеральской форме с широкими зелёными лампасами на брюках. Сталин в то время дал армейские чины железнодорожникам, обрядил их в мундиры.
- Наш Владик женился, - она стала обзванивать своих знакомых. - На генеральской дочери, - с важностью добавляла.
Да, я не рассказала тебе, Тёмочка, как были приняты Берковскими мой папа с женой. Их пригласила по телефону Зоя Ефимовна на обед. Давно следовало познакомиться с ними, с новыми родственниками.
Обед получился официальный, сухой. Все были напряжены, заняты в основном едой. Чок молчал, набычившись. Почти не говорили и гости. Зоя Ефимовна, свысока взглядывая на них, значительно роняла пустые, «светские» фразы. А мы с Владиком, сидя рядом, перешёптывались о своём, укрываясь от гнетущей обстановки.
Родственные отношения не возникли. Результатом этого приёма было обещание моего отца давать мне ежемесячно по пятьсот рублей. И он сдержал слово: присылал их с шофером, пока я не кончила университета. Сам с женой больше никогда не переступал порога нашего дома. К себе не приглашал Берковских. Я к ним тоже не ездила, не звонила. Трудно признаться, сынуля, я потеряла свою семью. В то время мне казалось, что навсегда. Зато обрела новую. Старик даже говаривал Федору Гладкову на их прогулках:
- У меня нет сына, ты знаешь. Зато появилась дочь.
Для свекрови дочерью я, увы, не стала, хотя искренне старалась сблизиться с ней. Крепчая здоровьем, я всё больше освобождала Зою Ефимовну от домашних обязанностей. Постепенно взяла на себя всю нелегкую уборку четырёхкомнатной квартиры. До сих пор с тяжёлым  вздохом вспоминаю, как раз в неделю натирала воском паркет: семьдесят семь квадратных метров! Сначала  наносила воск, потом каждую плашку отдельно тёрла ногой, привязав к ступне суконку. Через день мыла ванну, раковины, унитаз (без нынешних моющих средств); стирала пыль с мебели красного дерева, политурой снимала любое пятнышко. Дважды в месяц носила в прачечную белье. Ежедневно готовила обед на четверых, мыла посуду. По воскресеньям с утра ходила на рынок за овощами - одна. Влад предпочитал убегать на тренировку.
Выход на рынок доставлял мне неприятности. Не тем, что приходилось тратить много времени, подолгу выбирая овощи у разных торговцев, потом тащить тяжёлую ношу. Огорчения ждали меня дома, когда Зоя Ефимовна принимала  отчёт о моих тратах. Она по пунктам вносила их в свою «амбарную книгу». И если итог на десять-пятнадцать копеек не сходился с затратами на каждый овощ и зелень (иногда мне не удавалось точно запомнить, что сколько стоило), строгая хозяйка, поджав губы, цедила:
- Ну, тебя, естественно, обсчитали.
Причём, интонацией давала понять, якобы, прощает моё ротозейство, но в глубине души уверена, что я прикарманила деньги, не важно, что копейки - украла. Оскорблённая, я с трудом сдерживала слёзы. Но не жаловалась на неё ни Владику, ни Чоку. Ходить на рынок я  не любила.
Слава богу, свекровь не доверяла мне закупать продукты в магазинах. Это было её обязанностью. Кстати, хлеб и молоко в наш дом приносили сами продавщицы из булочной и молочной по соседству. Изредка свекровь брала меня с собой в гастроном, чтобы я помогла ей донести до дому авоськи с покупками. Мне не нравились такие общие выходы. В магазине я краснела, когда она норовила пробраться к продавцу, обманывая очередь, будто занимала за тем-то, но отходила. Вспыхивал шум-гам, я готова была провалиться сквозь пол от стыда за неё. Но она, хоть бы хны, добивалась своего.
- Было бы унизительно и расточительно стоять в очередях, - оправдывалась она передо мной, выйдя из магазина. 
Основным и любимым занятием Зои Ефимовны была беготня по универмагам. То в ювелирном отделе она перебирала бижутерию, притом, взяв вещицу правой рукой, вертела её так, чтобы сверкнул бриллиант в её золотом кольце. То в обувном она примеряла подряд все туфли своего размера. То в другом отделе так же перемеривала груду отобранных платьев, кофточек, юбок, создавая перед  примерочной очередь взбудораженных покупательниц. А в результате нигде, ничего не покупала, возмущаясь: «Какое убожество!» Да, она была права: ассортимент товаров (исключительно отечественных!) в нашей торговой сети был убогим. Однако, это не отвращало Зою Ефимовну от ежедневных кручений-верчений перед зеркалами в примерочных универмагов.
Порой она жаловалась дома:
- Я голенькая.
- Все деньги у тебя - покупай, что хочешь. Кто тебе запрещает? - начинал раздражаться Бен.
- В магазинах покупать? - она пренебрежительно фыркала.
Я, принимая её сторону, начинала комично расписывать тот товар. Чок улыбался.
- Может, направишь меня в ателье Литфонда, - скривилась она, напомнив ему о его злополучной попытке сшить там костюм.
Это было ещё до «Жокей клуба». Бен шил в литфондовском ателье  костюм перед той поездкой в Латвию на курорт.  Закройщик на примерке пытался внушить ему, что всё в порядке, обдёргивал пиджак то с одной, то с другой стороны (просто по Райкину). Бен настаивал на своём. Закройщику приходилось доделывать. Зато он наказывал придирчивого клиента поездкой на дополнительную примерку. В результате костюмчик получился всё равно тяп-ляп. Но закройщик оправдывался:
- Что вы хотите? У вас несоразмерная фигура. Надо танцевать!
Бен-Берковский отказался брать испорченную вещь. И с тех пор ни ногой в литфондовское ателье.
Успокаивая свекровь, я говорила:
- Не всё безнадёжно, Зоя Ефимовна. Есть ещё спасительные комиссионки. Там вы достаёте хорошие вещи - из ателье люкс.  Иногда даже импорт перепадает вам.
Приводила примеры её удачных приобретений в комиссионке: скажем, уникальное полупальто из меха обезьянки, которым свекровь очень гордилась.
         Она улыбалась, польщённая. Но тут же вздыхала:
- А как трудно словить в комиссионках что-нибудь подходящее! Бегаешь, бегаешь из одной в другую, и чаще всего впустую. Подарочки делаю продавщицам, билеты в театр для них достаю. Однако они, нахалки, отдают отложенную мною вещь другой даме, если та переплатит. В ателье-люкс не пробиться, да и там шьют немного лучше. Одеваться можно только у хорошей частной  портнихи. Но у меня её нет, - горестно опускала она уголки губ.
- Найди! – Бен начинал трясти головой.
        Я кидалась к нему:
- Чок, Чок, вот послушайте анекдотец,  - выдавала ему припасённый свежачок.
Он, слушая, хохотал, закатывался, и я смеялась вместе с ним, довольная тем, что удалось отвести его грозу от Зои Ефимовны.
Кстати, портниху свекровь однажды  всё-таки обрела. Долго искать не требовалось. Нужно было только подластиться к Лидии Ивановне Шур – к Шурихе, как звала её за глаза Зоя Ефимовна.
Шуриха целыми днями сидела рядом с лифтом, нарядная, как на праздник, и любезно здоровалась с проходившими жильцами подъезда. Шуры жили в единственной однокомнатной квартире на первом этаже, которую получил инженер Шур, руководивший строительством этого дома.
Однажды Зоя Ефимовна, выходя из лифта, щедро одарила Шуриху комплиментом:
- Какой прелестный костюмчик на вас сегодня! Он очень вам к лицу. У вас замечательная портниха. Не сведёте ли меня к ней? - заискивающе улыбнулась.
- Почему бы и нет? С дорогой душой, - ответила польщённая Лидия Ивановна. - Попрошу её - она примет вас, хотя постоянных заказчиц у неё под завязку. Мы с ней давно стали подругами.
И  на второй же день отвела Зою Ефимовну к портнихе.
Но после первой примерки Зоя Ефимовна вернулась домой, к нашему удивленью, с кроем, завёрнутым в газету и заявила:
- Не буду шить у неё.
- Почему? - не поняли мы.
- Никуда не годится портниха.
- Тебе не угодишь! - возмутился Старик.
- Вам ведь нравится, как она обшивает Лидию Ивановну, - недоумевала я.
- Для Шурихи это уровень. Но не для меня, - она горделиво вскинула голову и удалилась в спальню.
Чем на самом деле «не угодила» ей портниха, я услышала от Лидии Ивановны, много позже. Как-то она остановила меня у лифта и, сочувствуя мне (какая свекруха досталась тебе!), поведала, что стряслось во время той злополучной примерки.
Оказывается, Зоя Ефимовна решила сразу показать портнихе, что той повезло: заполучила такую клиентку! Высокомерно взглядывая на портниху, накалывавшую крой на ней, стала поторапливать её:
- Пожалуйста, поспешите. Мне некогда. Я с трудом вырвалась к вам. Чтоб вы знали, жена писателя всегда чрезмерно загружена его делами, - принялась просвещать портниху. - Ведь она - его помощница в творчестве: первый читает его рукопись, делает свои замечания. Значит, жена писателя – это критик и редактор. На ней лежат также  и важные организационные обязанности. Она   ищет, где бы издать рукопись мужа: названивает по издательствам и журналам. Найдя, отвозит туда рукопись, ведет предварительные переговоры с главным редактором, обговаривает с ним  материальные условия издания – готовит договор.  Позже следит, чтобы издатель и редактор вовремя выполняли свои обязательства. Случается иногда срыв: цензура не пропускает. Договор по боку. И начинай поиски сызнову. А если все в порядке, после выхода в свет книги я, например, вместо мужа сама еду получать гонорар, - Зоя Ефимовна точно описала роль жены писателя. - Словом, я настоящая помощница писателя. Можно сказать, творю вместе с ним. Соавтор, значит, я…писатель,! -  воскликнула. - А кто такая Шуриха? – неожиданно повернула. -  Ништожество! – сказала, как говорила обо всех, кроме писателей и академиков.
- Кто? Кто? Ничтожество? -  портниху бросило в жар. Она нервно повыдергала все булавки из кроя - лоскуты соскользнули с клиентки на пол, швырнула ей газету.
- Вон! - вскинула руку к двери.
        А позже портниха поругала свою подругу Лиду за то, что привела к ней такую стервозу.
Это был редкий случай неудачи моей заносчивой свекрови. Обычно она добивалась всего, что ей нужно. Например, много позже, она узнала, что в ателье Литфонда появилась, наконец, классная закройщица. К ней мгновенно выстроилась многомесячная очередь из писательниц и писательских жен. Так Зоя Ефимовна умудрилась воткнуться впереди всех. Пришла к заведующей ателье и надменно заявила:
- Через две недели я еду за границу. Мне нужно обновить гардероб, - показала ей путевку в санаторий Карловых Вар, полученную в «кремлёвке».
В ту пору для советских граждан Карловы Вары, как и любая заграница,  были недоступны. Исключение составляла номенклатура ЦК КПСС и верхушка интелигенции, Из писателей это были председатели Союза писателей СССР и союзных республик. Да еще несколько выдающихся писателей, типа Бен-Берковского.
Конечно, ателье Литфонда нарядило нашу «голенькую» Зою Ефимовну  по высшему разряду вне очереди. 
А шурихиной портнихе, между прочим, она тогда соврала, будто редактирует, переписывает рукопись мужа: в ту пору он уже ничего не сочинял. А прежде, когда еще мог, он доверял ей всего лишь техническую работу – перепечатывать рукопись. При этом запрещал ей «совать нос» в его текст, бдительно следил, чтобы она ничего не меняла в нём, вплоть до запятой.
Высокомерие было отличительной чертой характера Зои Ефимовны. Она не пропускала случая, чтобы не похвалиться перед людьми мужниными заслугами. Именно поэтому она с удовольствием добывала нам с Владом контрамарки на любой нашумевший спектакль. Звонила администратору театра, напыщенно представлялась:
- С вами говорит жена Бена-Берковского, основоположника советской драматургии.
В театральной среде его всё ещё помнили, хотя пьесы больше не ставились. Администратор любезно выделял для патриарха контрамарку на два или три лица. Вместо него шли мы втроём или вдвоём с Владом, если Зоя Ефимовна находила спектакль не стоившим её внимания. Старик, по его придуманной версии: «прикован к постели», - давно уже не бывал в театре.
Вот такова, сынуля, была наша семья вчетвером, начиная с осени пятьдесят первого года и до твоего появления на свет. 



                ЛАВРУШИНСКИЙ, 17
 

  С первых дней замужества меня удивило, что у  Влада нет друзей по дому. Он сказал, что раньше у них была компания. В неё входили Олег Погодин, Миша и Кома Ивановы, Тата и Циля Сельвинские. Спустя несколько лет Влад перестал появляться у ребят, к себе  не звал - отошёл от них. Да и сама компания,  может быть,  распалась.
- Почему? - удиилась я.
- Да как-то так постепенно сложилось: повзрослели, стали студентами, у каждого появились новые, студенческие, друзья и увлечения. Словом, жизнь развела нас, - ответил Влад, не убедив меня до конца.
«Повзрослели, стали вести себя, как их родители», - нашла я свое объяснение. Отношения между жильцами в доме были  необычными. Соседи не дружили друг с другом, в гости не ходили, даже здровались при встрече у лифта выборочно в зависимости от того. считает ли себя значительным в литературе. А если оба высокомерны,  так пройдут мимо, не поздоровавшись.
Теперь, Темочка, расскажу тебе,  как строился и заселялся писательский дом.
Началось это в страшном 1937 году вместе с арестами. Павел Васильев получил ордер, но не успел въехать в квартиру, был арестован. Затем, уже вселенных, арестовали Булгарина, Бергельсона.
Строилось здание кирпичое и было облицовано бетоном. 9 этажей   
 Квартиры в нем были 2-х, 3-х, 4-х-комнатные. Распределялись они не в зависимости от того, сколько человек в семье писателя, а по принципу, насколько значимо прославляет тот в своих произведениях  строительство социализма в СССР и вождя, удостоен ли какой-нибудь должности в Союзе писателей.
Из четырех подъездов  третий, угловой является парадным для всего здания. Вход в подъезд обрамлён двухэтажным порталом черного полированного камня. Крыльцо широкое в четыре ступени. Входная дверь дубовая, тяжеленная. В этом подъезде были  исключительно 4-хкомнатные квартиры. Там поселили семьи  известных в то время писателей, с которых началась советская литература:  В.Катаева, И.Эренбурга, В.Бен-Берковского, Вс. Иванова, К.Тренева, Н. Погодина, И.Сельвинского, К.Федина, С.Кирсанова, В.Шкловского и др. У Бен-Берковских, ты знаешь, сынуля, была четырёхкомнатная квартира на троих: кабинет, столовая, спальня и комната для их сына Влада. В других подъездах квартиры были поменьше в 2-3 комнаты. Их получили К.Паустовский, В.Каверин, М.Пришвин, А.Барто, Ю.Олеша, И.Ильф, Е.Петров и другие.
Надо отметить, что условия для творчества писателей были созданы во всем доме идеальнейшие.  Каждая комната была большой, светлой, с высокими потолками в 3,3 метра, с  толстыми звуконепроницаемыми стенами и перекрытиями. Писателю была обеспечена тишина, столь необходимая для творчества. Кухня была просторная, с нишей для обеденного стола  со стульями. Была установлены электрическая плита и даже холодильник, что было редкостью в ту пору (их еще не было в торговле). Были  в квартире туалетная и ванная комнаты.
Писатели зажили совсем иной жизнью, чем все москвичи. Те ютились в  «коммуналках», возникших в дореволюционных зданиях, разгороженных на небольшие комнатёнки. В каждой жила семья, неважно в 2 или более человек. Кухня была единственная на весь этаж с чугунной дровяной печью, воспользоваться ею могли не все хозяйки. Подспорьем были керосинки и примусы. Каждая хозяйка имела в кухне столик-тумбу, где она готовила еду.  Туалет был тоже единственный на весь этаж. Туда всегда была очередь из нетерпеливо ожидавших жильцов. Ванная комната, если и существовала в этом доме до революции, была превращена в жилую комнату для кого-то. Мыться все жильцы ходили в городскую баню раз в неделю.
После Октября власти стали строить  на окраинах городов новое жилье – наспех и дёшево. Этакие большущие, деревянные сараи, слегка утеплённые. Они назывались бараками. Внутри них – обычные «коммуналки». В некоторых бараках  не было даже водопровода и туалета. Воду жильцы носили ведром с улицы от колонки или колодца. На помывку ходили в баню. Естественную нужду справляли в  досчатых уборных при бараке с буквами «ж» и «м».               
          Писатели в Лаврушке зажили совсем по-иному в современных условиях.
Меня удивляло, что писатели, выходя на улицу или ожидая  в подъезде, когда придет лифт, здоровались друг с другом не всегда, не со всяким. Наверное, кто-то кого-то считал недостойным его внимания или тот принадлежал к противоположной литературной группировке. А, может, бывала и другая ситуация. Некий писатель ждал, что первым поздоровается встреченный, потому что он думал, что тот ниже его по таланту, по популярности, не занимает поста в системе Союза писателей или Литфонда. А встречный сам считал себя гораздо значительней в литературе, иной даже записывал сам себя в живые классики. Так и пройдут, не поздоровавшись. Соответственно их жены тоже важничали. Самой большой гордячкой, после нашей Зои Ефимовны, была Тамара Владимировна Иванова. Она проносила свою седую голову, подкрашенную в голубой цвет, так высоко, что никого не видела. Её окрестили заглазно «голубой герцогиней». Моя свекровь не любила её, завидовала, но при этом и подражала ей.
«Ну, ладно, писатели и жены чванились. Но их дети, став взрослыми, выходит, тоже подались за ними?» - рассуждала я сама с собой, но не с Владиком.
Видела, что ему неприятно говорить о потере друзей.
Ну, не стало их и не стало. Ничего не попишешь. Надо заводить новых.



                НОВАЯ   КОМПАНИЯ


 Вскоре у нас с Владом появилась собственная небольшая компания.
 Можно сказать, подарил её нам дачный сосед Миша Огородников, студент-филолог. (Помнишь, Тёма, я вскользь помянула его, рассказывая о танцах на красновидовских сборах?) Однажды Миша привел с собой  двоих своих друзей  - Кирилла Грохотова и Юрия Глубова. 
Расскажу тебе, сынуля, о них, поскольку ты, наверное, смутно помнишь их: был еще мал в те годы.
Все трое, разные по характеру и воспитанию, казалось, должны быть несовместимыми. Однако дружили, аж, с первого класса. И крепко, не разлей водой. Всюду являлись непременно «троицей».
Миша, студент филологического кабинета МГУ, был ширококостным  крепышом, с живыми карими глазами на круглом лице, с аккуратно выточенным, но мелковатым носом, «воробьиным клювиком». Он был непоседлив, нетерпелив, разбросан в делах и небрежен в  одежде. Ростом Миша не поднялся выше  среднего, однако дерзнул заниматься баскетболом. И был так успешен, что даже  попал в сборную команду баскетболистов МГУ. Во время игры среди великанов Миша носился вихрем, юрко, чаще других захватывал мяч, проскакивал с ним  к корзине, перекидывал длинному парню, чтобы тот забросил её туда. А порой, бывало, изловчится, да подпрыгнет так высоко, что  сам и закинет.
Миша был забиячлив в наших беседах. Любил затевать шумные споры, особенно на литературные темы. Был настырен, в азарте мог угодить даже в абсурд. Но упрямо настаивал на своём. Правда, в конце концов, сдавался перед аргументами оппонентов. Как правило, последнее слово в споре принадлежало Владу, даже если он не читал данное произведение. Он брал в основном своей убедительной логикой.
Юрий Глубов, студент-юрист, был высоким, худым, на загляденье, складным  парнем, хотя спортом не занимался. Сама природа вылепила его фигуру такой и сохраняла неизменной. Лицо вытянутое, бледное, серые глаза умные, сосредоточенные, крупный орлиный нос, точь-в-точь, как у артиста Плятта. И как Плятт, Юрий  выглядел аристократом. Всегда подтянутый, аккуратно постриженный, тщательно выбритый, в отглаженной одежде. Он был молчалив, немногословен, но чёток в своих суждениях. Думаю, ответственность перед каждым сказанным словом привил ему отец - технический редактор газеты «Правда». Ведь любая публикация в органе ЦК КПСС была, как закон. Даже сильней закона, который зачастую оказывался всего лишь декоративной декларацией. А выступление «Правды» подлежало неукоснительному исполнению. И оно способно было возвысить человека, обеспечить ему успех. Могло растоптать другого,  уничтожить. И не было у несчастного ни малейшей возможности объясниться, оправдаться: газета никогда не печатала своих опровержений. Считалось категорически, что она не ошибается. Никакая другая газета тоже не опровергала мнение Главной. Если же сотрудник «Правды», готовя материал к публикации, допускал оплошность во фразе,  формулировке, или пропускал опечатку, когда слово принимало другой, нежелательный смысл, тогда этот сотрудник с треском вылетал с работы и из партии, получал «волчий билет»:  для него навсегда закрывались двери в средства массовой информации.
Юрий приучен был отцом-«правдистом» выверять каждое своё слово в любом разговоре. А в пустой болтовне он никогда не участвовал.
Третий друг это был Кирилл Грохотов, студент-геолог, сероглазый кудрявый блондин, ростом и статью был схож с Юрой. Но, в отличие от него и ото всех нас, он был абсолютно безразличен к умным беседам, тем более, к дискуссиям. Молча, терпеливо пережидал, когда они кончатся. Он любил потанцевать. Приглашал словами: «Спляшем, отдадимся». Но по-настоящему, его интересовал только преферанс. Тут он был асом. Шлифовал своё мастерство в геологических экспедициях: там всё свободное время посвящалось, кроме выпивок, этой затяжной картёжной игре.  Кстати, Кира к алкоголю относился совершенно спокойно, а вот преферанс обожал.
Преферансу он и нас научил. Поначалу мне нравилось мозговать, рассчитывать, особенно выигрывать, пусть всего лишь какие-то копейки, важна была сама победа. Но скоро меня стало беспокоить, что слишком много времени уходит на сиденье за столом с картами. Можно было использовать его, куда полезней и интересней. И однажды я взбунтовалась – перестала играть. Меня поддержали все, кроме Кирилла, конечно. Ему, бедняге, приходилось дожидаться полевого сезона, чтобы отводить  душеньку в любимой карточной игре.
С нашей «троицей» мы проводили все выходные дни и праздники. Вместе ходили в театр, кино, на выставки. Не пропускали ничего, стоившего внимания. В воскресенья часто  гуляли в Нескучном саду или за городом. Весной и осенью делали пешие походы, зимой - лыжные.
Влад постоянно держал себя в спортивной форме. Каждое утро делал зарядку, а перед сном бегал кроссы по окрестным улицам. Поддерживал титул чемпиона МГУ. Кролик перестал быть ему конкурентом, уйдя в основном в науку. Новые соперники появлялись у Влада не всегда. А мне пришлось вообще расстаться со спортом. Началось со  струмы. А после ее излечения много времени стало уходить у меня на хозяйственные дела по дому.
Летом мы с Владом жили в Кратове со стариками на даче. Надеюсь, ты, сынуля, помнишь нашу дачу.  Двухэтажная, но всего в две комнаты и две застекленные веранды, зато с огромным участком – размером в гектар. Большую часть его составлял хвойный лес, куда даже тропинка не была проложена. На даче, как и в Москве, я вела домашнее хозяйство.
После обеда, когда старики ложились поспать, мы с нашей дачной компанией, включая Мишу Огородникова, обычно уезжали на велосипедах на окраину соседнего города Жуковска. Там в котловане, на месте выработки песка, образовался большой, глубокий водоём с чистейшей, родниковой водой. Мы плавали, загорали, играли в мяч. Народу на пляже было мало: местным не нравилось, что вода в водоёме была холодной.
По вечерам мы собирались  с нашей кратовской компанией на чьём-нибудь участке, жгли костёр, пели туристические и студенческие песни, танцевали, шутили, болтали. Изредка ездили на велосипедах на танцы в клуб «промсосисок», так звали мы между собой местный небольшой колбасный заводик.
Иногда вечером Чок принимался причитать, что мы - бессердечные: бросаем его, больного старика, «шагнувшего в седьмое десятилетие». С ним, дескать, может случиться приступ в любую минуту. Стоило ему начать корить нас, я сразу сдавалась, уговаривала Владика – мы не покидали Старика. Он, удовлетворённый, усажавался в  плетёное кресло перед телевизором, но уже через несколько минут погружался в сладкий сон. Мы удирали к нашей компании. Иногда оставались у телеэкрана, если находили передачу  интересной для нас.
Словом, мы умели неплохо проводить досуг со своей «троицей», а летом – с дачной компанией.
               
               

                ЛИКОВАНИЕ


Да, сынуля, нам с Владиком славно жилось. Наша супружеская молодость была полна тепла и дружества, открытий и радостей, в том числе приносимых новыми знаниями. Мы учились, не как было принято у большинства студентов: «от сессии до сессии, а сессия всего два раза в год». Нет, мы принадлежали к тем, кто увлечённо и серьёзно осваивал науки. Каждый  - свои.
Влад к тому же всё глубже и глубже погружался в работу над дипломом. Всё чаще подолгу, по нескольку суток, пропадал в лаборатории, ставя опыты. Я приносила ему (к двери) пакеты с едой.
Влад гордился тем, что ему, для диплома дали очень серъёзную, закрытую тему и выделили аппаратуру-новинку, наисовременнейшую, тонкую, точную, только что созданную в лаборатории экспериментального института.
- Такие результаты удаётся мне получать! –хвастался. - Просто дух захватывает! Эх, не могу рассказать! - досадовал. - Секрет, государственная тайна. Даже от тебя секрет, моя любимая, моя заботливая, самая прекрасная на свете жена, - осыпал меня комплиментами и поцелуями, в которые вливалась к тому же и его радость от  свежих успехов.
Незаметно приблизился день защиты дипломной работы Влада. Утром он нарядился в свой парадный серый костюм. Подставил нам щеку для поцелуев. Даже папа чмокнул его. И с нашими напутствиями Влад отправился в университет.
Я волновалась: вдруг кто-нибудь из членов ученого совета усомнится в каких-то там цифрах  дипломной работы нашего дипломанта  (он ведь получил свои результаты на аппаратуре, пока ещё нигде не известной), засыплет его каверзными вопросами, Влад растеряется, не сумеет толково отстоять свою научную правоту.
Мы с трудом дождались его возвращения.
Он сиял.
- Поставили «отлично»! Рекомендовали в аспирантуру! - торжественно произнёс. - Ура!
- Ура! Ура! - подхватили мы - Ура! Ура! Ура! – горланили вчетвером, словно нас забросило в детство.
С Зои Ефимовны схлынула чопорность. Старик забыл про «творческую смерть». Я дала волю своему ликованию.
Наконец, мы принялись расспрашивать Владика, как проходила защита.
- Да как, как? Я доложил суть. В чём она, вам не могу сказать. Вы  ведь знаете: государственная тайна. Члены комиссии имеют доступ к секретности. Впрочем, вы-то  всё равно не поняли бы, о чём речь. Одно скажу: оппонент в заключение заявил, что исследования, проведенные мною, и полученные результаты... - он сделал паузу, - далеко выходят за рамки обычной дипломной работы.
- За рамки?
- Больше, чем диплом?! – радовались мы.
- «У вас почти готова кандидатская диссертация, - сказал председатель комиссии». Осталось сделать полшага.
- Да ну! - ахнула я восхищённо. - Здорово!
         Но свекровь взглянула на меня с укоризной:
  - Чему удивляться? Я этого ждала.
- Полшага? А что же ты будешь делать в аспирантуре три года? Лодыря гонять? – отец, придя в себя, взялся за своё.
- Чок, вы забыли? Владик давно перестал бездельничать, - заступилась я за  мужа. - Будет углублять, расширять тему – сделает выдающуюся научную работу. Как знать, может, при защите кандидатской Владу присудят сразу докторскую степень.  Это случается. Очень редко. Я считала, что так оно и будет с моим  Владиком.
               


                РАСПРЕДЕЛЕНИЕ


Через какое-то время на химфаке настал день «распределения». Ты, Тёмочка, конечно, знаешь, что это такое. А нынешним студентам пришлось бы объяснять: это день, когда специальная комиссия ВУЗа распределяла пятикурсников на работу по научным и учебным институтам, по предприятиям, запросившим себе выпускников.
На сей раз утром мы не устраивали Владу никаких проводов-напутствий. Было ясно: он принесёт официальное, письменное подтверждение о  рекомендации в аспирантуру. Я даже решила не пропускать свои лекции, поехала в университет вместе с ним. Уговорились встретиться дома за обедом.
Но в половине четвёртого дома его не оказалось. Ещё часа два мы втроём изнывали в ожидании, не зная, как убить время. Даже пообедали без него.
Наконец, Влад появился. Какой-то поникший, измотанный. Видно, посильнее нас устал, дожидаясь там, когда  очередь дойдёт до него.
- В аспирантуре отказано, - выдохнул с горечью.
- Как?
- Почему? - опешили мы.
- Не объяснили, - развёл он руками. - Послали в НИИГГР.
Мы замерли, как в столбняке, ничего не понимая.
- Что ты несёшь? - первым опомнился отец. -  Послали к нигерам?! Какие негры, откуда?  Нашёл время для шуток! - возмутился.
- Да причём тут негры? - в свою очередь раздражился Влад. - НИИГГР - это «Научно-исследовательский институт геофизических и геохимических методов разведки», - расшифровал.
- Что разведывать? Где? Для кого? - я заторопила  его с уточнениями.
- Отвечаю. Что? Нефть. Где? Там, где она может предположительно залегать в недрах. Для кого? Для Министерства нефтяной промышленности. Оно запросило у МГУ молодого специалиста-физхимика для своего НИИ. Вот меня-то и сунули туда.
- Где находится институт? На каких разработках, далеко ли от Москвы? - отец даже забеспокоился.
Как бы ни относился он к сыну, но не хотел отпускать от себя его  и меня вместе с ним.   
- Нет, сам институт в Москве, - отмахнулся Влад. - Разве не знаешь, почти все НИИ сидят в столице, кроме немногих - в Ленинграде?
- Какая разница, где? – Зоя Ефимовна укорила мужа. – нашему сыну отказали  в аспирантуре! Как не поймёшь?! - на удивленье, даже повысила на него голос. – Сына не пускают в науку! Понимаешь?
- Ну, положим, это не совсем так, - возразила ей я, оптимистка. - Владика направили всё-таки не на завод, а в научно-исследовательский институт, - повернулась к нему. -  Будешь и там заниматься наукой, своей, физической химией. В приложении к геологии. Для тебя это будет новая отрасль знаний. Но ты ведь любишь погружаться в неизвестное, открывать новое, - успокаивающе взглянула я на него.
- А два года работы над дипломом? По-твоему, пусть идут псу под хвост? - не поддался Влад на моё увещевание. - «Осталось полшага до кандидатской». Забыла!?
Я стушевалась. Хотела смягчить удар комиссии, а, получилось, усилила:  не осудила  обидчиков Владика, а как бы невольно оправдала их.
- Извини, это, конечно, несправедливо, очень, скверно, - забормотала. – Но я хотела сказать, что, наверное, в НИИГГРе тоже есть аспирантура. Защитишься, - вновь попыталась приободрить его.
Мать молчала, не в силах смириться с тем, что её сына лишили аспирантуры МГУ.
         Отец же набросился на него:
- Чего ты раскис, хлюпик!? Подумаешь, два года! Это -  не катастрофа. Ты молод. У тебя всё впереди.
И дальше он съехал на газетный язык, как часто случалось с ним. Не удивительно: много лет он нигде не бывал, об окружающей жизни судил только по сведениям,  почерпнутым из прессы:
- В нигере принесёшь немалую пользу народу, причем не какую-то засекреченную, а открытую: будет видно всем, как конкретно ты помогаешь геологам быстрее, точнее находить, где залегают самые богатые слои нефти. – И вообще  хватит тебе посыпать голову пеплом! – прикрикнул  Старик на сына. - Завтра же поезжай в нигер, оформляйся на работу.
- Прости, а госэкзамены, а два месяца каникул? По закону я должен приступить к работе только шестнадцатого августа. И вообще я сначала погляжу, что это за НИИ?
- Вот и поезжай посмотреть прямо завтра, - не отставал отец. - А то, неровен час, пока канителишь, перехватят твоё место, если хорошее. Окажешься безработным, - встревожился, наверняка, вспомнив свою трудную молодость за границей,
- Не перехватят. По распределению, - подчеркнул Влад, - оно моё, - скривился. - Будет ждать меня  до середины августа.
Но утром он всё-таки отправился в НИИГГР. Захотел узнать, чем заменили ему аспирантуру МГУ. Может, в самом деле, там есть возможность  работать над новой для него интересной кандидатской темой.
         Вернулся Влад из НИИГГР возмущённым:
- Какой институт? Какая наука? Какая аспирантура? Даже здания своего нет. Всего лишь несколько комнат на первом этаже жилого дома. Они до потолка забиты ящиками с аппаратурой. В одну комнату втиснут еще стол и три стула. Два сотрудника: директор и лаборантка (девчонка, вчерашняя школьница)  – вот и весь штат.  Института еще нет. И когда он будет? Директор сказал, что сейчас ему позарез нужен инженер, а не ученый-химик. Работа инженера сейчас главная и единственная.  Означает: монтировать, налаживать какое-то там их  оборудование. Я естественно хлопнул дверью и ушел. Возмутительно, как смеют предлагать мне всего лишь крутить отвёрткой, мне, выпускнику химфака МГУ, без пяти минут кандидату?! Это оскробление и мне, и Московскому университету!
         Я  мельком подумала:
«Может, зря отказывается? Ведь институт ещё только-только создают. Надо потерпеть. Постепенно  всё образуется.  Институту дадут нормальное помещение. Появится много должностей -  Влада переведут на другую, достойную его, работу».
Но вслух не успела сказать. Меня всё-таки захлестнуло настроение Владика. Вместе с ним я негодовала: безобразие, так обойтись с одарённым человеком!
А он, отбушевав, умолк на мгновенье. И вдруг воскликнул, погрозив кому-то поднятой рукой:
- Нет, врёшь! Меня не осилишь! Я добьюсь своего!
Чего добьётся, как? Не сказал.
         А отец подхватил:
  - Вот это по-мужски! Добивайся!
Влад на следующий же день опять поехал в НИИГГР.
Там он, окзывается, не стал расспрашивать директора о сути, о сроках, о будущем института. Вместо этого напористо потребовал от него:
         - Дайте мне бумагу о том, что у вас нет должности, подходящей для меня. В моём дипломе будет записано: «Квалификация научного сотрудника института, преподавателя ВУЗа». Инженер там не значится.
Директор, как ни странно, преспокойно выдал ему такую бумагу.
Влад отвёз её в отдел кадров Министерства нефтяной промышленности СССР. Попросил кадровика выдать ему документ о том, что Миннефть не может использовать выпускника МГУ В.В.Берковского по его специальности Таким образом  он надеялся получить так называемое «свободное распределение», то есть право самому выбирать, где ему работать. Оказывается, именно к этому он и стремился, когда погрозил: «Меня не осилишь!»
Влад думал, что кадровик станет  убеждать его, что все образуется в НИИГГРе и приготовился сопротивляться.  Но на его удивление, кадровик, ни слова не обронив, тоже с легкостью выдал ему желанную бумагу.
Влад был в восторге, считал себя победителем. Из подневольных людей попал в вольные. Перед ним открывались двери в любой химический или физический институт, академический, учебный или в «почтовый ящик», где в ту пору была сосредоточена самая серьёзная наука, правда, только для нужд армии. Влад не сомневался, что ему всюду будут рады, стоит только заглянуть в его диплом МГУ и особенно в характеристику: молодой специалист с исключительными задатками перспективного учёного. Её подписали научный руководитель его дипломной работы, заведующий кафедрой, председатель учёного совета факультета – всё профессора  с известными  именами.
               


                ПОИСКИ


Влад выбрал Институт Физической химии АН СССР.
Явился туда  в середине августа, успешно сдав госэкзамены и отгуляв почти целиком свои последние студенческие каникулы на даче вместе со мной.
В Инсттуте заведующий лаборатории термодинамики встретил его с превеликой радостью.
- Нужен ли? - переспросил, возвращая ему диплом и характеристику. - Да, да нужен! Очень! Давно просим. Никак не присылают. Вы для нас – настоящий подарок. Идите в отдел кадров прямо сейчас, - заторопил, - я позвоню туда сейчас.
Но когда Влад вошел к кадровику, тот не бросился к нему  в объятия - сидел перед ним с непроницаемым лицом. Чинуша! Не предложил Владу сесть к столику Небрежно опустил на угол своего стола бланк анкеты и чистый лист для заявления. Влад, стоя,  заполнил их, вернул обратно, добавив свои документы. Кадровик бегло заглянул в них. Не задержался даже на характеристике МГУ с высочайшей оценкой. И вдруг заявил:
- На работу вас не примем.
- Не-е… примете? Как? Завлаб только что сказал: им очень нужен такой специалист.   
- Мало ли кому что нужно? У меня, например, семья выросла: дочь вышла замуж, родила ребёнка, - вдруг стал откровенничать. - Нам позарез необходима ещё одна комната. А её не дают, хотя сосед по нашей коммуналке только что съехал.
- Сочувствую, - мимоходом откликнулся Влад. - Однако лаборатории нужен...
- Слышал, не глухой, - оборвал кадровик. - Но  в штат не возьмём вас. Нет! 
- Почему? - как можно, спокойней спросил Влад.
- Я не обязан отчитываться... перед всяким. Не примем, и всё тут. Конец!
Убитый, ничего не понимая, Влад взял свои документы и обе бумажки и вернулся в лабораторию. Заведующий по его виду понял, чем кончился визит в отдел кадров, развел руками:
- Извините.  Очень хотел бы взять вас, но не могу. Это решает отдел кадров. Я тут бессилен, к моему глубокому сожалению.
- Но почему отказал? – недоумевал Влад. – Он даже не счёл нужным объяснить мне.
- И нам тоже не объясняют.
- Даже вам?
- Даже нам. Таков порядок, - безнадёжно развёл руками.
В другом академическом институте, куда Влад пришёл наниматься, всё повторилось один к одному.
Он и у здешнего заведующего лабораторией попытался узнать, почему ему отказали:
- Я хочу знать, в чём мой изъян.
- Простите, бесполезно задавать мне этот вопрос. Я не знаю ответа.
По его глазам Влад видел: знает.
- Кого принять в штат, решает только отдел кадров института, - завлаб подчеркнул. - Не зря отдел зовется первым.
- Но наука делается в ваших отделах, в лабораториях, а не там, у стороннего чиновника. Именно вам видней, кого брать.
- А ему видней, кого не брать. Передо мной он не отчитывается.
- Почему? - наивно спросил Влад.
- Разве вы не знаете, что в первых отделах сидят... – он произнёс со вздохом: - сотрудники Министерства Госбезопасности?
Влад не знал: впервые столкнулся с кадровиками, ни от кого пока не приходилось слышать о них, даже от отца. Тот помалкивал.
- С чекистов, извините, не спросишь, - сказал  завлаб. - Они - над нами. А не наоборот. Это вам, надеюсь, понятно?
- Да, - пробормотал Влад.
И ушёл, убитый вторым отказом.
«Почему? Почему? - пытался он понять. – Чем я не нравлюсь гебистам? Диплом у меня, характеристика, анкета – всё в ажуре».
Влад продолжал ходить из института в институт, потом и из «почтового ящика» в «ящик». Надеялся, что где-нибудь, его примут на работу, невзирая на «пятый пункт», в порядке исключения. Ведь он такой нужный науке молодой специалист, почти готовый учёный. Однако повсюду получал отказы. Влад уже не рад был свободному распределению, своей «свободе».
Каждый удар обрушивался на всю нашу семью. Я страдала вместе с Владиком. Мне казалось, даже острей, чем он.
_-Теперь ты бросишь меня. Я безрабтный, ненужный науке и обществу. Испортил тебе твою биографию,  как говорил твой отец. Уйдешь от меня.
- Нет, не уйду,  не брошу тебя, ни за что! Никогда! Остаюсь с тобой навсегда! – воскликнула я и обняла его крепко.




                ДВЕ  ПОПЫТКИ

Однажды Зоя Ефимовна уговорила мужа хлопотать об их сыне перед самим презедентом Академии Наук.
Президент принял Бена-Берковского с величайшим почтением. Поднялся из-за стола, вышел навстречу. Явно смотрел в театре его «Шквал» до войны. Да к тому же заранее получил от референта подробную справку о посетителе.
Президент рассыпался в комплиментах Бен-Берковскому:
- Я поклонник вашего таланта, дорогой Вениамин Наумович. Рад лично пожать Вашу руку, живого классика и героя Октября. Ваш вклад в революцию неоценим. Мы все в долгу перед вами.
     С этими словами глава Академии наук усадил почётного посетителя в кресло перед журнальным столиком.
Сам сел напротив.
Внимательно выслушал Бен-Берковского.
Прочитал его заявление.
И в левом верхнем углу листа наискось наложил резолюцию 
«Директору Института Неорганической химии академику Спицину  - принять на работу».
- Этот институт по профилю подойдёт вашему сыну, - сказал,  велев  секретарю немедленно отправить с Спицину курьером это заявление с его резолюцией.
  И дал понять визитёру, что разговор окончен. Бен был доволен самим приёмом и его результатом. 
Дома, гордый, выпятив грудь, Бен уверенно объявил Владу:
- Считай, что ты уже взят на работу.
- Посмотрим, - пожал плечами Влад.
- Чего, посмотрим?! Я тебе говорю: ты уже в штате института! Видели бы вы, - обратился к нам с Зоей Ефимовной, намереваясь повторить весь рассказ, - как президент...
- ... принимал классика, героя Октября, - язвительно продолжил Влад.   
Но я схватила его за руку и утащила в нашу комнату.
- Не надо с ним так, - укорила. - Ему ведь очень не просто было пойти на поклон.
Влад всё понимал, однако отфыркнулся
- Мог не давать мне своего чрезмерного одолжения.
- Но он оказал, -  И это надо ценить. Я уверена, вмешательство президента поможет. Гэбэ не отмахнётся от его просьбы. И наконец,  учтёт заслуги такого человека, как Бен-Берковский. Хотя бы в порядке исключения.
- Исключения? – Влад взглянул на меня снисходительно: в них он уже не верил.
Но через два дня всё-таки пошел к директору того института за ответом.
         Вернувшись домой, Влад с порога оглушил нас:
- Я так и знал!  «Велел директору института: принять  в штат». Как же! Принял! – бушевал. - Спицын отчитал меня, как мальчишку: «Стыдно! Спрятался за папочкину спину. Взрослый человек! Так начинать трудовую биографию?! Я вас спрашиваю: нужен ли науке папенькин сынок, робкий, вялый - несамостоятельный сотрудник? На что он может годиться, что способен открыть, чего добиваться? Ровным счётом ничего! Не нужен науке такой  работничек - пустое место!  Вот вам мой ответ. Не нужен! - как дубиной двинул.
- Какая наглость! - взорвалась мать. - Ты показал ему отзывы выдающихся ученых о тебе?
- Не успел. Он раньше показал мне на дверь. Да и что ему мнение каких-то ученых, если он наплевал на указание самого президента Академии наук, выше некуда?!
Рассерженная Зоя Ефимовна не находила слов.
Старик, униженный, оплёванный, тоже молчал. Его заслуги в революции, в литературе - ничто! Нуль! Голова  у Старика тряслась. Он, как улитка, упрятался в свою «раковину»-кабинет.
Мой оптимизм сдох. Мне показалось, что разверзлась земля, как в Ашхабаде во время недавнего землетрясения. Перед нами - пропасть. Неужели прав был мой отец: «Испортила себе  биографию»?
- Теперь ты бросишь меня, разведёшься? – спросил Влад
- Нет, что ты?! - испугалась. - Как можешь так думать? Чтобы я бросила тебя? Чтобы предала? Нет, нет и нет! - обняла его крепко. - Не сомневайся, мой любимый, бесценный, родной. Я рядом. Верь мне. Выкинь из головы эту глупость. Давай лучше думать, как добиться справедливости. Будем искать выход. Где-то же должен он быть, - пыталась взбодрить его и себя, реанимировать свой оптимизм.
Свекровь первой нашла выход из положения.
После ужина, войдя в кухню, где я мыла посуду, она объявила мне:
- Я знаю, что делать. Нужно выправить Владюше «пятый пункт» в паспорте.
Я взглянула на неё с удивлением.
Она пояснила:
- Сначала мой паспорт надо выправить. Я могу стать русской.
- Как это?
- А вот так: я - незаконнорождённая дочь дворянина Костюрина, - ответила полушёпотом, словно доверяя мне самую заветную тайну.
«С ума сойти! Дворянка!» - хихикнула я про себя.
Но виду не подала.
Спросила:
- Как докажете?
- Поеду в Великие Луки...
Твоя бабушка, Тёмочка, родилась и выросла в том захолустье. Но всё-таки не в черте оседлости, потому что отец ее был портным. Зоя Ефимовна, выбившись в столичные, писательские дамы, никогда не вспоминала о своих провинциальных корнях.
- Найду двух свидетелей. Они письменно подтвердят, что у моей матери была любовная связь с русским дворянином Костюриным. Наша семья жила на окраине города, а по соседству было его имение. Мать ходила туда стирать белье. Она была ослепительной красавицей! Заметь, у меня нос маленький, нееврейский, - восхищённо воскликнула, зажмурив глаза, как от солнца.
И приняла горделивую позу.
- Я - плод их любви, - призвала меня полюбоваться ею, «наследницей той красоты», держа нос кверху, словно кичась: «нееврейский, заметь». Нос у неё был маленький, в самом деле.
- Найдёте ли таких свидетелей, спустя тридцать лет? – спросила я.
Зоя Ефимовна покинула родину в 1921 году: отправилась в Москву учиться на курсах машинописи. В Великих Луках больше не бывала. Не выбралась туда, даже после войны, чтобы узнать о судьбе родителей.   Отправила лишь в горсовет запрос об этом. Получила официальный документ: «Пропали без вести». И не шевельнулась больше. А теперь вдруг собралась махнуть в Великие Луки, чтобы разыскать каких-то  свидетелей своего мифического происхождения.
- Не найдёте, - отрицательно покачала  я головой.
- За деньги можно найти всё, что угодно, - вызывающе отпарировала Зоя Ефимовна.
Я не поверила ушам. Она готова пойти на мошенничество, на подкуп?! Это она-то, которая считала, будто прибегать к таким преступным приёмам свойственно абсолютно всем евреям, поэтому решительно отгораживалась от них: «У нас нет  ничего общего с евреями!» - удивила меня однажды Меня всегда возмущал её антисемитизм, странный для еврейки. И вдруг сейчас она заявляет: «За деньги...»
Я представила, как она ходит по городку и заговаривает с прохожими, пытается втянуть кого-нибудь в свою аферу. В какое положение поставит себя и этих встречных? Кого-то оскорбит своим предложением. Кто-то побежит в ГБ стучать на неё. Она вляпается в жуткую историю. Опозорит себя и мужа. Сыну причинит вред, вместо пользы.
Испугавшись, я принялась отговаривать её от опасной затеи.
Но она упрямо твердила:
- Я обязана сделать это для единственного сына. Должна обеспечить ему будущее, которого он достоин. Но свою задумку скрою до поры от него и Вениамина Наумовича.
- А как объясните им, почему вдруг собрались в Великие Луки?
-  Скажу, будто соскучилась по малой  родине. К тому же  хочу попытаться найти могилы родителей. Но тебя прошу ничего не говорить нашим,  пока я не привезу ту бумагу,
Я пожала плечами, обещания не дала.
И, конечно, всё рассказала Владу. Надеялась, что он-то сумеет предотвратить авантюру матери.
         Но теперь он поразил меня:
  - А знаешь, тут что-то есть. Вдруг удастся?
- О чём говоришь? Ты намерен отречься от своей национальности?
     - Да. Она  ломает мне жизнь.
     - Ломает не она, а люди-выродки...
     - С ними воевать невозможно. Установка сверху.
- Увы, - я тяжко вздохнула. - Но неужели ты мог бы поступить нечестно, пойти на подлог?
- А это честно, когда «еврей» в пятом пункте анкеты превратил меня в изгоя, наглухо закрыл мне путь в науку?
- Не честно, возмутительно, подло, преступно!
- То-то. Теперь о «подлоге». Если маме удастся добыть для меня слово «русский» в паспорте вместо «еврей», это будет не подлогом, а всего лишь формальностью. Фактически я и есть русский. Ты же согласилась однажды, что я не отличаюсь от тебя.
- Абсолютно ничем.
- Как ты, говорю, читаю, пишу на русском языке. Не соблюдаю еврейских обычаев, обрядов, даже не знаком ни с ними, ни с историей еврейского народа.
- А жаль, - вскользь заметила я.
- Прекрасно обхожусь без этих знаний. Да если бы вдруг проявил к ним интерес, скажи, где мог бы получить их? А? Как тебе известно, - скривился, - нет грамматики на идише, нет исторических книг про еврейский народ, про его обычаи, нравы, религию. У моего отца эти знания, можно сказать,  от рождения: вырос в черте оседлости.
- Затосковал по гетто? - вдруг услышали мы возмущённый голос Старика.
Мы с Владиком не заметили, как он вошел в нашу комнату.
- Как раз наоборот, - ершисто возразил Влад.
         Я поспешила  предотвратить их  ссору:
  - У нас чисто теоретический разговор, Чок.
- Наоборот, сильно практический. Мама знает, как спасти моё будущее. У неё идея... 
- Известно, она у нас гений! - спиявил Старик. - Ну и какова же её «идея»?
- Очень простая, как всё гениальное, - ответил Влад. - Мы с ней должны стать русскими.
- Это как же так: «стать»? - хохотнул отец.
- Очень просто: мама поедет в Великие Луки, найдёт свидетелей, которые подтвердят, что она незаконнорождённая дочь дворянина Костюрина, - объяснил Влад. – У её матери-красавицы была любовная связь с ним.
- Да что она, сдурела?! - вспылил Старик. - Теперь лезет в дворянки!
Когда-то  в молодости Зоя Ефимовна, бойкая, жгучая смуглянка, получила от кого-то комплимент: «Кармен!» И тут же сочинила, будто она побочная дочь испанца, да к тому же не какого-нибудь, а миллионера. Бен, бывший пролетарий, революционер, услышав ту байку от других, всыпал ей тогда по первое число.
        Сейчас, узнав о новой её выдумке, взъярился:
- Дворянка?! Кретинка! Опять тащит мне в родню классовых врагов! Костюрина, русская помещица! Да она вылитый отец, Пиман, еврей-портной. Я хорошо помню его. И мать помню. Они раза два приезжали к нам в гости. Никакая не красавица Соня. Но преданнейшая жена, как полагается еврейкам. И моя идиотка смеет позорить свою святую мать?! Я дам ей сейчас, дурище! Где она?
- Не надо, не надо! - я остановила его. - Мы с Владом сами уладим всё.
Старик, махнув рукой, скрылся в свой кабинет.
Сперва мне пришлось убеждать Владика, что материн план - бред, рискованный бред. Излагала я это несмело, путано, долго, всё ещё не умея рассуждать не в унисон с Владиком. Он возражал мне, как всегда, уверенно, нажимисто. Но, в конце концов, вынужден был сдаться перед чугунными аргументами: подкуп, подлог, возможна тюрьма.
Его матери тоже пришлось пойти на попятные. Вад продолжил поиски работы. Обойдя все академические институты, даже те, где химия или физика была второстепенной, побочной наукой, стал ходить по отраслевым, затем и по учебным институтам, готовый  преподавать одну из них, даже сунулся было в «почтовый ящик»-другой.
Всякий раз, переступая порог очередного отдела кадров, он заранее ждал отказа. Получив, уже не только оскорблялся, но ещё и злорадствовал.
- Опять! Я так и знал! – объявлял нам дома.
Он как будто с жадностью накапливал факты, унижавшие его.
- Антисемиты чёртовы! - накалялся. - Сверху всё! Сверху! Антисемиты! Фашисты! Сволочи! - бешено топал ногами, исступлённо тряс поднятыми кулаками.
И вдруг, ослабев, падал в кресло. Закрыв глаза, замыкался в себе.



                ОСТРОВОК   СВОБОДЫ


Когда позднее к нам явилась «троица», чтобы узнать, куда «распределили» Влада, тот выпалил:
- Никуда! Я еврей. Спасибо проклятому Сталину, что установил в стране антисемитизм!
У парней челюсти отвисли. Мы ведь с ними ниогда не говорли о Сталине и вообще не беседовали на политические, острые темы, нам хватало тем студенческих, литературных и театральных. А тут  Влад вдруг ухнул:
- Всё  исхолит от Сталина, мерзавца-атисемита-фашиста, чтоб он сдох, проклятый! 
Ошалевшие парни тут же ушли от нас.
Мы с Владом думали горько, что ушли они безвозвратно. Но, к нашей радости, мы ошиблись. Парни пришли к нам через несколько дней.  Оказалось, слава богу, что им тоже дорога наша дружба.
Пришли и сами заговорили о Сталине. Но как?
 Миша заявил:
- И всё-таки Сталин великий человек! 
- Чем это он велик? -  оборвал его Влад. – Ну, скажи, чем?
- Он воплотил у нас в стране  идеи Маркса, Энгельса, Ленина.
Влад хмыкнул:
- Воплотил?!   Да он, наоборот, опошлил, испортил, опорочил все их идеи.
- Ну, ты совсем... – Миша покрутил пальцем возле своего виска.
- Факты! – потребовал Юрий от Влада.
Но ответить поспешила я:
- Факты? Сколько угодно! Взять  хотя бы коллективизацию. Ленин считал, что в деревню социализм должен вводиться поэтапно, без спешки, медленно: от простых форм обобществления к более сложным. Крестьянин должен был постепенно сам на собственной практике, убедиться в  том, что труд в крестьянском коллективе, то есть, при социализме, гораздо легче, разумней, продуктивней, чем водиночку, в собственном хозяйстве. Однако  Сталин грубо нарушил этот ленинский принцип добровольности, неспешности кооперирования сельского хозяйства. Силком загнал всех крестьян в колхозы втечение 3 лет. Кулаков, самых лучших хозяйственников, лишал собственности, высылал в Сибирь, а иных даже расстреливал, как классовых врагов. Так же поступал он и с теми недовольными  «середняками», кто не понимал, почему надо отдать свою землю, скотину и инвентарь в колхоз.
- Не Сталин был виноват в этой спешке и насилии. А власти на местах. Он сам критиковал их за это, написав статью «Головокружение от успехов», - Юрий  вступился за вождя.
- Но кто дал им задание: за 5 лет провести коллективизацию сельского хозяйства страны? – спросила я.
Юра молчал.
За него Миша ответил, полурастерянно:
- Центр, Политбюро, Госплан СССР.
- Значит, признаете, что не обошлось без Сталина, главы Политбюро, - сказал Влад. - А уж на местах начальники  выслуживались – перевыполняли команду сверху.
- Ну, пусть, были перегибы, - признал Юрий. – Но всё-таки в деревне был построен социализм. Под руководством Сталина. Это же гигантский прогресс!
- Социализм? Какой, к шуту, социализм?! – возмутился Влад. – Прогресс!? Даже капитализм был ликвидирован. Деревню отшвырнули далеко назад, опять в  дремучий феодализм
- Скажешь тоже: феодализм! Вздор! – встрепенулся даже Кирил-молчун.
- Нет, не вздор, - уже спокойно, уверенно возразил Влад. - Докажу. Что такое колхозная жизнь? Труд на земле не нормированный, стемна дотемна, без выходных, без больничных, без отпусков. Невозможно уйти в город на заработки. Крестьянин прикреплён к земле. У него дже нет паспорта. Это что?
- Крепостничество, феодализм, - я поддержала Влада.
 - А что получает колхозник за свой нечеловеческий труд? Галочки в ведомости - так называемые трудодни, - ответил Влад. - Ни единой копейки. Ни единого грамма от выращенного ими урожая. Кукиш получает, - Влад сунул фигу под нос Кириллу.  Сталин великий! - с сарказмом воскликнул. - Крестьян, полстраны  опять превратил в крепостных, смердов. Да он преступник, великий злодей. Таких свет не видывал.
-  Был еще и Гитлер, - добавла я.
- С кем сравниваешь Сталина?! Спятила? – теперь Миша воскликнул с ужасом   . – Гитлер сжигал людей в газовых камерах.
- Да, сравниваю, - невозмутимо ответила я. – Сталин даже страшнее Гитлера. Тот не додумался уничтожать свой собственный народ.
- А Сталин уничтожал, - поддержал меня Влад. - Расстрелял, сгноил в тюрьмах и лагерях тысячи тысяч советских граждан. Причем, с большим остервенением убивал тех, кто привел его к власти и поддерживал раньше. Цвет партии сживал со света. Кстати, среди них было много евреев. Вместо благодарности им - пуля в затылок. Всю страну поверг в страх, и заразил бациллой доносительства. Подмял под себя весь народ. Стал диктатором.
 Крыть против этого было нечем. Разговор о Сталине кончился и никогда больше не возобновлялся меж нами. Наша дружба продолжалась и дальше. Мы по-прежнему вместе ходили на новые фильмы и выставки, на спортивные соревнования, отправлялись в воскресные походы, встречались у нас дома, делились впечатлениями о новых книгах и журнальных публикациях. Всё было, как прежде.
Но обходиться без политики мы уже не могли. При встречах стали серьёзно обсуждать былые и текущие политические проблемы. Нам было очень интересно, увлекательно, высказываясь, споря, вместе искать истину. И если находили её, гордились: мы сами нашли, никто не вложил её нам в рот, как готовую пилюлю.
Нам доставляло радость сознание раскованности нашего духа. Никто из нас не боялся предательства: мы полностью доверяли друг другу.
Для нас пятерых наша с Владом комната сделалась «островком свободы». Причем, на несколько лет раньше, чем появились  прославленные «московские кухни свободы слова».
Между прочим, на наших встречах самые острые проблемы всегда поднимал Влад. Он к тому же всегда умел выдавать самые точные, весомые доводы. Он, можно сказать, от  природы аналитик, логично, чётко и уверенно выстраивал свои мысли. Мы четверо слушали, соглашались с ним. Иногда даже заранее принимали его мнение, как единственно верное, не возражали ему, не искали никаких других вариантов. Смирялся даже Миша, задиристый спорщик.
Незаметно Влад стал нашим мозговым, а заодно и нравственным лидером. Мы, не сговариваясь, добровольно признали за ним эту роль.



                ОПАСНОСТЬ


Конечно, общаясь с кем-нибудь, кроме «троицы», мы с Владом держали язык за зубами. Скажем, при старом писателе Шильдкрете из соседнего подъезда. Высокий, статный, ровесник нашему Старику, Шильдкрет часто навещал его, принося ему писательские новости, в которых Бен очень нуждался. Иногда Шильдкрет просто заглядывал к нему поболтать о том, о сём. Или приходил часа на два, чтобы поиграть в картишки, «в дурака» или «кинга», с нами тремя, без Старика. Тот презирал карты, как пустое, мещанское времяпрепровождение. Но нам не запрещал его. Больше того, даже приглашал к себе в кабинет и предоставлял для игры журнальный столик перед диваном.  Сам устраивался полулёжа в своём любимом кресле и, не мешая нам, временами выдавал что-нибудь из своего прошлого, пришедшее ему на память.
Иногда Шильдкрет перехватывал у него мемуарную инициативу, не откладывая карт. Однажды заговорил о том, как в период «русских приоритетов» некоторые писатели кинулись в поиски какого-нибудь отечественного перовооткрывателя, чтобы написать о нём книгу. Изданию таких произведений была дана «зелёная улица», по указанию сверху.
- Ну, вы-то тоже не проморгали  выгодную обстановочку, - иронично заметила Зоя Ефимовна. – Придумали, будто уже в шестнадцатом веке, - хмыкнув, подняла указательный палец, - в шестнадцатом, появился первый русский авиатор – летун-холоп Никишка Выводков. Сочинили исторический роман про него - «Крылья холопа».
- Прошу прощения, уважаемая мадам, - Шильдкрет аристократично улыбнулся,  – Вынужден не согласиться с вами. Вношу поправочку:  я не придумал первого русского икара, а наткнулся в  летописи на легенду о нём. Притом, это случилось задолго до всеобщей бурной кампании «приоритетов». На два десятилетия раньше, - тоже поднял вверх  указательный палец. -  В двадцать шестом году сочинил и издал небольшую повесть «Крылья холопа», оттолкнувшись от этой легенды. 
- Ты, книгочейка, не заметила эту повесть в ту пору, - всхохотнул Бен. – И в кино ее не видела. Ещё немой фильм, снят в том же двадцать шестом году.
- Пока были немые, я редко ходила в кино: неинтересно, - оправдалась Зоя Ефимовна.
 - Между тем, мой немой фильм прошел с успехом не только в нашей стране, - не смолчал Шильдкрет, - но и в США, Франции, Германии, Японии, Англии, Австрии, Аргентине, Мексике, Тунисе. С титрами на английском языке, конечно. 
Поверженная Зоя Ефимовна недовольно поджала губы. Мы с Владом распахнули глаза от удивления и обрдовлись былому успеху Шильдкрета.
- Но вскоре о «Крыльях холопа» забыли. Надолго. Двадцать лет не печатали повесть. И фильм ушел в архив, - Бен снизил эффект успеха. – И другие, извините дорогой Константин Георгиевич, другие ваши исторические повести и романы выходили в свет со скрипом и малыми тиражами.
- Да, к сожалению, это так, - всё равно улыбнулся Шильдкрет. -  Вверху, - поднял глаза к потолку, - считают, что прошлое страны надо забыть, там всё было дрянь, Октябрь это уничтожил. Теперь главное в жизни и в литературе – это наше «светлое будущее» - социализм, его строим успешно. Об этом и надо писать.
- А вы всё строчите о временах тишайшго царя Алексея Михайловича, Ивана Грозного, Петра Первого, - упрекнул его Бен.
- Увы, люблю погрузиться в архивы, в летописи, - признался Шильдкрет.
 В двадцатых годах советская власть поносила, проклинала дооктябрьское прошлое страны, твердила лишь о «светлом будущем», звала к нему, начав строительство социализма. А Шильдкрета прошлое продолжало прельщать. Он сочинял одну историческую повесть за другой, хотя те и не пользовались спросом. Почти весь тираж повести «Крылья холопа» провалялся на складах  двадцать лет. Зато, когда началась кампания «русских приоритетов», о шильдкретовских «крыльях» вспомнили - быстро распродали.  Гослитиздат заключил даже договор с автором, предложив расширить повесть до уровня романа. Он расширил. Издали. И не только в главном издательстве страны,  ещё и в нескольких провинциальных.
- Я рад был кампании «приоритетов». Хорошо заработал, стал известным, - хихикнул Шильдкрет. – Ну, может, кого-то и позабавил. Тоже не плохо.
Мне показалось, что Владик вот-вот возмутится: «Рад кампании «приоритетов» - предтече борьбы с «космополитами». Я поймала его взгляд и мысленно взмолилась: «Уймись! Не надо!»  Он понял и прикусил язык.
Вообще нам с Владом не приходилось особенно осторожничать при Шильдкрете. Рассказчиком, как правило, был он в пересменку с Беном. Причем, преподносил всё с лёгким юмором, даже какие-нибудь малоизвестные исторические  факты.  Или перескажет свежую байку, только что услышанную от встреченного писателя. И если тот был евреем, уточнит: «Экс нострис», а я, учившая латынь на первом курсе, перевела это однажды: «Из наших». То вспомнит Шильдкрет что-нибудь курьёзное из своей молодости, ещё дореволюционной. Как скажем, однажды он нечаянно обнаружил в кармане два бутерброда во время тайного свидания с девушкой: его прозорливая,  умная  жена позаботилась о них, заодно этак деликатно упрекнула его за разгульность.
То Шильдкрет подкинет нам анекдотец из тех же, не наших времён. Например, такой:
« В публичном доме в одну из комнат раздался стук в дверь. И зов:
- Соня!
- Мамаша, не мешайте работать, - откликнулась девица из-за двери.
- Соня, прекратите процесс. Он дал мне фальшивый полтинник».
Мы смеялись, веселились. Шильдкрет всегда развлекал нас.
Наша с Владиком бдительность спала.               
Но опасность всё же подкралась к нам. С другой, очень странной стороны: нас начал навещать один студент, еле знакомый Владу по химфаку. Однажды явился, как снег на голову среди лета.
И с тех пор зачастил к нам «в гости» безо всякого приглашения, даже не предупредив по телефону, что придёт.
- Был рядом, решил заглянуть, - объяснял иногда.
Рядом некуда было захаживать. Поблизости с нашим домом была только Третьяковка. А уж её-то сами москвичи посещали  крайне редко из-за многчасовой очереди перед входом.
Этот незваный гость, беседуя с нами, обычно норовил, словно невзначай, навести разговор на опасные темы. Раза два Влад чуть было не клюнул на наживку. Но я во время останавливала его, строя ему упреждающие гримасы, специально усаживаясь за спиной у провокатора.
С трудом нам удалось избавиться от его визитов. Мы перестали открывать ему дверь, увидев его в «глазок». Якобы, никого нет дома.
Однако вскоре объявился новый подозрительный тип. Это был ещё более
старый знакомый Влада - Юрий Николаев. Они когда-то учились в одном классе, но
были далеки друг от друга. После окончания школы нигде не встречались, даже случайно. А тут, нате вам, Юра прорезался. Незадолго до Нового года, пятьдесят третьего. Мы слышали, что после войны его отца, генерала, Сталин посадил в тюрьму. Но взрослый сын, выходит, остался на свободе. Какой ценой? К тому же  был принят в ГИТИС, а затем оставлен там  в аспирантуре. И вот пришел к нам, точней к Бену-Берковскому, творчество которого избрал темой своей кандидатской работы.
Старик был рад такому событию, горд, счастлив. Вытащил из шкафа три толстенных огромных альбома с приклеенными вырезками из старых журналов и газет. Один  альбом - с   рецензиями на спектакли по пьесам Бена-Берковского. Другой - со статьями критиков о его творчестве. И третий – с его  собственными статьями по давним проблемам литературы.
В своё время, Тёмочка, я подолгу сиживала над этими альбомами, не в силах оторваться от публикаций. Особое любопытство разжигали во мне статьи Бена конца двадцатых - начала тридцатых годов. Он участвовал в дискуссиях о том, по каким путям должны развиваться советские литература и театр. То были жаркие споры, настоящие идеологические битвы. Долго не утихали, например, распри на тему: сбросить классиков (Пушкина, Достоевского, Толстого) с корабля современности. Наш Бен в этих боях был резок, напорист, задирист, часто вызывал огонь на себя.
- Здесь богатый материал для вашей диссертации, - сказал он Николаеву, положив руку на «манускрипты», водружённые друг на друга. -  Извините, не дам вынести их из кабинета. Будете читать тут.
Но у Юрия дело до этого чтения  всё никак не доходило. Старик сам изо дня в день часами упоённо рассказывал аспиранту о своём громком писательском прошлом. А тот, порой забывая делать записи, заслушивался классика вплоть до обеда, и шёл вместе с ним к столу, приглашённый хозяйкой. А после обеда Юрий   заворачивал в нашу с Владом комнату. Усаживался в то же кресло, в котором сиживал его предшественник, такой же незванный «гость», и как тот, стремился подвести разговор к политике. Мы изо всех сил старались не «расколоться», прикинувшись этакими зажравшимися барчуками, будто нам «по фигу» всё, что происходит кругом.
Однажды Николаев попробовал выразить сочувствие Владу по поводу его безработицы. Влад отмахнулся:
- Чепуха! Временно. Да и вообще это даже к лучшему. Могу законно побездельничать. Притомился я за пятнадцать лет учёбы.
Мы увёртывались, как могли.



                «ДЕЛО  ВРАЧЕЙ»


Однако настал чёрный день: тринадцатое января 1953  года, когда в прессе разразилась кампания по «делу врачей». В тот  день стало известно, что были арестованы профессора-врачи  «кремлёвки», цвет советской медицины. Газеты трубили: «заговор с целью убрать руководителей партии, правительства и армии  - обезглавить страну». «Убийцы в белых халатах, шпионы США и Англии», - СМИ клеймили арестованных докторов.
В тот жуткий день Николаев, как всегда, явился к Бену. После обеда завернул в нашу комнату и, конечно, затеял  с нами разговор о публикации в «Правде».
- Фамилии всё еврейские, - отметил он.
- Есть и русские: профессора Виноградов, Егоров, - возразила я.
- Их мало. Преобладают еврейские, - настаивал «гость». - Коган, Фельдман, Вовси, Гринштейн, Этингер, Рапопорт. Кто бы мог подумать? Агенты американской и английской разведок. И куда пробрались? В «кремлёвку»!
- Да, странно. Туда тщательно просеивают врачей, – Влад кое-как поддерживал разговор.
- Полы паркетные, врачи анкетные. Слыхали поговорку? - спросил Юрий.
- Но при этом там немало классных профессионалов, - возразила я. - Лечат руководителей Советского Союза. Лучшие медики страны.
- Что классные, это вам хорошо известно. Ведь Вениамин Наумович прикреплен к «кремлёвке», - проявил осведомлённость Юрий.
Откуда узнал? Не от Бена, точно. Тот никому не говорил: стыдился, что пользуется привилегиями заодно с высшим начальством страны.
- Да, прикреплён, - ответила я. - Как старый большевик, участник Октября. Заслужил.
- Конечно, конечно, заслужил, - поспешил согласиться Николаев. - Больше, чем нынешние, - возвёл глаза вверх. – Бен-Берковский привел их к власти. Кстати, что это за «Джойнт»? - спросил так, словно уверен, что получит от нас разъяснение.
- А шут его знает, - ответила я, напустив на себя полное безразличие, но, на самом деле, мы, как все, толком ничего не знали о «Джойнте». - Пишут: «шпионская сионистская организация».
- Вот видите, выходит, заговор врачей - дело евреев, - подчеркнул Юрий.
- Да что ты к нам прицепился?! - не выдержал Влад. - Без нас, да и без тебя разберутся. Органы на что? Извини, мне пора уходить, - неожиданно придумав, поднялся.
- Мне тоже пора. Выйдем вместе, - предложил Юрий.
- Не получится вместе. Я наверх, к Мише Иванову, - опять соврал Влад: он давно перестал общаться с Мишей, как и со всеми бывшими друзьями по дому.
В тот день нам удалось отвязаться от Николаева.
Но он, продолжая регулярно приходить к Бену-Берковскому, неизменно после обеда засиживался у  нас с Владом. Я даже не сразу уезжала в читалку, чтобы не оставлять их вдвоём, не уверенная, сдержится ли Владик. Мы не сомневались, что Николаев - «стукач». Видеть его было для нас настоящей пыткой. Но старикам об этом мы не говорили.
А Николаев настырно пытался навязывать нам беседу о новых публикациях по «делу врачей». Мы по-прежнему прикидывались, будто нам, «золотой молодёжи», всё «до фонаря».
Стариков он тоже попробовал за обедом разговорить на эту тему на второй же день кампании.  Откликнулась Зоя Ефимовна. В отличие от мужа, она кичилась, что была прикреплена к «кремлёвке», как жена старого большевика.
- Кое-кого из арестованных профессоров я знаю:  консультировали меня, - небрежно бросила.
Николаев напрягся: сейчас услышит что-то, ему нужное. Мы втроём тоже насторожились: как бы не брякнула она чего-нибудь.
- Вовси ужасно забавный, - удивила всех Зоя Ефимовна. - Бывало, во время утреннего обхода диктует своей свите, какое лечение назначает мне. И среди мудрёных латинских терминов постоянно втыкает какое-то дурацкое «куц-куц». Слово-паразит. Откуда взял? «Куц-куц... куц-куц!» Я с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Куц-куц! Ха-ха!
Мы вчетвером тоже засмеялись. Я обрадовалась, что свекровь не подкачала -  провела Николаева.
- А, может, «куц-куц» говорил не Вовси, а Виноградов? -  задумалась Зоя  Ефимовна. - Да оба чудаки!
Нам-то раньше она нахваливала их и очень важничала, когда удавалось ей добиться консультации именитых профессоров. Они самого Сталина лечили! Гордилась так, словно сама вошла в круг приближённых Генсека.
Смешная она была, твоя бабушка, Тёмочка. И смекалистая. Временами.
Онако «дело врачей» взбудоражило нашу семью (тебе, сын, понятно).  Мы не верили ни единому слову, будто «разоблачённые» врачи - шпионы, вредители, убийцы. Мы восприняли это «дело» как начало второй гнусной кампании антисемитизма, после борьбы с «космпополитами».
И вскоре до нас стали доходить тревожные слухи. То узнаем, что в поликлиниках  некоторые пациенты отказываются лечиться у врачей-евреев. Тех даже увольняют с работы по причине «профнепригодности». То в транспорте, в магазине, в любой очереди можно услышать омерзительную реплику против евреев.
Однажды я была свидетелем такой хамской сцены в метро. В вагон вошла маленькая, сухонькая, седая согнувшаяся старушка с большим горбатым носом. Переступив порог, она уцепилась за поручень возле двери. Шаткие ноги не держали её. Рядом сидел здоровенный детина. Он не вскочил, чтобы уступить место немощной старушке. Нет, развалясь, нагло и с ненавистью глядел на неё. И вдруг будто выплюнул ей в лицо:
- Ничего, постоишь, жидовка!
- Да как ты смеешь?!» – выкрикнула я с негодованием.
- Смею, - нахально отозвался он. – Жиды -  предатели, убийцы, наши враги.  Газеты надо читать, интеллигентка, - скривился, взглянув на меня.
Мне так хотелось дать ему в морду. Но воспитание сдержало.
Весь вагон молчал, словно ничего не случилось.
Я бросилась к старой женщине, усадила её вместо себя. Встала перед ней, заслонив её собою от  наглых глаз мерзавца и безразличия пассажиров.
          Я возмущалась, меня трясло. Вот оно, гнусное деяние власти,  «коммунистической, самой справедливой на свете»! У одних вызвало наружу дремавший бытовой антисемитизм. Другим застило уши, глаза - пригнуло к покорности. Неровен час, так могут начаться даже еврейские погромы.
С каждым днём власть всё сильней распоясывались. Её рупор «Правда», а за ней и другие газеты, раздвигали  шире круг «вредителей»: прибавили к ним профессоров-историков Берштама и Корнатовского, «матерого троцкиста» С. Гуревича, а позже добавили ещё и «чуждые элементы» в кооперативных и торговых организациях, «расхищавших  государственную собственность». Орган партии сурово напомнил о прошлой борьбе с «безродными космополитами». Как и тогда, имена разных «вредителей» приводились преимущественно еврейские. Их обзывали бранными словами: «гнусные выродки, продавшиеся врагам Советского Союза», «подлые шпионы», «банда убийц», «шайка отравителей», «наймиты иностранных разведок». Пахнуло тридцать седьмым годом, возродились та же лексика и тот же лозунг: «Усилить политическую бдительность!» В сознании людей укреплялось стукачество: следи за соседом, сотрудником, не прогляди шпионов, вредителей, врагов народа, сообщай о них, куда следует. Лидию Тимашук, врача «кремлёвки», «разоблачившую заговор врачей», наградили орденом Ленина. Самое страшное было узнавать, что арестовали этого, того, всем известного, уважаемого человека или даже лично знакомого нам.
Однажды мне приснился жуткий еврейский погром.  Будто бесноватые толпы врываются в дома, выволакивают евреев, сбивают их с ног, остервенело пинают поверженных сапожищами, забивают их до смерти дубьём и камнями. И всё это творится в полной тишине. Словно звук отключён. Совесть на земле исчезла.  В толпе выделяется тот верзила из метро. Он с беззвучным хохотом орудует тяжеленным дрыном. И Сталин, маломерка, рябой, тут тоже оказался. Возглавляет погромщиков. Сухонькой ручкой указует толпе, куда кидаться дальше. 
Тут сон оборвался. Я была в холодной испарине.
А в другой раз я пробудилась опять среди ночи. От того, что моё сердце колотилось так громко, тревожно, будто колокольный набат ворвался в нашу комнату. Сквозь его трезвон я стала  вслушиваться, ожидая, что вот-вот раздастся звонок в дверь -  придут арестовывать недовольного Влада.  А заодно вместе  с ним, может, сгребут и его родителей и меня.
«Угомонись! – я подавляла свой страх. - Те кошмары остались в прошлом. Наслушалась стариков о тридцать седьмом».
«Но «врачей-наймитов» забирают по ночам точно так же, как брали тогда «вредителей», - возразил  второй мой голос.
«Успокойся, к нам нельзя прицепиться. Мы молчим, рот на замке».
«А вдруг кто-то из «троицы» дрогнул?»
«Нет, нет и нет, не смей сомневаться. Они порядочные. Они друзья!»
Кстати, Тёмочка, мы, не сговариваясь с «троицей», ни разу ни словом не обмолвились о «деле врачей»  и вообще прекратили всякие разговоры о политике. Нам не хотелось, чтобы между нами засквозила хотя бы слабая тень недоверия и подозрения.
«Ладно,  будем думать, «троица» не предаст. Но лазутчики... Николаев явно заслан к нам,  - страх никак не отпускал меня. - Гебисты знают, что Влад сильно обижен. Чуют, что он  способен болтать против власти. Вот и подсунули к нам Николаева-провокатора».
«Да лазутчик ли он? Может, мы зря катим бочку на него. Что, если Николаев, на самом деле, порядочный человек, серьёзный исследователь, старательно работает над диссертацией. Бен так мечтает однажды взять в руки его монографию о своём творчестве. А мы... Стыдно!» - уговорила я себя и,  наконец, заснула.
Однако ночные страхи иногда возвращались ко мне.



               
                СДОХ ПРОКЛЯТЫЙ


Четвёртого марта того же пятьдесят третьего года Старик вдруг разбудил  нас с Владиком спозаранку (я заспалась в то утро после бессонницы).
Бен потрясал над нами газету «Правда».
- Вставайте! Скорей! Тут такое написано! А вы дрыхнете.
         Зачитал:
- «Правительственное сообщение: «...тяжело  заболел руководитель партии и правительства страны, товарищ Иосиф Виссарионович», - и пошёл с газетой к себе в кабинет. 
- Вот это да! – воскликнули мы с Владом в унисон и, набросив на себя халаты, кинулись вслед за Стариком.
В кабинете уже сидела заспанная Зоя Ефимовна.
Старик прочёл нам вслух весь текст сообщения.
         Мы возрадовались:
- Неужели это - надежда?
- И впереди - свобода?
- Когда? Как скоро?
Мы сгрудились над газетой, разложив её на журнальном столике. Нетерпеливо вчитывались в каждое слово сообщения, выискивали между строк что-нибудь ещё не досказанное.
И тут раздался звонок в дверь. Мы переглянулись с недоумением.
- Кого чорт несёт в такую рань? – проворчал Старик и отправился сам открывать дверь.
Принесло Николаева, который жил невдалеке.
- Простите, что врываюсь к вам слишком рано. - бормотал взволнованно, следуя за Беном в его кабинет. – Взглянул на ваши окна – свет включен. Не спите. Вы уже знаете, - кивнул на газету, разложенную на столе. – Да, такое несчастье постигло партию и наш народ, - промолвил горестно.
- Ну, зачем столь трагично: «несчастье»? Так говорят про смерть. А товарищ Сталин, слава богу, жив, и я уверен, что он поправится, - бодро возразил ему Бен, пряча свою фальшивость.
-  Слово: «несчастье»... есть в правительственном сообщении, - скорбный Николаев ткнул в строчку пальцем. 
         Я мысленно порадовалась:
«Видать, сильно поплохел  Хозяин, если у его холуев до времени сорвалось такое словцо».
         А Бен сказал:
- Слово: «несчастье» выражает в данном случае всего лишь тревогу. Пишут, тяжелая, - подчеркнул, - болезнь сразила Иосифа Виссарионовича. Кровоизлияние в мозг, паралич правой руки и ноги, потеря речи, нарушения деятельности сердца и дыхания.
Пусть думает Николаев, будто мы внимательно вчитывались в текст сообщения потому, что  крайне обеспокоены нездоровьем вождя.
- Это инсульт,  - обобщила Зоя Ефимовна, - хотя и не  назван. И видно, опасный, коли говорится о несчастье, - скроила она скорбную мину.
- Однако медицина умеет справляться с инсультом, - поддержала я «оптимизм» Старика. - Победит его и в данном нелегком случае. Мы уверены, победит, потому что лечение товарища Сталина обеспечено лучшими медицинскими силами, - поискала в сообщении их фамилии. – Вот. Профессора: Коновалов, Мясников, Тареев, Филимонов, Глазунов, Ткачёв, доцент Иванов-Незнамов.   
- Фамилии всё русские, - отметил Николаев, взглянув в глаза каждому из нас.
Видно, надеялся, что у кого-то прорвётся злорадство: мол, устранили евреев, а русские-то прозевали инсульт. Однако  мы все трое сохраняли маску тревоги и надежды.
- Не важно,  какие фамилии, - притворно-грустно обронил Влад. 
- Профессорам удастся поскорее вызволить товарища Сталина  из беды, -  я продолжила нашу игру.
Старику стало невмоготу прикидываться дальше, он сказал:
- Извините, Юрий, я что-то неважно чувствую себя. Мне надо прилечь. До завтра! - протянул ему руку, прощаясь.
- Конечно, конечно. Вы расстроены, я понимаю. Нам всем худо. До свидания, - Николаев кивнул всем нам.
Я проводила его до выхода и вернулась в кабинет. Чок и не думал снова укладываться в постель. Развалясь в своём кресле, мечтательно глядел перед собой.
Зоя Ефимовна бормотала:
- Скорей бы, скорей... - не договаривала, боясь спугнуть судьбу.
         А я всё же высказалась зловредно:
- Поделом ему! Это бог, если он есть, кулаком пригрозил деспоту за арест евреев-врачей.
Все улыбнулись.
- Последнее слово, приговор, твой бог пока не вынес. Хоть бы,  хоть бы... да поскорей... - продолжала заклинать Зоя Ефимовна.
Влад принялся заново изучать текст сообщения: не пропустил ли в нём что-нибудь любопытное. И нашёл-таки.
- Видали?! - удивился. -  Удар-то  у Сталина, оказывается, случился не вчера, не третьего марта, а в ночь с первого на второе. Выходит, соратнички двое суток  помалкивали - скрывали это от масс.
- Слуги народа, по привычке, забыли о своём народе: сразу же не сообщили ему такую  важную новость, -   вставила я.
- Ещё бы! Им было не до народа, - сказал Влад. -  Каждый из них бросился проталкиваться к кормилу. Видно, в самом деле, деспот помрёт со дня на день.
На следующее утро, пятого марта, мы узнали из газет, что,  к нашему сожалению, паралитик всё ещё жив. Но на поправку, слава богу, не пошёл, оставался «в сопорозном» (глубоко-бессознательном) состоянии,  несмотря на усилия  профессоров  (русских, проверенных, не «вредителей», не «шпионов»).
На следующее утро, шестого марта, мы со Стариком, одновременно проснувшись, чуть не на перегонки бросились к почтовому ящику. Достали «Правду».
Вся первая полоса была окантована чёрной каймой.
Ура! Свершилось! Сдох сатрап!
В правом углу страницы сообщалось крупным шрифтом:
«5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался  Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь ЦК КПСС Иосиф Виссарионович Сталин.
Бессмертное имя СТАЛИНА всегда будет жить в сердцах советского народа и всего прогрессивного человечества».
«Да, уж в историю он точно войдёт, - подумала я. -  Но как  преступник: тридцать лет вершил кровавую расправу над своим народом».
Четверть первой полосы «Правды» занимал его портрет. В военной форме. На груди единственная награда - Звезда Героя Советского Союза. Левая рука, сухая, заложена за борт мундира. Взгляд устремлён не на читателя,  не на народ – выше,  куда-то в дальнюю даль.
«Ишь, в бесконечность наладился, в бессмертие, - ухмыльнулась я. -  Чорта с два! Гореть тебе, аспид, в геенне огненной!» - пообещала ему.
И только тут вспомнила, что Владик пока не знает желанную новость - кинулась будить его.
- Отдал концы! - воскликнула, размахивая траурной газетой.
Влад вскочил.
- Наконец-то! - выхватил у меня газету.
Пробежал глазами сообщение.
- Поздравляю! – расцеловал меня.
Мы прыгали, как сумасшедшие, кричали во всё горло. Не боялись ушей соседей: ты помнишь, Тёма, стены и перекрытия в нашем доме были претолстенные.
Вспомнили, что надо обрадовать Зою Ефимовну. Старик уже был в спальне и успел разбудить её. Мы, обезумев от счастья, хохотали, обнимались, хлопали друг друга по спине, что-то восторженно выкрикивали. Радость напористо хлестала из нас. Казалось, мощная её энергия способна даже свалить крепкие стены, вырваться на улицу.
- Хватит! Довольно! - первым опомнился Чок. - Развеселились... Мы же не знаем, что ждёт нас впереди.  Кто сумеет влезть на трон, отпихнув остальных?  Может, такой же тиран.
Влад разложил  на  тумбочке первую, траурную полосу «Правды», принялся читать про себя текст  Обращения ЦК КПСС, Совета Министров СССР, Президиума Верховного Света СССР.
- Ага, вот оно, нашёл, - сказал нам. - Цитирую: «Партия видит одну из своих важнейших задач в том, чтобы воспитывать коммунистов и всех трудящихся в духе высокой политической бдительности, в духе непримиримости и твёрдости в борьбе с внутренними и внешними врагами». Да, рано мы обрадовались. «Враги», стукачество и аресты не отменяются. Чорт! - он в сердцах швырнул газету на пол. - Чорт! Чорт!
- Не спеши делать выводы, - остановила я его, подняв газету. - Может, это просто инерция, фраза?
- Да, - в один голос поддержали меня старики.
Им тоже хотелось верить в перемены к лучшему.
- Кого там наметили в преемники? Написано ли? - спросил Старик.
Я бегло прочитывала другие публикации первой полосы.
-  Нет, впрямую не сказано, - ответила.
- Значит, у них драка за штурвал ещё не кончилась, - заключил Старик. - Тогда, конечно -  фраза, инерция.
- Так, есть кое-какой намёк, кто из них сейчас одерживает верх, - нашла я любопытную строчку. - Комиссию по организации похорон возглавляет Хрущёв.
- Он, наверное, и будет командовать нами, - предположил и Старик.
- Это хорошо или плохо? - спросила Зоя Ефимовна.
- Вряд ли хорошо, - ответил Влад. - Он там же крутился,  около Сталина.
- Но заметь, был во втором круге приближенных. Продирается в первый. Ему надо раздувать свой авторитет. Станет отменять что-нибудь из самого скверного. Может, остановит антисемитизм? - предположил Старик.
- Если вскоре Хрущёва не оттеснит кто-то другой, - добавила я.
(Кстати, Артём, ты, наверное, удивился, что у меня  такая хорошая память: удержала даже цитаты. Просто я развернула сейчас перед собой первую полосу «Правды» за шестое марта 1953 года. Я сохранила этот номер, как исторический документ).
Мы размечтались о переменах к лучшему. Больше не говорили о смерти Сталиа. Сгинул и чорт с ним! Нас занимало будущее.

                ПРОВОДЫ


В тот же, «траурный», день перед обедом к нам наведался Шильдкрет, одетый в чёрное. Дверь ему открыла зарёванная Зоя Ефимовна. Она не прикидывалась - в самом деле, оплакивала. Но, конечно, не Сталина. А, представь себе, Тёма, нашего кота, который сегодня погиб, что стало известно несколько минут назад.
Рыжик был уже очень старый, плешивый, вялый, всё спал на диванах и креслах, оставляя после себя клочья шерсти - лишнюю работу для меня. Но в начале марта в нём вдруг взыграла кровь. По ночам он стал рваться к кошке, которую кто-то на нашем третьем этаже стал выпускать  на прогулку по карнизу. Рыжик, завидев её, противно скрёбся по стеклу, истошно-хотюче орал - не давал нам спать. И однажды Владик не выдержал: выпустил его на «свиданку». через форточку, которая занимала верхнюю четверь окна. Это случилось как раз в ночь с пятого на шестое марта. Утром, поглощённые вестью о смерти Сталина, мы забыли о Рыжике. Хватились, что кот не вернулся,  только к полудню. Владик отправился искать его по всем квартирам нашего этажа. Выяснилось, что на рассвете кот, заблудившись, стал истошно проситься в чужую открытую форточку, приняв за свою. Жильцы  вытащили его с карниза и выпроводили через дверь на улицу. Там он никогда не бывал. Наверное, метался, как очумелый, кричал. Какие-то мальчишки, как принято, гонялись за ним с камнями, забили беспомощного на смерть. Влад узнал от дворника, что тот подобрал во дворе окровавленный труп рыжего кота и выбросил его в мусорный контейнер.
Узнав об этом, Зоя Ефимовна разревелась навзрыд. Мы, тоже огорчёные, успокаивали её. Тут (очень кстати!) позвонил в нашу дверь Шильдкрет - увидел безутешное горе. 
- Да, такая утрата! – он тяжко вздохнул. - Отец родной оставил нас. Отец. Как будем жить без него? – и, потоптавшись у порога, удалился к себе.
Может, в самом деле, переживал. А, может, как мы, притворялся. На всякий случай. Ведь неизвестно, что будет впереди.
Судя по газетам, пока не было понятно, что ждёт страну. Изо дня в день все полосы были забиты исключительно соболезнованиями партии, правительству и народу в связи с кончиной «гения человечества» - от руководителей зарубежных стран, от компартий, от трудовых коллективов нашей страны. Публиковались статьи о «великом» Сталине, его роли в истории Земли. Нас настораживало и огорчало, что авторы нескольких официальных статей настойчиво требовали: необходимо развивать в народе бдительность. «Стучите!» Значит, репрессии продолжатся, увы.
Мы отмечали, что на газетных полосах тех дней, почти целиком отданных Сталину, бросались в глаза, крупно набранные, как заголовки, часто повторявшиеся одни и те же слова: «Народ и партия едины», «Сплотимся вокруг ЦК КПСС». Не было ни слышно, ни видно, чтобы кто-нибудь делал попытки отколоться от партии, от её ЦК или хотя бы критиковать руководство страны. Наверное, в среде самого близкого окружения усопшего велась-таки битва за власть, за два освободившихся главных поста: секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР. Они там, наверху дрались, отпихивали соперников подальше от заветных, бесценных местечек. Каждый мечтал единовластно править страной. «Сплотимся» - так они заклинали друг друга. Взывать к народу об этом не было надобности. Люди  внизу, массы были придавлены глубокой скорбью. Им было не до мыслей о своём будущем. Они вообще не привыкли думать. За них думал Сталин. Будет думать и его преемник, не важно, какой.
Настало девятое марта, день, на который назначены были похороны Сталина. Повсюду на предприятиях, в учреждениях были организованы траурные митинги. Нашему факультету определили скорбеть в зале студенческого театра на углу Моховой и Герцена (бывшей церкви университета).
В зале я забралась на балкон в уголок последнего ряда - подальше от своих сокурсников.
С трибуны полились горегорькие речи, вперемешку с панегириками великому вождю.
«Дело его не умрёт, мы продолжим!» - клялись академики, профессора, кандидаты, лаборанты, студенты.
«Язык твой отсохни!» - про себя я провожала каждого оратора с трибуны.
         Следующего крыла:
«Продолжать! Заткнись, душегуб! Хочешь, чтобы и дальше швыряли в тюрьмы невинных людей, душили народ?!»
Когда кончился траурный митинг, и все скопом двинулись к Дому Союзов прощаться с бесценным трупом, я бочком-бочком увильнула в другую сторону и умчалась домой, к  семейному обеду.
Мы праздновали в застолье, подымали бокалы с шампанским за свободу от душегуба, за надежды на лучшее будущее. И не ведали, что творилось в Москве.
Позже постепенно узнали, по рассказам очевидцев и по слухам, что столица в тот день впала во всеобщую  скорбь. Большинство людей (не все, конечно) были слепы, одураченные долгой работой пропаганды. Они верили в величие вождя, его могущество. И теперь искренне убивались, словно потеряли полубога, свою опору, защиту в жизни, того, кто всегда думает за них и о них, кто знает, куда им идти, что делать. Прямо с траурных митингов люди шли целыми коллективами  в Колонному залу Дома Союзов, где установлен был гроб с телом Сталина, чтобы проститься с ним. Вся Москва разом вывалила на улицы, битком забила их, превратилась в гигантскую, никем не управляемую толпу. На подступах к Дому Союзов, на Неглинке началась немыслимая давка. Люди, стиснутые со всех сторон, отчаянно пытались пробраться вперёд. Задние давили на передних, валили кого-то с ног, шли прямо по телам упавших. А кто-то карабкался по плечам и головам соседей, чтобы не быть затоптанным. Кругом раздавались вопли о спасении, истошные стоны, глухие сипы удушья. Сколько людей погибло в той многомиллионной давке, не раскрыто по сей день. Вождь, покинув свой народ, уже мёртвец, волок за собой в могилу тех, кто слепо верил в него, как идола. 
Ты, Тема, наверное, спросишь, а что наша «троица» и Николаев? Как они восприняли смерть Сталина?
«Троица» поддалась общему угару.
А Николаев вдруг исчез. Мы с Владиком радовались, а Старик волновался: что с парнем? Он так надеялся, что тот напишет  кандидатскую о нём.
Через неделю, чтобы успокоить Бена, от его имени, я позвонила заведующей аспирантурой ГИТИСа. Спросила, не случилось ли чего-нибудь с аспирантом Юрием Николаевым: он перестал ходить к Бену-Берковскому, прервал свою работу над материалами для  кандидатской по его творчеству.
- Может быть, заболел? - спросила я. - Не нужна ли Юрию какая-нибудь помощь?
           Заведующая была поражена:
- Николаев?! Нет у нас такого аспиранта, и, извините, вообще не планируется кандидатская по творчеству Бена-Берковского.
Вот и подтвердились наши с Владом догадки. Мы возблагодарили судьбу, что она вовремя прибрала  тирана - избавила нас от гебистской слежки и, может, от тюрьмы.
Но главное, конечно, мы ожидали, что со смертью Сталина кончится антисемитизм, этот кошмар. Все евреи вздохнут с облегченьем.
Вскоре наша надежда окрепла: появились добрые знаки желанных перемен. Врачей-«вредителей» освободили из тюрьмы 4 апреля. У Тимашук отобрали орден. Нашли виновных в развязывании «дела врачей». Ими объявили «авантюристов типа Рюмина», заместителя министра МВД, (его позже расстреляли). О Сталине и иже с ним, правда,  не помянули ни единым чёрным  словом.
Влад возобновил поиски работы. Начал ходить по второму кругу в те же институты. Там на воротах всё ещё висели те же объявления: требуется физхимик. Даже в иных по-прежнему конкретно указывалось: «термодинамик». Но, к нашему удивлению и глубокому огорчению, Влад точно так же получал отказ за отказом. Он называл их «отлупами»: словно его снова лупцевали и сдирали с него кожу. Ничего не изменилось. Стало ясно, что страна и без Сталина продолжала двигаться тем же курсом, будто перед смертью он поставил её на автопилота. Некому было штурвал повернуть ни влево, ни вправо, прибавить обороты иль сбавить их, притормозить или застопорить. Некому, потому что вблизи кормила всё ещё продолжалась драка между теми, кто хотел бы вцепиться в него.
Влад, услышав в очередном институте очередной отказ, мрачнел, наливался злобой. Носил её в себе до нового «отлупа». Исходил жёлчью. Всё кругом он видел теперь только в чёрном свете, был постоянно раздражён, бранился, взрывался по любому пустяку и без малейшего повода. Мог под горячую руку наброситься на мать или отца. Иногда перепадало и мне. Я не сердилась, прощала, старалась успокоить его или оставить в уединении. При посторонних, как прежде, была на чеку, боясь, как бы он не сорвался с тормозов.
Постепенно Владик преобразился до неузнаваемости. Не осталось и следа от его беспечности, легкости, свойственных юности, усиленных значимостью семьи. Он уже не мог рассчитывать на заслуги отца, пробивные способности матери, на «кривую», которая, как раньше считал, «непременно вывезет». Утратил твёрдую уверенность в себе, которая была раньше, благодаря успехам в спорте и в научных поисках, когда работал над дипломом.
Временами я с ужасом думала, что он проскочил стадию средего возраста. Из молодого человека  сразу стал превращаться в старика, да такого, кто тяжко обременён былыми бедами, ворчлив, всегда и всем недоволен.
Я горевала, но скрывала это, чтобы своей жалостью, не усугублять его  страданий. Старалась, как могла, смягчать его боль. К тому же в отличие от него, продолжала надеяться, что рано или поздно всё, наконец, изменится к лучшему. К власти прорвётся разумный человек, навсегда свернёт страну с преступного курса. Надежда не обманет меня: справедливость однажды явится к Владику.
Так мечталось мне, опять временной оптимистке.
 


                РАСПРЕДЕЛЕНИЕ


В волнениях за Владика как-то незаметно, буднично прошла защита моего  диплома на тему: «Политика партии в 20-30-х годах в области советской драматургии» (Творчество Бен-Берковского заняло там определённое место). Получила пятерку. И можно сказать, неожиданно для меня настал день «распределения» на нашем курсе.
К слову, Тёма, мы, триста пятьдесят выпускников, делились на две половины.
Первая - избранные, около ста человек. Это были детки больших  начальников в аппарате ЦК КПСС, Верховного Совета СССР, а также дети министров, академиков и профессоров. Им, конечно, были обеспечены престижные должности: в исторических институтах АН СССР, на кафедрах нашего факультета, на кафедрах марксизма-ленинизма в разных ВУЗах, в редакциях центральных партийных газет и исторических журналов. В провинциях руководящие папы сами позаботятся о своих чадах.
Другой половине выпускников нашего курса была заготовлена работа второго сорта и причем, на периферии страны. Они должны были стать учителями истории в железнодорожных школах: политуправление  МПС сделало такую завышенную заявку в том году. Уж не моему ли папе, заместителю начальника политуправления, пришла в голову идея так сильно поднять уровень исторического преподавания в подведомственных ему  школах?
Что касается меня, сынуля, рассчитывать на  участие отца в моей судьбе я не могла: по-прежнему оставалась в разрыве с ним.
В комиссии по распределению ее председатель, проректор МГУ, торжественно сообщил мне:
- Направляем вас на работу в Актюбинск. Это очень крупный железнодорожный узел. Будете преподавать историю в железнодорожной школе.
- Извините, не буду, - спокойно ответила я.
- Как так, не будете? - возмутился парторг факультета.
- Нас готовили для другого, - прибегла я к опыту Влада, - не для учительской работы. В дипломе будет записано: «квалификация научного работника в области исторических наук, преподавателя ВУЗа и звание учителя средней школы».
- Так ведь «звание». Вас, выпускника МГУ, примут там с большим почётом, - пообещал проректор.
- Они уважат мой высокий диплом, но я-то провалюсь, - возразила. – Какой из меня учитель? Наша педагогическая практика была единственные два урока в школе.
- Такова программа, - припечатал декан факультета и тут же поспешил  ободрить меня: - Практики наберётесь там предостаточно. В порядке работы, - добавил.
- И всё-таки поехать в Актюбинск  не могу, - не сдавалась я.
- И это ещё почему? - с раздражением спросил проректор.
- Потому, что я замужем. Моя семья живёт в Москве.
- Кто ваш муж? - поинтересовался декан факультета.
- Физхимик, выпускник химфака МГУ. У него свободное распределение. Он ищет работу.
- Мы поможем ему в этом, - тоном благодетеля пообещал проректор. - Распределим и его в Актюбинск
- Прекрасно! – воскликнул. -  Это - не только узловая железнодорожная станция, но и крупный промышленный центр. Там есть  предприятия нефтепереработки, металлообработки, пищевой промышленности. Для работы физхимика - простор, - обрисовал радужную картину для моего мужа.
- Но он не может оставить Москву. У него престарелые родители, он их единственный сын, - высказала я новый довод для отказа.
- Родители поедут в Актюбинск вместе с вами, - парторг сгоряча продлил линию переселения.
- Нет, не поедут, - хмыкнула я. - Его отец - старый большевик, участник Октябрьской революции, писатель, основоположник советской драматургии. Нелепо даже представить, чтобы такой заслуженный человек покинул столицу, перебрался куда-то в провинцию... потому что невестка едет туда.
Комиссия смолкла.
- Так что я никуда не поеду, - подытожила.
- Ты отказываешься?! - сорвался до сих пор молчавший член комиссии - комсорг нашего курса. - На тебя советское государство потратило такие средства! - тупо выдвинул главный в ту пору аргумент, невзирая на все мои доводы.
- По-твоему, я обязана уехать туда одна? Но... советское государство не позволяет разрушать советскую семью, - долбанула я его этим же «государством».
- Нам надо посовещаться. Подождите за дверью, - сердито выставил меня  председатель комиссии.
Я вышла. Комсорг выскочил вслед за мной. Отвёл меня в сторонку и учинил мне разнос:
- Как ты посмела отказываться? Да в таком тоне! Возмутительно! Комсомолка! Тебя страна выучила! А ты, неблагодарная, отказываешься отработать потраченные на тебя средства там, где нужно государству! Три года отработать! Всего три года! Ты обязана!
- Я не крепостная. Государство - не мой барин, - отпарировала я на его же пропагандистском языке. - Не обязана нести барщину там, куда меня самодурно сунут. Я безусловно буду работать. Выплачу долг государству, - хмыкнула, – хотя образование у нас, как и здравоохраниение, бесплатное, по закону. Работать буду и после трёх лет  - всю жизнь. Но в Москве. Кстати, тебя ведь, кажется, уже распределили?
- Да, - тихо ответил.
- И на какую же станцию?
- Ни на какую, - стушевался.
- Значит, ты оставлен в столице? Но почему? На тебя страна потратила столько же средств, сколько на меня. К тому же ты не москвич, не женат. Вот и ехал бы вместо меня в Актюбинск.
Он молчал, опустив глаза.
- А я, может, заняла бы твое место. Оно где? 
- На кафедре.
- Удачно. Мы с тобой делали диплом на одной кафедре. Тебе известно, что  я получила тоже пятёрку.
- Но комиссия учла мою...
- Да, да, понимаю, учла твою комсомольскую деятельность. Ты заранее отработал место на факультете. Ещё бы! Все пять лет трубил комсоргом курса. Столько времени, сил потратил сверх учёбы! Зато стал своим человеком в деканате, в парткоме, прижился, угрелся.
Он стоял передо мной растерянным.
- Извини, мне пора, - сказал и ушёл обратно.
          А я забарахталась в догадках:
«Так, члены комиссии, как положено,  предварительно заглянули в мою анкету, узнали и о моей теперешней семье, и о моём отце. Может, позвонили ему. И он сказал им: «Распределяйте ее на общих основаниях». Вот они и потешились - разыграли скетч.»
Через несколько минут меня позвали в комиссию. Я услышала:
- Направляем вас в распоряжение отдела учебных заведений  политуправления МПС СССР. Там решат, как с вами быть. Возможно, дадут свободное распределение, по семейным обстоятельствам. Или, может, найдут место в Москве.
Я заранее позондировала обстановку на случай, если получу «свободное распределение». Сунулась было в один - другой академический институт. По нескольким учебным прошлась. Поняла, что у них вообще не было принято даже разговаривать с человеком «с улицы». Идеология прочно ограждалась компартией и КГБ от случайных людей. Я походила и по нескольким школам – там была та же ситуация. Я убедилась в том, что мне не отвертеться: моя судьба была в руках отца. В распоряжении учреждения, руководимого им.


               


                ШРМ


Я не спешила туда. Явилась только 15 августа, когда кончились мои последние студенческие каникулы. Была уверена, что в это время отца не будет на службе: в августе он всегда брал отпуск. Мне не хотелось встречаться с ним, не хотелось услышать от него:
«Ну, что я говорил? Испортила себе биографию! Муж безработный. Тебя, жену еврея, собирались направить в Казахстан, словно выслать, как неблагонадёжную. Я  тебя предупреждал: «Натерпишься!»
Моя гордость, возмущение несправедливостью не позволяли мне  кланяться в ноги отцу, просить прощения за ослушание, и уж, тем более, я, по-прежнем, не собиралась бросать  Владика.
В отделе учебных заведений меня принял зам начальника. Пробежал глазами по моему личному делу, сделал вид, что не заметил моего родства с его  начальником,  и объявил:
- Направляем вас в управление Октябрьской железной дороги. Они как раз запросили учителя истории для одной из своих школ.
- В Ленинград уехать? Не могу. Я замужем. С семьёй живу в Москве.
          Про себя ухмыльнулась:
«Спасибо, папочка, не к чертям в зубы отсылаешь, довольно близко к Москве. Сжалился, позволяешь хотя бы изредка наезжать к мужу. А сам втайне  надеешься, что за три года всё же распадётся наша семья. Не дождёшься!»
- Мы учли ваше семейное положение, - великодушно заявил чиновник. - Школа, которую я имею в виду, находится на станции Москва Октябрьской железной дороги. Это школа рабочей молодежи.
«Спасибо, папочка, в Москве оставил! Зато сунул не просто в школу, а в учебное заведение низшего сорта, хуже некуда. Всё же наказал», - подумала я, но его подчинённому недовольства не выказала.
- Согласна, - сухо сказала и подписалась под приказом о моём назначении учителем истории ШРМ.
А между тем, Тёмочка, во власти моего отца было направить меня на работу в железнодорожный институт, в МИИТ, на кафедру марксизма-ленинизма, или в газету «Гудок», либо в редакцию «Спутника агитатора». Однако, заглушив в себе всякие обиды и амбиции, я пришла к выводу: «Слава богу, что этого не случилось». Я избавилась от необходимости зарабатывать ложью и демагогией, которыми пропитана была вся наша идеология. Надеялась, что в школе, преподавая историю древних времён, средневековья, я буду честна перед истиной. Правда, если придётся преподавать ещё и историю советского времени, к сожалению, придётся повторять казённые оценки. Но как-нибудь научусь увиливать отэтого.
Как началась моя трудовая биография, сынуля? Странно, но совершенно не помню своего первого урока. Остался в памяти лишь день, когда я впервые переступила порог учительской за две недели до первого сентября.
К слову, у ШРМ не было собственного здания, она работала по вечерам в помещении школы №1 той же Октябрьской ж. д., где учились дети  железнодорожников. В обиходе две школы различались, как  «дневная, детская» и «вечерняя, взрослая».
Войдя в вестибюль здания, я спросила у первого встречного, с виду учителя, где найти директора вечерней школы.
- Вон там, - махнул он налево.
Там перед дверью толпились взрослые люди.
Я, с просьбами-извинениями, протиснулась сквозь них в учительскую, где тоже было полно народу. Они получали подержанные учебники. «Достать» новые в магазинах было очень трудно.
«Привет!» - я мысленно поздоровалась со своими будущими учениками.
Они  были почти все старше меня. В их глазах гнездились усталость и озабоченность.
«Нелепо, что я в свои двадцать один года начну учить их», -  подумала, пробираясь между ними к двери смежного кабинета с табличкой: «Директор».
Я не успела добраться к той двери, когда она открылась. В проёме появилась пожилая женщина, по облику, «перестарок-комсомолка тридцатых годов».
- Прошу всех выйти из учительской! – её начальственный голос возвысился над общим гомоном. - Сейчас здесь будет педсовет.
Ученики, недовольные, не спеша, разворачивались к выходу.
Библиотекарша поторапливала их:
- Извините.  Выходите. Поскорей. Придёте завтра. С семи вечера опять буду выдавать учебники.
Заодно она и меня тронула за плечо:
- Девушка, выйдите. К вам это тоже относится.
- Нет... я учительница... новая,  - залепетала я, словно оправдываясь.
- Ах, извините, - удивлённо и приветливо взглянула она на меня. - Вы так юно выглядите!
Я, пожав плечами, протянула ей руку:
- Историк, Дина Демьяновна Берковская, - впервые в жизни представилась по имени  с отчеством.   
Она ответила крепким рукопожатием, улыбнулась:
- Очень приятно. Марфа Павловна Лампьева, учитель черчения, по совместительству библиотекарь и секретарь школы.
«Три должности, наверное, немало зарабатывает, а ходит в старенькой кофтюльке с обтрепанными рукавами», - удивилась я.
Меж тем, комната освободилась от учеников, превратилась в убогую учительскую: у одной стены два  стареньких письменных стола,  на них громоздились высокие  стопки учебников. На противоположной стене висели прошлогоднее расписание уроков и полка с классными журналами. Учителя принесли дополнительные стулья из кабинета директора, расселись. Директорша встала перед нами. И открыла заседание педсовета.
Я украдкой оглядывала учителей.  Это были всё женщины  - утомлённые, бедновато одетые, пожилые, за исключением двоих, которым было под тридцать: Марфы Павловны и ещё одной, которая выглядела контрастно на общем фоне: модница, этакая аппетитная  пышечка.
Директорша начала опрос учителей:
- Отчитайтесь, сколько новых учеников удалось вам набрать в школу, и в какие классы.
Учителя докладывали друг за другом. Марфа Павловна вела протокол. Мимо моих ушей проскакивали непонятные аббревиатуры подразделений железной дороги: ШЧ, ВЧ, ВП... и цифры работников, вовлечённых оттуда в школу.
«Почему учителя занимаются этой «вербовкой»? - недоумевала я. - Зачем навязывают свою волю взрослому человеку: иди, учись!? Опять это насилие вышестоящих над нижестоящими! - возмутилась. - Ну и заведеньице: подневольные, зэки! А я что же буду надсмотрщиком? Спасибо, папочка! Организовал мне местечко! Тут, видно, придётся подчиняться любой глупости начальства. Мои взгляды и интересы ничего не будут значить. Надеешься, что теперь я сумею понять, почему ты, отнесся к моему браку так возмутительно. Думаешь, мне тоже придётся стать послушной начальству, поступаться иногда какими-то своими идейными и нравственными принципами. Не дождёшься. Свои убеждения я буду сберегать. Увидишь».
Насчёт ШРМ, сынуля, я ошибалась: силком туда не загоняли. оняла это вскоре, начав работать. Большинство рабочих, 30-летние и старше, сами шли учиться, сознавая, что вскоре без среднего образования могут оказаться безработными. Лишь немногим приходилось разъяснять, что им необходим аттестат зрелости. (В ту пору еще нельзя было купить его в переходе метро, как это делается внаглую, открыто в нынешние «рыночные» времена).
Напоминаю, Тёма, был пятьдесят третий год. Не так давно, всего восемь лет назад кончилась война, которая вынудила миллионы людей школьного возраста бросить  учёбу. Старшеклассники ушли на фронт, подростки в тылу встали к станку или взялись за плуг, кто-то не имел возможности учиться, оказавшись в оккупации или в особо тяжких условиях эвакуации. И после окончания войны им приходилось зарабатывать, кормить себя и семью, участвуя в восстановлении разрушенного народного хозяйства. Не сразу, медленно, понемногу, но всё-таки техника  у нас начала совершенствоваться. Например, железнодорожный транспорт, стал постепенно переходить на электрическую и тепловую тягу. Представляешь, Тёмочка, в основном всё ещё пыхтели паровозы-«динозавры». Но время их подходило к концу. Я скоро поняла, сколь важна была роль школ рабочей молодёжи, созданных по всей стране - для её экономики и для  многих молодых тружеников.
Между прочим, Артём, наша ШРМ работала еще и в другом помещении: прямо в депо. Там под классы были освобождены служебные комнаты на втором этаже. В депо мы давали уроки в две смены. По утрам приходило немного учеников.
Как-то в начале сентября, я вошла в девять утра в такой класс, а там было пусто.  Огорчилась:
«Никого... могла бы поспать ещё часок...»
Собралась уходить в учительскую. Но тут из-за последнего ряда столов вдруг поднимается со скамейки полусонный ученик - всегда улыбчивый детина,  паровозный кочегар Федя Карпов. Наверное, его ночная смена кончилась совсем недавно. Восемь часов он забрасывал лопатой тяжеленный уголь в огненное жерло топки. Но не пошёл домой отсыпаться - явился в школу.
У меня дыхание перехватило от сочувствия и восхищения. Весь урок я выкладывалась перед ним, одним, как будто перед целым классом в двадцать человек.
Я глубоко уважала своих учеников. Считала их подвижниками, героями. Не уверена, что сама я могла бы после восьмичасовой смены сидеть в классе часов пять, слушать, думать, запоминать, а в выходные дни, выполняя семейные обязанности, выискивать время и силы, чтобы готовить домашние задания по всем предметам - за счёт отдыха, в ущерб здоровью.
Мне было даже как-то совестно, что моя судьба сложилась несравненно легче, чем у моих учеников. Мне не приходилось зарабатывать себе на жизнь. Я знала только учебу, вовремя переходила из класса в класс, с курса на курс. Своевременно получила образование, даже высшее, не зная никаких трудностей.





                САМА  УЧУСЬ



К каждому своему уроку я готовилась очень серьёзно.
 Помимо учебника просматривала свои студенческие конспекты по данной теме. За дополнительной литературой ходила в научную педагогическую библиотеку, что размещалась недалеко от нашего дома. В результате составляла подробный план урока. В классе старалась преподносить материал так, чтобы мои ученики, выпотрошенные на работе, не заснули под мой голос: поражала их чем-то неожиданным в далёком или недавнем прошлом, по возможности сравнивала с сегодняшним днём, задавала им по ходу вопросы. Часто вызывала к доске отвечать домашнее задание не кого попало, а того, кто по данной теме может поделиться с  классом своим жизненным опытом. 
Например, на уроках об Отечественной войне мы слушали бывших фронтовиков, рядовых и офицеров. Они зримо и без прикрас раскрывали перед нами суть конкретных военных операций, в которых участвовали, а заодно вспоминали и трагические, горькие эпизоды войны, когда, скажем, выполняя идиотский приказ, брали ничего не значившую, полупустую деревушку ценой сотен жизней наших солдат. Учти, Тёма, что в те годы такую правду о войне невозможно было встретить ни в газетах, ни в книгах, ни на экране. Там звучали исключительно героизм, патриотизм, терпимость и жертвенность.
Сама я, учительница, часто узнавала от учеников что-то новое для себя. В сущности, я знала жизнь только той среды, в которой вращалась: сначала номенклатурной,  потом писательской. С людьми других слоёв общества соприкасалась лишь изредка и не надолго. Моё представление об их труде и быте, было поверхностным. А средства  массовой информации, литература, искусство, находясь под жесточайшей цензурой, тщательно лакировали советскую действительность. Мои ученики стирали этот лак на уроках-беседах. Не подозревая того, меняли, расширяли моё представление о том, как живут и мыслят рабочие и те крестьяне, которым чудом удалось вырваться в город. Они обогащали меня новыми знаниями. Я тоже училась. У своих учеников.  В том числе и открытости, честности.
Преподнося исторический материал взрослым людям, я не морочила им головы пропагандистской чушью. Мне было бы стыдно делать это. Говорила правду. Приводила конкретные факты. Избегала крамольных выводов, чтобы не загреметь в тюрьму. Например, умудрялась даже не замалчивать, как велено было программой, о сотрудничестве Советского Союза с Германией перед началом Отечественной войны. Зачитывала выдержки из тогдашних номеров «Правды»: о встречах в верхах, о заключении советско-германского пакта о ненападении  в августе 1939 года. Пригодились мои студенческие записи, сделанные в закрытом газетном зале Ленинской библиотеки. «Народы, спаянные кровью», - цитировала «Правду». И видела, как глаза учеников лезли на лоб: «Дружили  с Гитлером, с фашистами?».
Ты, наверное, спросишь, Артём, как это я умудрялась быть такой бесстрашной. Отвечаю: полностью доверяла ученикам, как они мне. Не боялась и набегов методистов-контролёров отдела учебных  заведений, сидевших в Ленинграде. Они выезжали с проверкой только в школы железнодорожных станций, где учительский уровень был несравненно ниже, чем в двух столицах. Если же ко мне на урок являлась наша директорша или завуч, я вела урок строго  по написанному плану, в котором, конечно, не фиксировала опасных мыслей. Директор требовала, чтобы  учитель составлял план к каждому уроку.
Ты, Тёмочка, наверное,  догадываешься, что очень скоро я забыла о своей первоначальной обиде: меня «запихнули» в учителя, более того - в ШРМ-ку. Мне понравилось преподавать, и именно взрослым людям. Я была нужна им. А они - мне. Я почувствовала себя на месте.
Дома я взахлёб делилась своими впечатлениями от учеников и знаниями, получаемыми от них. Свекровь пренебрежительно кривилась. Чок жадно выпытывал разные подробности о сегодняшней жизни рабочих и колхозников. Даже Влад, угрюмый, зацикленный на своей беде, стал проявлять интерес к моей школе, вообще чуть-чуть ожил.
А однажды он  вдруг спросил:
- Ты вроде говорила, что у вас в школе нет физика.
- Да, говорила.
Помнится, первого сентября Влад оставил без внимания мои сетования на то, что наша школа осталась без физика: прежний (фроновик-инвалид) ушел на пенсию.
- Ну и как? Нашли нового? – спросил Влад.
- Нет, увы. Директриса сбилась с ног, но...
- Пожалуй, я наймусь к вам, - он удивил и обрадовал меня. - Надеюсь, в «Шэ-Рэ-Мэ-шку» евреев берут.  В дыре с университетским-то образованием, вот где наше место, - зло сыронизировал.
         Я пропустила это мимо ушей, однако робко заметила:
- Может, и не возьмёт тебя. Но по другой причине: из-за «семейственности».
В ту пору, Тёмочка, напоминаю, не полагалось родственникам работать вместе.
Но директорша пренебрегла и этим запретом, и пятым пунктом: деваться ей было некуда. Приняла на работу Влада и вздохнула с облегчением: закрыла проблему с физикой.  Она отдала Владу абсолютно все часы по предмету, чтобы не пришлось искать второго учителя. У Влада получилось 36 часов в неделю (при норме 18). Ему полагалось радоваться, потому что на ставку в 630 рублей прожить человеку было крайне трудно. Учителя норовили заполучать как можно больше часов. Отчасти поэтому сами активно «вербовали» рабочих в ученики: чем больше классов, тем больше нагрузки у каждого учителя и выше его получка. Это было, как в случае с системой соцсоревнования: не хочешь голодать, вкалывай сверх нормы. Сам догадываешься, Тёма, нельзя сказать, что директорша осчастливила Влада, без его усилий подарив ему дополнительно 18 часов. Ведь взвалила на него двойную нагрузку.
Но Влада это не испугало. Школа работала 4 раза в неделю: в понедельник, вторник, четверг, пятницу. В рабочий день Владу приходилось давать девять  уроков в две смены. Дома он не  тратил время на подготовку к  урокам. Считал, что, с его обширными университетскими знаниями в этом нет нужды. Бывало,  пока он едет в метро, заглянет в учебники. Но случалось, забывал дома иной из них. Или не успевал бегло просмотреть какой-то параграф. Тогда на уроке, раскрыв учебник, выхватив глазами тему, импровизировал на ходу, не ведая, каков конкретно объём и уровень требуется от него по программе. Или давал ученикам задание прочесть параграф, сам тоже читал, потом опрашивал их, добавляя, поправляя. Либо весь урок посвящал опросу. Оценки за ответы всегда ставил очень строго. Не прощал ошибок или не выученного домашнего задания - беспощадно вкатывал двойки.
               


                КОНФЛИКТ
               

Обилие двоек в классных журналах на страницах «физика» очень скоро было замечено директоршей, бдительно следившей за успеваемостью в школе. Она встревожилась и зачастила на уроки к Владу. Он не боялся её, историчку, со знаниями по физике, полученными ею в школе «сто лет назад».
Директрисса требовала от него предъявить план урока. Он не составлял их.
- Это моё личное дело: хочу пишу план, хочу не пишу. Важно дать качественный урок. Какие у вас претензии к качеству?
Сформулировать их она не могла.
Но настойчиво требовала иметь к уроку письменный план. Иногда Влад ухитрялся при ней набрасывать на листочке три-четыре пункта плана, пока ученик отвечал домашнее задание.
Если директорша приходила на урок Влада, а он  не заглянул заранее в данный параграф учебника, он изворачивался: посвящал все сорок пять минут решению задач у доски или проводил контрольную работу.
- Чем вы докажете, что контрольная запланирована именно на сегодня? - подозрительно спрашивала директрисса.
- Почему я должен доказывать это вам? Надо доверять учителю.
- Доверяй, но проверяй. Моя обязанность:  контролировать учителей. Дайте мне вашу тетрадь, в которую записываете все планы уроков по данному классу.
- Её нет, - Влад отвечал с вызовом.
- Но я же вам велела завести тетради планов по всем классам. Где все тетради? Покажите! - давила директорша.
- Не обязан. Ещё куда ни шло, вы можете спросить с меня план урока, который посещаете. Но все, по всем классам, с шестого по десятый...
- Вы обязаны давать мне любой план, в любое время!
- Вздор! Что я, по-вашему, должен таскать столько тетрадей, помимо учебников?
- Должен. Таскайте. Учительницы, женщины, пожилые не жалуются, что тяжело - носят.
- У них меньше часов, классов - легче ноша.
- Но вы мужчина, молодой, сильный. Тяжести подымать вам даже полезно, - ехидничала. - Мышцы станут крепче.
- Разве вы тренер, и готовите меня на разряд по штанге? Я-то думал, что вы руководитель учебного заведения, а не спортивного клуба, - всхохатывал Влад.
Директорша, угрожающе сверкнув глазами, удалялась в свой кабинет.
Подобные перебранки возникали довольно часто. Поначалу это не трогало Влада, он даже куражился  над начальницей. С него, слава богу, сошло напряжение, которое сдавливало его весь последний, такой трудный год. Он как будто резко вернулся в беззаботную юность, стал таким же, каким я узнала его во время нашего знакомства: беспечным, шалопаистым, безответственным. Правда, мне не нравилось, что к работе учителя он относился так же нерадиво, как к учёбе на первых курсах университета. Но я думала, что на уроках он все-таки выкручивается и дает ученикам те знания физики, которые требовались по школьной программе. Для него самого они были «ерундовыми».
О своих уроках он говорил со мною редко. Зато всегда взволнованно пересказывал то, что слышал от учеников-рабочих, когда они делились с ним проблемами и бедами, выпадавшими им на производстве и в быту. Он вызывал их на откровенность, случалось, заводил разговор прямо на уроке, забыв про физику. Но в основном выслушивал, расспрашивал их на переменках и после уроков, шагая вместе с ними до метро. Его интересовали любые производственные неполадки, особенно проявление несправедливости начальства по отношению к ним, подчинённым. Он вроде радовался:
«Не только со мной, евреем, обходятся скверно».
Вместе с тем он сочувствовал пострадавшему, давал ему советы, куда  и как следует жаловаться.  Мне это нравилось в нем. Я восхищалась, любовалась им, как привыкла.
А придирки директорши к нему самому  он воспринимал по-прежнему со смешком. Однако, она не оставляла его в покое. Ругала за двойки. Чаще, чем к другим учителям, являлась к нему в класс, норовила подловить, когда он оказывался не подготовленным к уроку, настырно приставала с планами. За отсутствие их однажды издала приказ - «поставила на вид» ему, грозила выговором.
Влад стал злиться. Выпускал пар дома при мне. Крыл директоршу:
- Бюрократка махровая!
Я поддакивала ему. Но всё-таки пыталась снижать его пыл. Боялась, что он опять станет постоянно раздражённым и жёлчным, даже без причины.
Иногда увещевала его:
- Может, будешь писать в тетради эти дурацкие планы?
На самом деле, я считала, что они пошли бы на пользу и ему и ученикам. Мне не нравилось, что Влад иногда давал уроки скондачка. Я огорчалась. Мне, привыкшей гордиться им, очень хотелось, чтобы он стал образцовым учителем. И ведь мог. Для этого ему требовалось тратить дома на подготовку к уроку совсем немного времени, гораздо меньше, чем оплачивалось по закону. Изредка я пробовала высказать это. Но он сразу обрывал меня. Я умолкала.
И сейчас, призывая Влада пойти на уступки директорше, опять подчеркнула:
- Пиши планы, тогда она отстанет от тебя.
- Ещё чего! Тратить время на ненужную писанину? Потакать её придури? Она диктатор! И к тому же скрытая антисемитка! Цепляется ко мне больше, чем ко всем учителям. Конечно, антисемитка, как и её сыночек, поэт, недоучка, выдвиженец из рабочих. Иначе его не взяли бы на работу в журнал «Молодая гвардия». Иначе «Правда» не печатала бы по праздникам его казенные, шовинистические стишки. Они там все антисемиты. Гнут линию ЦК партии. Нет, я не сдамся самодурке-антисемитке! Ни за что!
Весной он объявил директорше войну, перешёл в контрнаступление. Написал жалобу в управление учебными заведениями Октябрьской железной дороги:  возмущался, что директор руководит школой, как бюрократ, подтасовщик. «Она выколачивает фальшивые высокие проценты успеваемости, запрещая ставить двойки». Наивный, он клеймил её за процентоманию, которой страдала в ту пору вся страна – во всём и повюду.
«Директриса требует от учителей писать ненужные планы уроков, взваливает на них лишнюю работу - эксплуатирует их», - сформулировал Влад.
Но тут он был не прав: подготовка к урокам, устная или письменная, входила, по нормативу, в рабочий день учителя. Учитывая, что ставка учителя в неделю была 18 часов, он тратил на уроки в день 3,6 часа вместо 8 часов, как положено по стране для любой профессии. Значит, 4,4 часа в рабочий день ему отводились на подготовку к урокам. Однко Влад не принимал во внимание такие рассчеты.
Управление долго не отвечало на жалобу Влада. Он послал её повторно. Управление откликнулось недели за две до начала экзаменов. И как откликнулось? Переправило жалобу на директоршу ей самой, с резолюцией: «Разберитесь».
Став взрослым, Тёма, ты узнал, что  это было тогда повсеместной практикой. Так утверждалось, что в любом коллективе любой  начальник - это власть. Ему позволялось поступать, как хочет. Подчинённый не мог «сметь своё суждение иметь». Был бесправен и беззащитен.
Директорша, получив из управления разрешение  разобраться с Берковским-жалобщиком, взъярилась на него.
Влепила ему приказом выговор - за отсутствие планов. Он не написал после этого ни единого, самого липового плана.
Она вкатила ему второй выговор - за низкую успеваемость по физике во всех классах. Он продолжал ставить двойки.
Тогда директорша решила устроить ему публичную порку. Созвала внеочередное заседание педсовета, объявив его «судом чести». Практику таких «судов» партия ввела в ту пору повсеместно.
Повестку  дня «суда чести» директорша означила так:
«Отношение В.В. Берковского к его преподавательской работе».
Она начала свой доклад, негодуя:
- Учитель Берковский позволяет себе наглость являться на уроки не подготовленным. Вместо того, чтобы, как положено, помогать, помогать, - подчеркнула, - труженикам в познании основ физики, он целиком взваливает это на их натруженные плечи. Его халтурные уроки, ничего не дают ученикам. При этом, нисколько не утруждая себя, он нагло  кладёт в свой карман две ставки.
Директорша долго зачитывала выдержки из своих безалаберных записей, сделанных при посещении его уроков.
И в  заключение пригвоздила гневно: 
- Берковский - безответственный работник, бракодел,  халтурщик, аморальный человек без стыда и совести. Он позорит высокое звание советского учителя.
Коллеги  «халтурщика», подымаясь друг за другом, принялись осуждать его. Редкие говорили, спотыкаясь, вынужденно. Большинство, выслуживаясь перед директором, с горячностью клеймили «бракодела» и «рвача». Все скопом навалились на Влада. Таков был обычай -  всегда принимать сторону начальника. Ты, наверное, думаешь, сынуля, что я единственная кинулась защищать Владика?
Увы, нет, я сидела, как мышь, тихо-тихо.
          Но внутри у меня всё клокотало:
«Заступись! Он твой муж. Самый близкий, любимый человек».
«Не смей! Если заступишься - не поможешь, наоборот, навредишь. Они налетят ещё и с другого боку: «Семейственность! Уволить Берковского!» 
«Не уволят. Не оставят школу без физика. Хотя бы до конца учебного года. Заступись!»
«А ну как уволят? Заодно и меня. Оба окажемся безработными. На что будем жить? Нельзя быть вечно иждивенцами у стариков».
«Но мужа  избивают. Защити!»
«Да что я скажу?»
«Скажи: он осчастливил школу. Принёс обширные, университетские знания...»
«А как преподносит их?»
«Но ты же не была на его уроках. Может, он чаще  с блеском даёт их. Он умный, знающий. Заступись! Он остался один против толпы. Один. Ты молчишь - значит, ты с толпой. Тоже пинаешь его. Ты предатель! Предатель! Предатель!» - чувство вины захлестнуло меня.
«Но толпа набросится и на тебя. Стоит директорше обронить нужное слово – набросится».
Сердце моё бешено стучало где-то в виске. Страх перед директоршей, перед разносом взял верх над мной. Язык очугунел.
Только тут я узнала, прочувствовала, что значит власть начальства над человеком. Поняла отца, его покорность воле партии. Поверила, что он, может быть, сам по себе действительно не антисемит, а покорный работник.
Мой беспощадный нравственный максимализм дал трещину.
Педсовет подошёд к концу. Влад, измордованный толпой, ни звука не проронил в ответ. Директорша ликовала.
И мне Влад тоже ничего не сказал. Ни по дороге из школы. Ни дома. Ни в тот день. Ни позже. Никогда.
Чувство вины перед ним укрепилось во мне. Оно лежало на дне души.  Вскидывалось, причиняя боль, даже после того, как директорша-победитель отстала от Влада со своими злополучными планами. Да и нужда в них вскоре отпала: уроки кончились, начались экзамены.   
Мне бы не следовало мучаться. Надо было частично оправдать себя, признав, что кое в чём директрисса была права: Влад относился к школе пренебрежительно, как к Шэ-Рэ-Мэшке. Считал, что она не стоила его высоких знаний, нечего отдавать их в никуда, как ему казалось.
Мне бы увидеть тогда проявление его высокомерия, самовлюблённости. Но я была слепа: любила его.
         


                КАПКАН


Да, сынуля, я любила твоего будущего отца. Обожала, боготворила его. Наверное, так язычники поклоняются своему идолу - беспредельно, бездумно, безотчётно.
Помню, как однажды я была удивлена и крайне рассержена, когда впервые услышала нелестное мнение о Владике. Это случилось ещё до «суда чести».  Скверно отозвался о нём новый учитель литературы Миловцев, молодой писатель, замещавший Юлию Ивановну, ушедшую в декретный отпуск. Она оказалась не просто пампушечкой, а беременной.
Нам с Миловцевым часто доводилось вместе возвращаться с работы, когда совпадало  наше расписание уроков. Пока шли вдоль путей от депо до метро, увлеченно беседовали о литературе, порой спорили, высказывая каждый свое мнение о том или ином классике. Владик только раз в неделю был нашим попутчиком. Он обычно молчал: плохо знал русских классиков. Или норовил перевести разговор на тему о каком-то недавно вышедшем современном нашумевшем произведении. Особенно, если там попадались тщательно скрытые крамольные  намёки автора. Нас с Миловцевым больше интересовала художественная сторона литературы.
Однажды, когда мы с Миловцевым вдвоём  возвращались с работы, он поразил меня: сделал попытку приударить за мной. Естественно, наткнулся на стену.
- Понятно, Влад Вениаминович мешает, - объяснил он свою неудачу. – Но что ты так не надышишься на него? - кольнул меня. - Да он не стоит твоего мизинца. Ты умнее...
- Что? - прервав его, возмутившись.
- Да, умней, разумней, духовно богаче и тоньше, - настаивал. - Ты  сильнее...
- Глупости!
Меня нисколько не колыхнули его похвалы: сочла их блескучей мормышкой,  запущенной рыбаком.
- А он... если бы ты знала...
- Прекрати! Не желаю знать твоих поклёпов на моего мужа. Ведёшь себя не по-мужски.
- Ладно, о нём не буду. Но о тебе продолжу. Ты натура незаурядная, цельная, чистая, открытая и очень сильная. В жизни достигнешь большего, чем он. Не в смысле карьеры.
- Что ты порешь? - оскорбилась я за своего Владика.
- Увидишь, так будет - вспомнишь мои слова. Если, конечно, ты сумеешь вырваться из-под его морального пресса. Если он не успеет раздавить тебя, растереть в порошок.
- Вздор, всё вздор! - кипятилась я.- Замолчи!
Миловцев стал мне противен. Я разобиделась за Владика. Была убеждена, что он несравненно выше, умней, во всём достойней меня. Об этом «поклёпе» Миловцева я не сказала Владу.
Но вскоре случилось такое, сынуля, такое...
В то утро Влад сказал мне, как бы между прочим, что в десятый класс придёт учиться один человек, назвал фамилию, описал его внешность, потом вдруг строго предупредил:
- На уроках при нём будь осторожной. Думай прежде, чем говорить. Он гебист.
- Как так, гебист? – не поняла я. - Откуда ты узнал? В анкетах такое не пишут.
- Просто поверь мне. Главное, не болтай на уроках лишнего.
     - Извини, я всё-таки должна знать, откуда ты…
     - От одного знакомого,  - небрежно бросил.
- Какого? Я знаю всех твоих знакомых, как ты моих.
- Не всех, положим, - возразил. - Скажем, кое-кого из детства, из школы...
- Я хочу, чтобы ты назвал мне его, - настаивала, сама не ожидая от себя такой настырности.
- Не имею права называть: мой знакомый связан с МГБ, что  держится в тайне, как тебе известно.
- Но ты-то узнал. Почему?
Влад крутился и так и этак, но я не отставала и, в конце концов, ему  пришлось признаться:
- «Знакомый» - это я. Я сам связан с тем гэбистом.
- Что?! – меня хватил столбняк: оцепенела, взгляд остеклянел.
Влад испугался. Замахал рукой перед моими глазами.
- Диночка, Динок, что с тобой? Очнись! - стал трясти меня за плечи.
- О! - наконец, вырвалось из моего горла. – Ты дружен  с  гэбэшником! Может, сам служишь? - взглянула на него с ужасом.
- Нет, успокойся, я не служу там. Не в штате... Я.. изредка... на общественных началах... 
- Значит, стукач, - устало, с горечью обронила. - Не легче.
- Я объясню тебе всё, - заторопился.
- Да, объясни. Честно и до конца. На чём тебя поймали? Как принуждали? Неужели... пытали? - я испугалась и уже была готова сострадать ему.
- Нет, не пытали, не принуждали, - опустил голову. - Я сам пришёл к ним.
- Сам?!
Меня зазнобило.
- Умоляю, дорогая, я тебе всё расскажу. Как на духу. Только не волнуйся. Пожалуйста, - он усадил меня на тахту, сам опустился на пол передо мной, взял за руки.
- Всё произошло случайно, поверь. И очень давно. Я был сопливым, самодовольным болваном. Кончал тогда десятый класс. Экстерном. Ты ведь слышала да и сама видела поначалу, каким я был лоботрясом, - заискивающе заглянул мне в глаза. - Любимым моим занятием было охмурять девчонок.  Однажды в компании Олега Погодина появилась новая краля. Вся из себя. Стильная. В импортных тряпках. От неё разило французскими духами. Одним словом, не девица, а сплошной тогдашний дефицит, этакий сувенир и сильнейший магнит. Меня потянуло к ней. Но не тут-то было! Она на меня - ноль внимания. Олегу строит глазки, другим тоже. Даже в другой раз пришла  с чужим пижоном. Перебрасывается с ним отдельными английскими словечками. Такое даже среди стиляг редкость. Улыбается ему до ушей, хоть завязочки пришей. А меня вроде и нет тут. Я обозлился: «Ах, так, стерва!»  И донёс на  неё в гэбу письменно, не анонимно: «связана с иностранцем, может, шпионка». Меня вызвали туда, похвалили за сознательность, поблагодарили за бдительность, и тут же взяли в оборот. Велели докладывать обо всём подозрительном, что увижу или услышу  в компании. Вот так я и влип в гэбу. По глупости.
- Господи!  - сокрушалась я и в то же время отказывалась верить, что он стукач. - Почему они не устроили тебя в институт? В виде платы за твой бескорыстный труд на них. Почему?
- Именно потому, что я не тружусь на них. Не стучу. Разве это для тебя не доказательство? В отчетах пишу: «Ничего не видел подозрительного, ничего не слышал, в компании не бываю».
Я готова была, хотела верить ему, но вспомнила  про ту девушку:
- Что с ней стало? 
- Не знаю. У них не спрашивал. Не принято. И у Олега не узнавал -  просто перестал ходить к нему. Порвал вообще со всеми ребятами нашего дома. Ты же знаешь, что я не дружу с ними. Теперь понимаешь, почему?
Это мне стало уже не интересно. Взволновало другое:
- Ты кроешь гэбу и... служишь ей доносчиком. Когда ты лжешь? Как верить тебе? - не в силах верить всему, всё же с укором спросила.
- Не служу, не служу, поверь! Постарайся поверить! Один раз по глупости совершил ошибку, и попал в рабство к Лубянке. Я ненавижу гэбу ещё и за эту кабалу. Ненавижу! - заскрежетал он зубами, совсем как его отец. -  Мне скверно, тяжко,  Динуся. Если б ты знала, как тяжко! - признался подавленно.
В его красивых, чёрных глазах я увидела страдание. Мне стало совестно. Зачем срамлю его, несчастного? Он угодил в капкан, ему худо. Привычное сострадание охватило меня. Притянула его голову к себе на колени, стала утешительно гладить.
- Надо что-то делать, - засуетилась. - Ты должен вырваться из их клещей. Должен!
- Но как? Я всё время пытаюсь. Увиливаю от встреч, отписываюсь. Пытаюсь. Но у них не принято отпускать. Попал туда - это навсегда, до самой гробовой доски. Штатные, даже официально выйдя в отставку, продолжают служить, как прежде.
- Но ты внештатный. Денег не получал. Нет?
- Не получал, - он твёрдо ответил, не отводя от меня взгляда.
- Вот и хорошо. Объясни им, что у тебя не стало прежнего круга знакомств – не к кому прислушиваться. В школе болтать с рабочими о том, о сём у тебя будто нет времени. Ты занят уроками выше крыши. Толку гебешникам от тебя нет никакого.
- Объяснял. Не хотят слышать. Раньше, когда делал диплом, говорил им, что я крайне загружен - мне некогда разводить беседы с преподавателями и студентами. Шеф-гебешник будто не слышал меня... Назначал приходить, отчитываться.  И этому нет конца.
- Так, придумала. Вали всё на меня. Разрешаю соврать, будто жена замучила тебя, пристаёт, ревнует: «Кто звонит, куда ты уходишь?»
На самом деле, ничего похожего не было. Влад всегда спешил первым взять трубку, я никогда не прислушивалась к его словам, не выясняла, кто, зачем звонил: доверяла ему полностью.
- Да я врал и так тоже. А шеф мне в ответ: «Ну вот  пусть  твоя жена так и думает: звонит женщина». Я противился: «Ни за что! Не хочу, чтобы она ревновала, переживала. Да на пустом месте». Он сурово отвечал мне : «Выкручивайся сам. Это не моя проблема».
- Ещё посмотрим, чья будет проблема. Так. К телефону больше не подходи. Позвонит, я действительно стану  приставать с расспросами: кто звонит, зачем, почему? Пусть он выкручивается. А потом скажу: «Мужа нет дома. Когда будет, не знаю». И так буду отшивать его всякий раз. Твои встречи с ним прекратятся. И отчёты не пиши. Отстанут они от тебя, никуда не денутся. Выход найден! - обрадовалась я.
- Ты не учла, что он придёт учиться в нашу школу. Будет видеться со мной регулярно, ещё чаще.
- А, чёрт, забыла.
И только сейчас до меня дошло, что ведь я тоже угодила в тот капкан. По-другому, но угодила. Придётся на уроках держать язык за зубами. Мне стало не по себе при мысли, что в любом классе всегда мог оказаться какой-нибудь гэбист или стукач. А я болтаю свободно, нарываюсь. Хватит! Надо давать материал на уроках строго по казённой программе. Жаль, но никуда не денешься. Такова жизнь.  Спасибо, что пока ещё не попала за решётку. Может, и к лучшему, что этот гэбэшник сунулся в нашу школу - образумил меня. А то я забрала себе в голову, будто в нашей, отдельно взятой школе, в самом деле, существует полная  свобода слова – расслабилась, говорю на уроках, что считаю нужным.
Ученик-гэбист- оказался неприметным человеком лет тридцати, с каким-то стёртым лицом, не за что зацепиться взглядом. Да и смотрел он всегда в стол. На переменах втискивался в толпу курильщиков. Может, втихую  вербовал стукачей. Бесспорно, вслушивался в разговоры работяг, вынюхивал, каково настроение представителей гегемона, провоцировал их на  откровенность, строчил потом рапорты. Моё имя, была уверена, туда не попадало: я стала осторожной. Жаль, что пришлось лишить себя прежней свободы.
Этот гэбэшник недели через три исчез из школы. Так же неожиданно, как появился. Понять невозможно: зачем пришёл, почему ушёл?
Постепенно мне удалось отвадить его от звонков к нам домой.
         И настал день, когда Влад обрадовал меня:
  - Получил вольную!
Я не расспрашивала, как удалось. Я и прежде не задавала ему  неприятных вопросов. Не выясняла, как он узнал, куда надо подать донос на «шпионку». Неужели отправился прямо на Лубянку? Где потом встречался с тем типом? Просил ли устроить его в институт? Не писал ли доносы-«жалобы» на  директора того института, что отчитал его как мальчишку, а позже – на директоршу школы? Даже не задумывалась над этим. И была абсолютно уверена, что уж приличных-то людей он точно не оговаривал - никто не пострадал от него.
«Теперь он даже формально больше не стукач», - уговорила себя.
И стала дышать спокойно, старалась поскорей забыть  о его гэбэшном прошлом.
Однако временами беспокойство вскидывалось во мне:
«Не обманул ли он меня? В самом ли деле получил вольную? У них ведь закон: служба до гроба».
Но я гнала, гнала прочь эти неприятные сомнения. Убеждала себя: не может он мне лгать, не может оставаться доносчиком. Он честный, порядочный, самый лучший из всех людей, кого я знаю. 



                ЛЫЖНЯ


После злосчастного «суда чести» события развивались вполне предсказуемо. Когда закончились экзамены и летние каникулы, Влад вынужден был уволиться из школы. «По собственному желанию». Он считал, что, на самом деле, его несправедливо вышвырнули за борт, лишив даже никчемной для него работы. Негодовал. Страдал.
Я переживала вместе с ним, поверженным, опять безработным. Временами то казнила себя за своё молчание на педсовете, то оправдывалась, что вместо помощи могла бы даже навредить и Владу и себе. 
Однако сам Влад довольно скоро успокоился - стал упиваться своей свободой.
Я тоже угомонилась.
Кончился двухмесячный отпуск, но Влад по-прежнему с удовольствием продолжал отдыхать. Не начал искать новую работу.
Ему нравилось, что теперь не надо мчаться в школу, волноваться: не опоздать бы к первому уроку. Можно спать, сколько угодно, проснувшись, полеживать, нежась в постели. Правда, завтрак я подносила ему в постель только в те дни, когда у меня не было утренних уроков.
Кстати, нагрузка у меня увеличилась до тридцати четырёх часов в неделю. Ко мне перешли двенадцать часов директорши. Она ушла на пенсию. Видно, изработалась к шестидесяти годам на руководящем посту.
- Надорвалась в борьбе со мной, - хихикал Влад. – Так ей и надо! А меня-то одарила вольной житухой. Каждый день в моём полном распоряжении - занимайся, чем хочешь. Получай удовольствие.
И ведь получал. Мог часами гулять по Москве. Выбирал старинные улочки, начав с нашего Замоскворечья. По выходным отправлялся со мной и «троицей» за город. Не пропускал ни одного нового фильма, спектакля. Я тоже составляла им компанию, если была свободна, несмотря на то, что сильно уставала на работе и на домашнем поприще.
Вскоре Влад возобновил усердные занятия спортом, как было в студенческие годы (за исключением выпускного). Причем, спорт стал его главным, впрочем, единственным делом.
Зимой он ежедневно уезжал за город с лыжами.
Летом, когда мы жили всей семьей на даче, и в межсезонье он бегал долгие кроссы, гонял на велосипеде.
Представь себе, Тёмочка,  твой будущий отец впервые сел на велосипед  (не считая трёхколёсного)... только в двадцать три года. Дело  в том, что в писательском доме в Лаврушинском все были напуганы  гибелью старшего,  пятнадцатнего сына Агнии Барто. Однажды, катаясь на велосипеде, он был насмерть сбит машиной при выезде из нашего переулка на Кадашевскую набережную. Писатели у своих подростков отобрали велосипеды. У Владика, в то время девятилетнего ребёнка, велосипеда ещё не было. И родители не покупали ему велик много лет, сколько бы Владик ни  клянчил  у них. Сдались только тогда, когда он окончил университет. 
- Я уже взрослый, можете не волноваться за меня, - добил он их, наконец. - Пусть велосипед будет  хотя бы утешительным призом за то, что я вложил немалые усилия в свой диплом, увы, науке не годный при моей испорченной анкете.
Заполучив долгожданный велосипед, Влад быстро освоил его. И, как говорится, врос в седло. По старой памяти, он пришёл на спорткафедру университета, попросился в  велокоманду. Был принят. Влад так усердно тренировался, накачивал мускулы, улучшал свои показатели в гонках, что  скоро стал получать разряд за разрядом - дошёл до первого. Был уверен, что в ближайшее время добьётся мастера спорта. И тогда постарается попасть в команду велогонщиков «Динамо» Москвы, самую сильную в стране.
Эта команда состояла из отборных здоровяков, солдат-призывников. Они были освобождены от воинской службы. Круглый год тренировались на сборах, живя на турбазах, в домах отдыха или гостиницах. В тёплые месяцы - в Подмосковье, зимой – на юге. И крутили ребята, крутили педали часами, до изнеможения. В каждом спортобществе у нас были подобные профессионалы всех видов спорта, хотя считалось, что в СССР есть только любительский спорт. Они-то и побеждали во всесоюзных и международных сревнованиях. Именно в такую «динамовскую» велокоманду столицы стремился попасть наш Владик.  Была у него и «программа-максимум»: «динамовцем» выйти в чемпионы страны и даже мира.
Я считала, что Влад-мужчина должен рваться вперед. Пусть это будет не наука, коли его не впустили туда. Пусть не преподавание, коли оно не увлекло его, и пришлось отказаться от школы со скандалом. Пусть будет спорт. Влад получал удовольствие от тренировок: чувствовал себя сильным, был собран, целеустремлён. Он жил полной жизнью, так, как сам хотел. Я радовалась за него. Меня не тревожило, что у нас с ним уже не было даже прежнего минимума свободных денег. Я всю свою двойную зарплату в 120 рублей отдавала Зое Ефимовне в общий семейный котел. Вроде как по одной официальной зарплате за двоих. (Напоминю, сынуля, ставка учителя была 63 рубля за 18 часов в неделю плюс время на подготовку к урокам).
В зимнее время Влад переключался на лыжи. Стремился заодно и по этому виду спорта от первого разряда продвинуться до мастера. Тренировался в той же сборной университета.
Во вторую зиму вольницы Владика, я получила от профкома нашей ШРМ бесплатную путевку на двенадцать  каникулярных дней в железнодорожный дом отдыха в Абрамцеве. Купила путевку и для Владика. 
Ты спросишь, Тёма, где я взяла деньги? Незадолго до этого я сшила двоим подругам по платьицу, они заставили меня взять деньги, чтобы Влад мог поехать со мною в Абрамцево.
Я преподнесла ему путевку, как сюрприз. На моё удивленье, он не обрадовался, даже рассердился:
- Я тебя просил? Что за самодеятельность?
- Я думала... - забормотала растерянно.
         Он оборвал меня:
- Думала, думала, - передразнил. - Если бы подумала, то поняла бы, что это отвратительно - решать за меня. Лишать меня свободы никому не позволю,  даже тебе.
- Но, Владик, я думала... - осеклась. - Мне хотелось, как лучше. Там ты станешь гонять на лыжах, сколько захочешь. Тебе не придется ежедневно тратить время и силы на поездки  за город в метро и электричке.
- Ну да, при этом постоянно видеть в доме отдыха желдорожнико только рожи работяг, отбрёхиваться от их приставаний: «Давай выпьем!» Да пошли бы они все!..
Я не стала напоминать ему, что, когда он работал в нашей школе, был другого мнения о рабочих, рассказы  которых слушал с большим интересом.
Меня немного задело, что он не хочет провести со мной мой короткий отпуск.
- Извини. Но ты, пожалуйста, не считай меня эгоисткой. Да, я обрадовалась, что мне перепали двенадцать дней  без кухни, рынка, уборки...
- Ну, еще бы! Такая награда - питаться казённой жратвой!
Я пропустила мимо ушей его реплику, продолжала:
- Но главное, я старалась, чтобы ты тоже пожил в Абрамцеве. Прошлым летом тебе же понравился этот красивейший дачный уголок, когда мы приехали туда погулять. Говорил: «Будем приезжать сюда снова». Помнишь?
- Помню, - буркнул. - Но как ты не поймёшь, я должен тренироваться в команде - состязаться с другими, тянуться за лучшими, догонять, обгонять их? До сих пор не усвоила? - взглянул на меня, как на бестолковую.
У меня навернулись слезы на глазах.
- Да ладно, чего уж теперь. Поеду, - недовольно проворчал. - Уплочено, как говорят в народе, - всё-таки постарался смягчить свою резкость.
Но лучше бы он остался дома. Как назло, зима выдалась малоснежная. Чуть-чуть припорошило землю под Новый Год. И всё.
Когда мы приехали в Абрамцево, Влад отказывался выходить на улицу, чтобы не видеть почти голую землю. Он тыкался из угла в угол в нашей комнатке-мансарде. Временами брюзжал. Как будто я была виновата в том, что своенравный бог придерживал снег на небесах.
И знаешь, Тёмочка, до чего я додумалась? Решила соорудить для Владика специальную лыжню.
Взяла у дворника широкую фанерную лопату и принялась сгребать отовсюду снежок в узкую полоску-дорожку вдоль забора, окружавшего  двор. Трудилась спешно, как вкалывают обычно дворники однако во время сильного снегопада. Я надрывалась, обливалась потом. Делала перерывы только на то, чтобы сходить в столовую. На следующий день с утра возобновила работу. И к обеду преподнесла-таки Владику персональную лыжню.
Была счастлива.
Сейчас мне подумалось: получал ли когда-нибудь кто-либо  из лыжников такой подарок от своей жены?
Мой муж принял его спокойно. Даже как-то нехотя встал на лыжи. И начал лениво кружить по тонко-снежной дорожке. 
Всё же он стал  тренироваться ежедневно.
Я всегда была рядом. Бдительно следила за качеством лыжни. Время от времени подносила на лопате снег туда, где вот-вот оголится земля.
Ты думаешь, сынуля, Влад был благодарен мне? Нет, он по-прежнему оставался недовольным, сердитым, срывал на мне своё плохое настроение, как бывало в Новом Афоне, когда у него болело ухо.
Иногда взрывался:
- Верчусь тут на лыжах, как белка в колесе! Что за радость?!
Да, дворик был невелик, а забор высок - закрывал пространство, лесную красоту. Но и такая, «беличья» лыжня давалась мне не просто. Влад принимал моё усердие, как должное. И ни разу не взялся за лопату, чтобы помочь мне. Я и не ожидала его участия. И не сказала ему ни разу:
«Во всем Подмосковье так же почти нет снега. Без меня ты и такой лыжни не нашел бы нигде, останься дома».
Больше того, грызла себя: всё-таки я не должна была тащить его сюда почти силком.
Сейчас вот пишу об этой давней истории, сынуля,  и сердце саднит. Ну, почему я была такой глупой, слепой, униженной и такой подвижницей?
Почему, почему? Да потому, что любила его.
В последний день нашего нескладного пребывания в Абрамцеве вдруг повалил снег, да так обильно, будто боженька откинул заслонку с небес.
«Получайте!» - расщедрился.
Эх, раньше бы, недели на две пораньше!
Со снегопадом Влад сразу повеселел. Весь день вволю катался в лесу.
А перед сном воскликнул:
- Наконец-то настала зима! И завтра домой! -  ему опостылел дом отдыха.
С тех пор снег всё шел и шел, до самой весны. Сугробы громоздились вдоль улиц в Москве, словно крепости. А когда снег нужен был позарез нам с Владиком, его, увы, не было. Боженьке сверху плевать на отдельные личности. У него масштаб планетарный.


 
               

                ДЗИНТАРИ


По весне Влад пересел на велосипед.  Ежедневно пять-шесть часов гонял по подмосковным  шоссе с университетскими студентами, по-прежнему мечтая попасть в сборную «Динамо» Москвы.
В начале августа он надумал перенести свои тренировки на превосходные трассы Латвии,  каких не было в Подмосковье.   
- Мне надо подготовить себя к многодневной гонке, - объявил дома.
Попросил мать достать для нас с ним путевки в Дубулты. Непременно в любимый Дом творчества писателей имени Я.Райниса, ни в коем случае ни в какой-то там профсоюзный дом отдыха для работяг, вроде абрамцевского.
Зоя Ефимовна кинулась выполнять просьбу сына. Как ты знаешь, Тёма, ей нравилось «доставать дефицит»: можно лишний раз напомнить в Литфонде, что Бен-Берковский – основоположник советской драматургии.
В начале августа курортный сезон был всё ещё в разгаре. В Литфонде ей сообщили вовсе не новость:
- Дубулты забиты. Надо было загодя подать заявление.
         Зоя Ефимовна отчитала сотрудницу:
- В кои-то веки Бен-Берковский обратился за путевками для сына и невестки, а вы отказываете. Бен-Берковский, как вам известно, милочка, не рядовой писатель. Он – родоначальник советской драматургии. К тому же старейший член Союза писателей и Литфонда. Как вы можете догадаться, он имеет право на исключительное к нему внимание Литфонда, - укорила жестко.
         Сотрудница стушевалась:
 - Извините... Но если бы раньше...
         - У вас есть резерв для секретарей Союза  писателей СССР и республик, - указала Зоя Ефимовна.
- Увы, резерв тоже использован, - оправдаласьсотрудница.
- Это возмутительно! – заводилась Зоя Ефимовна. – Бен-Берковский – живой классик литературы. Он стоит выше, чем ваши функционеры-временщики.
- Простите, простите, я постараюсь что-нибудь сделать для него. Сейчас позвоню в Худфонд, Музфонд, в ВТО. У нас с ними договор о взаимном  обмене путёвками. Может, у кого-то обнаружатся горящие две путёвки.
- Вот и постарайтесь! Учтите, нужно не куда-нибудь, а на Рижское взморье, - подчеркнула  Зоя Ефимовна
И ведь получила путёвки для нас - в Дом творчества художников в Дзинтари, по соседству с Дубултами.
Но там естественно тоже был сезон-пик. Свободных комнат на двоих уже не было. Нас с Владиком поселили в разные комнаты - в мужскую и женскую.
Все двадцать четыре дня я редко видела его. В семь утра, когда Дом еще спал, Влад заглядывал в кухню, наскоро завтракал тем, что было готово к тому времени, брал в кладовке у кастелянши свой велосипед и уезжал на весь день. Обедал где-нибудь в кафе по дороге. Возвращался в сумерках.  Шёл на кухню, отпирал её ключом, спрятанным в условленном месте. Ужинал тем, что оставаляли ему, конечно, холодным, и шёл спать. Так каждый день.
Для меня вечер превращался в одно нетерпеливое ожидание Владика. Я вышагивала между столовой и спальным корпусом, туда и обратно, пока не удавалось мне перехватить его по пути от ужина до постели. Всего на несколько минут. Он бывал так утомлён, что даже поговорить со мной был не в состоянии. Молча чмокал меня в щёку и уползал в свою мужскую палату – спать.   
Мой курортный отдых проходил без мужа, в основном на пляже с возникшей небольшой молодёжной компанией. Мы много плавали, на берегу играли в волейбол, болтали, валяясь на песке, ездили на экскурсии.
В нашей компании выделялся один парень - Володя,  мой ровесник. Он был крепко, спортивно сбит, хорош собой,  с умными глазами, ярко-голубого цвета, при иссиня-чёрной шевелюре - порода. Историк-востоковед, он был начинен экзотическими рассказами, неожиданными сведениями, тонкими анекдотами. Наши парни завидовали ему, девушки млели, кокетничали с ним. Одна я держалась с ним  ровно, по-приятельски, как и он со мной, звал меня Подружкой. Я признавала про себя, что Володя, конечно,  пригож собой, но мой Владик - в тысячу раз краше.
Смешно, на третий или четвёртый день  Володя вдруг спросил у меня:
- Кстати, как тебя зовут?
- Вот это да! - кто-то воскликнул. - С первого дня на «ты», «подружка» и на тебе: «Как твое имя?»
Все дружно расхохотались.
А латышка Айна, которой никак не удавалось завладеть вниманием Володи, вдруг удивила всех:
- Сегодня я видела в наш Дом такой красавец!
И с милым акцентом она восторженно описала его... моего Владика.
- Никогда не видела, - закончила портрет Айна. - Свеженький.
- Новенький, - её поправили.
- Да. Я проснулась рано, не могла спать. Думала гулять. У калитка вижу - он. Такой красавец! С велосипед.
- Это мой муж, - я огорошила её и всю компанию.
Возникла немая сцена, как в финале «Ревизора».
          Потом на меня обрушились вопросы:
- Как муж?
- Твой?
- Ты замужем?
- Почему он не с тобой?
- Где прячется?
Я всё объяснила им. Айна открыто огорчилась, что ей не заполучить этого красавца.
Больше всех удивилась Венера, моя соседка по комнате: даже она понятия не имела, что тут отдыхает и мой муж.
Кстати, сама Венера меня поразила, когда я впервые увидела её вечером, поселяясь в комнату. У меня была высокая температура: в поезде простудилась. Я еле держалась на ногах, с трудом добралась до кровати, рухнула на неё и заснула, хотя был ещё ранний вечер. Но я всё-таки успела сказать трём соседкам: «Здравствуйте!» - и заметить, что у одной из них, лежавшей у окна, очень страшное лицо: какого-то странного цвета и жутко бугристое. Я мысленно пожалела несчастную. А утром на той кровати сидела женщина с прекрасным бело-розовым лицом и расчесывала роскошные, длинные волосы, отливавшие медью.
«Надо же, какой бред был у меня вчера от температуры! Красавицу приняла за уродину». 
Я рассказала ей об этом позже, когда мы с ней подружились.   
- А я  на самом деле была уродиной, но когда вышла из тюрьмы.
- Ты сидела? За что? По пятьдесят восьмой? – предположила я. – Неужели в твоей публикации откопали какую-нибудь крамолу? Это в «Вечёрке»-то?
Венера работала редактором в газете «Вечерняя Москва», в народе именуемой «московской сплетницей».
- Нет, не за политику сидела, за аморалку.
- Ну и ну! Что такое ты натворила? 
Оказалось, когда Венере было пятнадцать лет, она, смазливая и весёлая школьница, по глупости, нечаянно угодила в тайный бардак. Туда хаживали несколько престарелых любителей малолеток - очень ответственные работники и всем известные артисты. (В ту пору о педофилии у нас  слыхом не слыхивали, не то, что нынче, когда она стала чуть не поветрием, в интернете незаконно вывешиваются возмутительные сценки).
То подпольное заведение  однажды было раскрыто. Говорят, чья-то обманутая жена пронюхала о нём и настучала, куда следует. Мужиков поодиночке  вызывали «на ковёр», слегка журили. Притон закрыли. А нимфеток запихнули «на исправление» в колонию для  малолетних преступниц во Владимирской  области.
Через несколько лет Венера вышла на свободу из этой колонии, действительно, другим  человеком, не просто взрослым. Ею овладело страстное желание вырваться в достойную жизнь. Но заодно она обрела полное отвращение к мужскому полу вообще. Была ещё и внешняя перемена в ней. Она вышла из тюрьмы почти старухой: лицо и руки в морщинах, коростах, трещинах; на голове череп просвечивал сквозь редкие, ломкие волосёнки. На прощанье в колонии пожилая вольнонаёмная кастелянша пажалела  Венеру:
«Я тоже когда-то отсидела. До тюрьмы была косметологом. От моего крема у одной клиентки лицо покрылось  волдырями.  Она оказалась аллергиком. Но меня сочли вредительницей. Мадам была женой какого-то начальника. Меня посадили и навсегда лишили права заниматься своей профессией. После тюрьмы я не вернулась в свободный мир. Нанялась на работу в колонию. Тайком я делаю добро тем, кто выходит отсюда. И тебе даю свой совет, девушка: делай маску на лицо и руки из кашицы ржаного хлеба, ею же мой голову. Снова станешь молодой».
Венера свято следовала тому мудрому совету. Через год-полтора, в самом деле, стала выглядеть прекрасно и внешне не отличалась от сокурсниц пединститута, куда поступила после ШРМ.
В нашей дзинтарской молодёжной компании Венера смотрелась, как все, хотя по годам была намного старше нас. Доказательство тому – на фотографиях, сделанных Володей. Он, возвратившись в Москву, разослал их всем членам компании.
Ты, Тёмочка, вряд ли помнишь те фотографии в альбоме с бархатным переплётом. Я не видела, чтобы ты когда-нибудь интересовался тем альбомом. В нем хранились времена - «до твоей эры».
А вот Влад, открыв тогда бандероль с теми фотографиями, долго разглядывал каждую. Молча. На следующий день он вдруг сам принялся размещать их в альбоме. Под каждой делал подписи, такие вот: «Это он», «Это она», «Её феерическая закупка».
Я возражала:
- Да ничего не было. Я не соблазняла Володю. Это другие...
          Влад великодушно оправдывал меня:
- Тебя понять можно. Неотразимый мужик. Как устоять? К тому же курорт настраивает на легкий флирт. И ты-то была фактически одна, без мужа.
- Какой флирт?! - возмущалась я. – Уверяю, не было ничего!
- Ну, хорошо, хорошо. Не было. Верю, - довольный, согласился он. – Важно иное: ты позволила мне на славу потренироваться там. Спасибо! И вот тебе в благодарность - сюрприз: меня приняли в команду велогонщиков  «Динамо» Москвы, - сообщил новость.
- Здорово! Поздравляю! Ты молодец! Я очень рада! - обнимала, целовала его.
Он с удовольствием принимал мои поздравления,  восторги и поцелуи.



                ПОРА  ОЖИДАНИЙ


С тех пор, как Влад сделался профессиональным спортсменом, наша жизнь изменилась. Он почти всё время проводил на сборах. Зимой они были где-нибудь на юге.  В остальное время года - в Подмосковье. Тогда я навещала его по выходным дням. И непременно была болельщицей во время соревнований, в которых он участвовал.  Стояла на трассе, поджидая, когда появятся гонщики. Завидев Владика, орала во все горло, подбадривая:
- Давай, Владик, давай, давай!
Если видела, что, приближаясь, он, не сбавляя скорости, отстегивал от рамы фляжку, значит, пустую и бросал ее на обочину, я подскакивала к нему и совала другую флягу, заранее наполненную водой.
- Давай, давай, Владик! - волнуясь, кричала ему вслед.
Это были насыщенные страстью часы и дни.
Другая страсть, эротическая, в те молодые годы, как ни странно, дремала во мне. С самого начала так сложилось, что наша с Владиком сексуальная жизнь протекала на разных скоростях. Мы в ту пору были необразованные, неначитанные (да и такая литература попадалась в руки изредка, случайно, если привозил ее кто-то из дипломатов из-за границы, и кто-то тайно переводил такую книжонку, кто-то перепечатывал на пишущей машинке или ротапринте). Мы не знали, что нужна прелюдия и какая. Приступали сразу к сути. Влад проскакивал её очень быстро, тогда как я только-только начинала ещё разогреваться. И вдруг хлоп - всё! Я оказывалась ни с чем. Но я любила Владика, берегла его достоинство - изображала наслаждение. Кстати, неполное утоление не причиняло мне страдания. Видно,  женщина во мне по-настоящему ещё не проснулась. А, может быть, мы с Владом вообще не подходили друг другу сексуально. Извини, Артём, за интимные подробности. Но они необходимы для  последующего повествования.
Года через три с начала нашей супружеской жизни меня стали раздражать предобеденные проповеди родителей:
 «Только не имейте детей! Не спешите!»
Мне начинало казаться, что они думают при этом не столько о  нас, о  нашей молодости, несамостоятельности, сколько о себе. Если у нас будет ребенок, свекрови придётся труднее вести хозяйство без моего участия. А Старику не хотелось терять моё внимание: оно переключилось бы на ребёнка.
И словно в знак протеста, во мне засело желание завести малыша. С какой стати я, свободный человек, не рабыня какая-нибудь, должна подчиняться чьей-то воле? Я, замужняя женщина, хочу иметь ребёнка. Но тут  же урезонивала себя: «Старики правы: рано». Однако, действовал такой укорот  недолго.
Временами я намекала Владику на свои тайные мечтанья. К примеру, увидев на улице младенца в коляске, восхищалась:
- Какая прелесть! Какая очаровательная мордашка! Какие крохотные пальчики! Посмотри, какие малюсенькие!
- Пальцы как пальцы - ребёнок же, - Влад не разделял моего восторга.
Делал вид, что не понимает моего намёка, а может, вправду, не понимал.
И вдруг на пятом году нашей супружеской жизни, в феврале пятьдесят шестого года Влад огорошил меня. Он только что вернулся из Сухуми со спортсборов и ни с того, ни с сего  заявил, когда мы ложились в постель:
- Пора завести ребёнка.
И тут же приступил к осуществлению  задуманного. В первый момент меня возмутило: почему не спросил, что я-то думаю об этом. Раньше  распоряжались мною старики: «Не имейте!» Теперь муж, без моего ведома, сам, один решил: «Заимеем!» А я опять пешка, не человек?
Но это возмущение лишь на  миг промелькнуло у меня в голове. Мною тут же завладел могучий инстинкт материнства:
«Да, ребёнка, я тоже хочу иметь ребёнка! Давно хочу».
У нас получилось сразу. Я понесла, как сказали бы в старину.
 С самого начала беременность протекала у меня легко и даже радостно - обходилось без токсикоза.
Я стала жить в трепетном ожидании значительнейшего события -  рождения ребёнка. Была уверена, что судьба его сложится счастливо. Понятно тебе, Тёмочка, почему? Да, именно потому, что так совпало – вся страна тоже жила в ожидании гигантских перемен. Мы с Владиком, зачав ребёнка, словно подгадали под исторический ХХ съезд КПСС, разоблачивший культ личности Сталина. Верили, что наш ребёнок вырастет в свободной стране.
К слову, доклад Хрущева «о культе личности» поначалу был закрытым. Только для делегатов. Читал его генсек на ночном заседании в течение пяти с половиной часов. СМИ не обнародовали этот доклад, всего лишь кратко сообщили о самом факте разоблачения диктатуры Сталина.
Позже текст доклада, вдвое урезанный, как выяснилось нынче, разослали  по партийным организациям. Читать давали в одиночку, за закрытой дверью. Бен-Берковскому привезли текст доклада на дом. Старик, конечно, устроил громкую читку для нас, троих беспартийных.
Мы ликовали. Наконец-то справедливость восторжествует для нашего измученного народа. В том числе и для нас с Владиком. Наш ребёнок с самого рождения не будет знать, что такое пятый пункт, что такое страх,  ожидание незаслуженных обид и бед. Мы, его родители, бесспорно,  тоже будем стараться сделать его счастливым. Обсуждали с Владиком конкретно, как это будет. Пока по секрету от стариков.
Владик стал необыкновенно предупредительным ко мне.  Он часто вырывался домой после тренировок или в дни отдыха (в то время он со своей командой жил уже в ближнем Подмосковье). Норовил ограждать меня от тяжестей:  в прачечную ходил теперь вместе со мной. И на рынок тоже - нёс до дому тяжеленные сумки.
Старики удивлялись: что такое с ним сталось?
Мы до поры помалкивали.
Когда поневоле пришлось открыть нашу тайну, они, как и следовало ожидать, не обрадовались. Старик надулся, «как мышь на крупу». Свекровь уединилась со мной и зашептала:
- Не волнуйся, я всё улажу. У меня есть хороший гинеколог.  Сделает аборт.
И те годы аборты были запрещены.
- Моя врачиха не раз выручала меня. Я сведу тебя к ней, - Зоя Ефимовна словно пообещала мне великое благодеяние.
- Спасибо. Этого не требуется, - холодно ответила я.
Старики были раздосадованы, оскорблены. Им было невдомёк, что мы уже повзрослели, имеем право стать родителями.
Зоя Ефимовна однажды кольнула меня:
- Навешиваешь на свёкра-пенсионера ещё одного нахлебника! Спросила у него?
- Мы - не нахлебники, - отпарировала я. - Владик почти всё время живет на государственном довольствии. Я зарабатываю две ставки. Отдаю их в общий котёл.
- Эти свои гроши? - она презрительно хмыкнула.
- Столько платят учителям, - пожала я плечами.
А вечером  мы с Владом решили отделиться от стариков. Я буду жить на мою двойную получку. Буду вести своё хозяйство экономно. На декретные за четыре месяца купим всё, что надо для младенца: коляску, кроватку, ванночку, одеяльца,  распашонки, ползунки, шапочки. Пелёнки я нашью сама из старого, изношенного постельного белья. Друзья и знакомые, конечно, принесут мне уже негодное им белье. Ничего, не пропадём. Заживём скромнее. Откажемся от колбас, мясо будем покупать третьего сорта. Реже станем ходить в кино. Не пропадем. Живут ведь так многие, не погибают.
Старики усовестились и надумали отдавать нам половину талонов привилегированной кремлёвской столовой для высшего начальства. Очень для нас кстати, именно в ту пору Хрущёв расширил круг льготников. Включил в него старых большевиков, чей партстаж исчислялся с 1917 года. Нашему Старику повезло. И нам заодно.
Продуктовые талоны на месяц стоили высшим номенклатурщикам 140 рублей, персональным пенсионерам - всего 14, при их пенсии в 159 рублей. Паёк был весомый, его хватало для нас четверых. Прикупали к нему совсем ерунду: немного муки, круп, сахара и картошку. Продукты в «кремлёвке» были отборные: из специальных цехов продовольственных предприятий, из спецпарников. Зимой мы ели свежие огурцы, помидоры, зелень, клубнику. Для всего народа это было не  доступно, даже не известно,  что такое вообще возможно среди зимы. Мы были благодарны старикам за то, что те поделились с нами кремлёвскими талонами.
Появилась ещё и вторая жертва с их стороны: отдали часть кухни-столовой под комнатку для Владика. Ниша в кухне была зашита лёгкой стенкой, в противоположной стене прорублена дверь. Зоя Ефимовна заботилась о покое и сне для своего взрослого сына. Была уверена, что ему грозили бессонные ночи из-за будущего младенца.
Итак, мы начали жить двумя отдельными семьями в общей квартире. Но она не превратилась в пресловутую «коммуналку». Старики сделались как бы нашими соседями, но не скандальными, не враждебными. Просто соседями. Интеллигентными.
А с Владиком, повторяю, сынуля, мы сделались ещё ближе друг к другу. Он был очень нежен со мной, заботлив, внимателен. Во всём помогал, когда бывал дома.  Нахваливал меня, видя, как я, строча на машинке пелёнки из старого, прокипячённого постельного белья, старалась делать швы, слабо ощутимыми  для нежной  младенческой кожи. Влад пришёл в восторг от конверта на пуху, который я сделала для прогулок младенца в холодную пору.  Я сварганила конверт из пуха купленных подушек.
Владик тоже готовился к встрече ребёнка. Соорудил пеленальный столик  из тумбочки, найденной в сарае на даче: сколотил из досок широкую столешницу, внутри тумбочки прибил полочку для белья. Готовый столик  выкрасил в белый цвет. В магазинах их не было,  как не  продавались и весы для младенцев (мы взяли их на время у друзей).
Мне были очень приятны все эти хлопоты в ожидании ребёнка. У меня было радужно на душе. Владик выглядел довольным, покойным, уверенным. А уж когда узнал, что его включили даже в сборную команду СССР по велоспорту, впал в эйфорию. Вместе с ним  радовалась и я.
Всё было распрекрасно у нас с Владиком.
Но однажды… однажды… в  начале сентября…Мы уже перебрались с дачи.  Был, помню, солнечный день, мягко обволакивало теплом. Я возвращалась домой после уроков первой смены и обнаружила в почтовом ящике три письма на моё имя. Письма вернулись из Сухуми. Там весь январь и часть февраля, напоминаю, Владик жил на сборах. Письма не застали его в Сухуми, пролежали на главпочтамте полгода и, не востребованные адресатом, были отосланы по обратному адресу. Это было одно моё письмо и два других - без адреса и фамилии отправителя.
Поначалу я, естественно, отложила чужие письма для Влада. Я же была воспитанным человеком. Но вскоре какой-то бес толкнул меня под руку:
«Вскрой!»
И я распечатала одно из тех писем. Ошарашенная, машинально прочла и второе письмо. В глазах у меня почернело, дыханье перехватило. Мне казалось, в сердце воткнули кинжал. Всё. Конец. Умираю.
Когда шок прошел, в висках у меня стучало вместе с толчками крови:
«Лю-бов-ни-ки! Влад и Фа-не-рка! Лю-бов-ни-ки!»
Что было дальше, Тёма, узнаешь из моего рассказа «Сынок, спаси!»  В нём всё, как было,  на самом деле. Изменила только имена. Он войдёт в новую книгу, которую готовлю сейчас к изданию. Вот этот рассказ:





                СЫНОК, СПАСИ!


Сначала он собрался родиться очень не кстати, когда ему там, в моём животе, было всего-то шесть с половиной месяцев. В этакую опасную раннюю рань он отчаянно заколотился наружу. Заколотишься... Его, бедняжку, сдавил стресс. Вместе со мной.
Накануне я узнала совершенно случайно о романе его будущего отца с нашей приятельницей - худющей, плоскогрудой Фанеркой, как звал её собственный супруг, наш приятель. Ей, видите ли, надоело, что у неё, можно сказать, нет мужа. Он, аспирант, уже третий  год целыми днями торчит в лаборатории, так погружён в свою науку, что домой приходит измотанным и  только ночевать. Вот она и решила окрутить моего мужа. От скуки. И тот… (надо же!) поддался! А полгода назад Фанерку так занесло, что она даже вознамерилась поменять себе супруга, заполучить нового – моего, красивого, речистого, сильного мужика, спортсмена-велосипедиста, без пяти минут чемпиона мира, с будущим звонким именем и высоким окладом. Стала подступаться к нему:
«Разводись со своей. Я уйду от своего. Уже квартирку сняла - для нас с тобой», - вцепилась в него мёртвой хваткой.
Мой муж испугался: менять жену?! Тихую, преданную, смотрит в рот. Это её-то менять на  взбалмошную, властную, сексушку-вертихвостку? Да, она острая – встряхивает. Но не приведи бог получить её в жёны!
И Влад срочно заделал «своей», то есть, мне – ребёночка. Отсёк Фанерку.
Об их недавней связи я узнала задним числом. Случайно. Узнала, повторяю, будучи  уже непоправимо беременной.
Эта весть свалилась на меня, как кирпич с крыши на самое темечко. Я любила мужа, сотворила из него кумира, была готова, на что угодно, ради своего идола, верила ему и в него. А он предал меня. Изменил. И с кем? С общей приятельницей, женой приятеля! 
Пошатнулся мой идол.
         Я решилась:
«Всё! Развод! Пусть даже стану матерью-одиночкой. Пусть! Не я первая, не я последняя. Вытяну. Всё! Развод! Нет божества! Нет отца!»
- Развод! - объявила мужу.
- Ты что?! – ужаснулся. - Клянусь,  люблю тебя!
Я захлопнула уши наглухо. Он оторвал от них мои руки, стал целовать от кончиков пальцев  до плеч, повторяя:
- Люблю тебя! Люблю!
Потом схватил прощальное письмо Фанерки, стал совать мне его в глаза: 
- Читай! Она  сама признаёт.
         Я отстраняла письмо.
- Слушай, - он начал читать мне: - «Ты  любишь не меня, а жену, свою». Видишь, слышишь? Тебя, а не её, люблю. Даже она почуяла это. Связь с ней была моей ошибкой. Я понял. В сравнении убедился, что ты лучше. Ты самая лучшая на всём белом свете!
- Хватит! Не верю! – отвернулась я от него.
- Нет, послушай меня, прошу. Ты - самая красивая, самая мудрая, «самая-самая», как был Мао-Цзедун, - пытался пошутить.
Но я была тверда, холодна.
         Он вернулся на серьёзный лад:
- Ты - самая чистая, самая добрая, самая ласковая. Другой такой нет на земле. Мои глаза открылись. Я порвал с Фанеркой. Решительно. Теперь ты понимаешь, почему полгода назад я впервые захотел ребёнка. Люблю тебя, только тебя! Люблю! Люблю! - исступлённо твердил он, бухнулся мне в ноги, как в аффекте, обнимал, целовал их - такого еще не случалось с ним.
Вдруг обмякнув, начал  ласково гладить мой вспухший, тугой  живот.
- Сына, очень жду нашего сына. У него должен быть отец. Ты не имеешь права распоряжаться за него, - корил меня. - Он потом осудит тебя. 
Я сдалась. Простила. Ради сына. Уговорила себя  снова верить мужу.
И как реакция на весь этот стресс, угодила в роддом - досрочно. Меня положили «на сохранение беременности».
Там все, от врачей до нянечек, были предупредительны со мной, даже ласковы. Не то, что с незаконными абортницами.
Муж слал мне в палату полезные вкусности и записки-успокоения:
«Врачи уверяют: всё сделаем, чтобы сохранить беременность».
«А если не смогут, если он родится прямо сейчас? Не беспокойся. Выживет. теперь врачи научились выхживать преждевременно родившихся . Известен случай в мировой практике - выходили кроху в шестьсот граммов весом. Нашего сынулю  поместят в специальный термостат. Правда, придётся вам обоим задержаться тут, а нам с тобой  -  набраться терпения».
«Полно, «недоносок». Выкинь из головы. Врачи гарантируют: вырастет абсолютно полноценным».
Именно такого ответа я и ждала от врачей, получив его, успокоилась.
         А моя соседка по палате ухмыльнулась:
- Ну вот, а вы тут изводились. Из-за чего? Ну, сорвалось бы на этот раз. Беда какая? Повторили бы. Дело нехитрое. Я вон устала спасаться от этой напасти: седьмой раз абортируюсь. Муж отказывается «обуваться», а мне здоровье не позволяет рожать.
Я не стала объяснять ей, что у меня в животе не какой-нибудь эмбрион завёлся и даже не «будущий ребёнок». «Будущий» - это для врачей и для мужа. А для меня он не «будет» - уже «есть», мой Малыш. Сохранится непременно, теперь я верила. Ведь живёт в моём животе. То так, то этак  даёт знать о себе оттуда. Шевелится. Шалит иногда - толкается ножками, плавая в своём водоёмчике. Иногда мне удается уловить стук его сердечка. Приложу руку к своему животу, найдя это место - стучит!
          Даже врачи дивились, слушая стетоскопом:
- Ну и сердце! Уникальное! Впервые встречаем такое сильное. Мужик! Мальчик - сомнений никаких, - определили без УЗИ, которого в ту пору ещё и в помине не было.
Мы с Владом заранее дали имя ребёнку – Петя, Пётр. О женском даже не думали. Но про себя я звала его  Малышом.
Привыкла разговаривать с ним. Бывало, прежде чем, слушать музыку по приёмнику через наушники, поясняла предвартельно Малышу:
«Вивальди. «Времена года».
«А это Телеманн. Тебе нравится?»
Или читала наизусть  мысленно, специально для Малыша стихи Пушкина, Фета, Тютчева, Гейне о любви. О любви!       
«С нею жизнь становится ярче, краше, полней, звонче, - объясняла Малышу. - С нею одолеешь любые сомнения, разочарование, даже предательство. Вот я люблю тебя - и папашкины штучки уже не кажутся мне столь ужасными. Думаешь, он ходит к Фанерке, в её квартирку? Узнаем - прогоним  лгуна. И вся недолга. Нам с тобой и вдвоём хорошо. Да?»
Но чаще всего я занималась уговорами Малыша:       
«Спокойно, спокойно, Малыш. Главное – спокойствие. Пожалуйста, прошу, не вылезай до поры. Живи себе и дальше в водной колыбельке, бултыхайся, расти нормально. Но если что, если досрочно... не бойся - недоумком иль хилым не будешь. Врачи клянутся».
И он, разумный ребенок, послушался: подсобил  мне и врачам - «сохра-нился». Нас выписали из роддома.
А через два с половиной месяца, точно в срок Малыш запросился из своей уже слишком тесной, темной колыбельки в большой мир, к солнцу. У меня начались схватки. Те¬перь - своевременные.
Меня немедля опять свезли в роддом.
Я лежала в предродовой зале. Меня терзали дикие боли. То схватят, мучают, то отпустят совсем ненадолго. И снова боль... передышка... боль. Так вот оно, что такое схватки. Не приведи, господи.
«О-о-ой!»
Боль усилилась. Куда уж больше?
«О-о-ой!»
Кричу про себя, стиснув зубы. Что делать, что? Как снести боль? Чему учили на курсах? По Павлову, по науке... Да, вспомнила.
«О-о-ой! О-о-ой!»
Сжать кулаки, подсунуть их под поясницу, лежа на спине. Выставить вверх согнутые большие пальцы. Сжала, подсунула, выставила. Тяжелое тело налегло на две острые костяшки - они впились в поясницу.
«Ой!»
Новая боль отвлекла внимание от главной, но не сняла ее, нет.
«О-о-ой! О-о-ой!»
Кусаю губы, чтобы не кричать. Кусаю до крови. Еще одна боль. Но главная не отпускает.
«О-о-ой! О-о-ой!»
Надо считать, отвлекаться, по Павлову, считать.
«Раз, два, три... сто шестнадцать... сто восемнадцать…  Ошибка».
Часто сбиваюсь со счета, путаюсь.
«О-о-ой!»
- Ой! Ой! О-ё-ёй! - во всю глотку блажит рядом совсем юная роженица.
Ей, наверное, так  легче. Но медсестра недовольна.
- Не кричи! - требует. - Начнутся потуги, тогда можешь. А до того молчи.
- Ой! Ёй! - не слушается та.
- Терпи. Вон соседка терпит, - показывает на меня. - И ты молчи. А не то я прозеваю твои роды. Сбиваешь меня с толку.
- Больно! Ой! Ой! – визжит девчонка и проклинает своего мужика. - Чтоб ты сдох! Тебе бы так. О-ой! Знала бы... Ой! О-ё-ёй!.. ни за что не дала бы. О-ой! Больно! Не дам! Никогда! О-ой!
«О-о-ой!» - в унисон с ней и я кричу - беззвучно.
Но мужа своего не хулю, не поминаю. Даже о Малыше забыла. Эту адскую боль ни с кем не связываю. Она только моя, охватила, поглотила меня всю, размозжила - глаза на лоб.
«О-о-ой!»
Настенные часы  висят передо мной, электрические. Я заметила, что боль продолжается три минуты, отпускает на две.
Минутная стрелка прыгает с черточки на следующую.  Надо секунды, секунды считать – собирать их в минуту. Можно знать, когда настанет передых. Стрелка покажет. Так легче.
«О-о-ой!...пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят», - минутная стрелка дёрнулась, перескочила на следующее деление. Еще две минуты терпеть.
«О-о-ой!»
Низ живота рвут  в клочья саблезубые тигры.
«О-о-ой!» - кричу внутри, всем существом.
«...семнадцать... сорок три... пятьдесят девять, шестьдесят», - стрелка прыгнула, дрожа.
Но впереди еще шестьдесят секунд - целая вечность.
«О-о-ой! О-о-ой!»
Тигры из далекой вечности грызут, терзают мой бедный живот. Захотела новую жизнь? Поглядим, одолеешь ли нас?
«... тридцать семь... пятьдесят три, стрелка, ну же, чего застряла?.. Ну!»
Скакнула. Саблезубые отпрянули - позволили мне передохнуть.
«Уф-ф!»
Я в поту, обессиленная, смахиваю капли крови с губ, встряхиваю занемевшие руки и не свожу глаз со стрелки: замри, не двигайся!
         Меня, будто  игла проткнула сквозь толщу:
«За что?! За то, что зря мужу поверила? Опять сорвётся? Безотцовщину рожаю? Их и так полно. Да как не поверить мужу? Привыкла. И он клянётся: была ошибка».
Минута... вторая... кончилась.
«О-о-ой!»
Всё снова: боль схватит, терзает три бесконечных минуты, на две коротких отпустит.
«О-о-ой! О-о-ой!»
Я вспомнила всё-таки о Малыше. Взмолилась:
«Сынок, родись уже, наконец, спаси меня! Малыш, спаси! Прошу». 
Должна бы сильной быть, его заступницей. А вот ведь помощи жду от него – от младенца. Молю:
«Давай! Пора! Что же ты?! Малыш! Явись! Спаси! Больше не могу. Погибаю! Пропадаю! Спаси, сынок!»
Муки, муки, боль... уже одиннадцатый час кряду. Будет  ли когда-нибудь конец моим страданьям?
Малыш, наконец, услышал. Откликнулся - я почуяла слабые потуги.
Меня покатили в родильную. Там окружила меня целая толпа: акушер, терапевт, две медсестры, студенты-практиканты. Лежу, голая снизу, с раздвинутыми ногами. А мне всё равно. Нет стыда. Не до того.
- Тужьтесь! Ещё! Ну! Ну! - понукала меня акушерка.
Я старалась изо всех сил. Но их-то как раз уже не доставало: ушли на долгие схватки-муки. Терапевт поминутно слушала сердце, то моё, то сыночкино. Передавала иногда стетоскоп кому-нибудь из студентов. Спрашивала:
- Слышите детское сердце?
- Ого! Ну и ну!
- Очень сильное. Неординарное, - подчёркнула врач.
         Акушерка, наконец, сказала:
- Пошёл! Головка показалась. Большущая! - подивилась. - Ну, давайте же, мамаша!
«Какая  мамаша?! Буду ли ею?» - мелькнула горькая  мысль.
Я тужилась-пыжилась. Его головка застряла, ни с места. Я делала жалкие попытки помочь сыну, приговаривая:
«Ну же, ну, и ты давай, Малыш! Вспомни, как рвался наружу, до срока. Теперь пора!»
Меня трясло от слабости.
- Придётся тащить щипцами, - объявила  акушерка.
Терапевт согласно кивнула. Медсестра уже протянула щипцы - зловеще блеснувшие клещи. Я живо представила, как они безжалостно впиваются в головёнку  Малыша. Мне даже померещился хруст косточек. Сдавлен мозг. Будет придурком, ужас!
  - Нет! Не надо!  - я взмолилась.
Головка уползла обратно - не достать щипцами. Сын словно, послушавшись,  спасал свой мозг.
- Тогда кесарево, - акушерка выдала новый приговор.
         Час от часу не легче.
Со всех своих клеточек я собрала воедино остатки  хилых силенок и толк¬нула их в низ живота.
- Пошёл! Ну, головастый! Ума палата! Будет ученый! - восхищалась акушерка, ухватила ребенка за плечики - вытянула на свет божий.
«Ученый… палата… ума…» - путано повторила я.
И впала в прострацию. Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не чувствовала. Даже не заметила, как накладывали мне швы: большеголовый сын, рождаясь, понаделал мне немало разрывов.
Когда я очнулась, первое ощущение пришло - облегченье. Ни прежде, ни потом я ни разу в жизни не испытала такого божественного отдохновения. Это было... нет, не передать словами, какой изумительной  была мне награда за муки.
На дворе занимался осенний рассвет. Часы показывали восемь. Огромные окна были залиты  фантастическим фиолетовым светом. Фио-ле-то-вым. Глазам не верила. Свет медленно бледнел, превращался  в светло-сиреневый. Я любовалась рассветом, растворялась в блаженстве.
Но... Меня, как молнией, пронзило. Малыш! Где он? Что с ним? Почему не кричит? Ведь должен. Слышны были издалека только какие-то странные шлепки, шёпот и вроде бы  легкое бульканье.
Я зашарила глазами вокруг. Никого - все исчезли. Звуки шли из-за ширмы в далёком, правом углу родильного зала. Шлепки, взволнованные полушёпотом приказы врача. И вдруг всё перекрыл младенческий плач. Мой сын закричал, возвестил:
«Я родился!»
В мире нет ничего прекрасней этого звука!
«Ну, здравствуй, Малыш, сынуля, Петенька, Пётр!»
Его вынесли из-за ширмы, наконец-то, показали мне. Конечно, мальчик. Но…  какой противный! Синий-синий. Ручки, ножки повисли, как плёточки, слабо дрыгались. Распахнутый рот орал. Под носом и под правым глазом - кровоподтёки.  Он намучился, понятно. Но страшный, жуть! Лучше бы мне не видеть его сейчас.
Акушерка, заметив мою реакцию, сказала обиженно:
- Радуйся, что хотя бы такой, - и, помедлив, выпалила:  - Мы вернули его из мертвых.
- Как?! - похолодела я. - Что значит: «из мертвых»?
- А то и значит: был  мертвым. Воды у тебя вовремя не отошли - он захлебнулся.
Захлебнулся в водной колыбельке? Утонул. Вот почему не кричал, вот почему синюшный.
- Мы отсасывали из него жидкость там, - она кивнула на ширму. - Делали искусственное дыхание, шлепали, чтобы вызвать первый вдох, первый крик.
«Бедный Малыш! Не успев родиться, ты уже побывал на том свете. Умер. Я буду беречь тебя, ограждать от любой беды,  клянусь!»
Он уже не казался мне страшненьким и противным. Моё сердце сжалось от жалости к нему и от страха за него.
Этот страх не покидал меня с тех пор и в палате. Сперва я волновалась из-за повреждённой кожи на личике сына. Её нечаянно содрали при отсасывании жидкости. Я читала, что даже малейшая ссадинка может стать роковой для новорождённого. Если попадут туда болезнетворные микробы, они способны вызвать сепсис - смерть ребёнка. А у  Малыша две раны. Большие. Открытые...         
«Господи, хоть бы там, в детской, было чисто, - молила я. - Чистый воздух, чистые пелёнки, чистые чепчики, чистые руки у нянечки, медсестры, у врача».
- Да что вы,  в самом деле, мамаша?! - палатный врач  успокаивала меня  и корила заодно, когда я призналась ей в своих опасениях.
Но всё же она привела ко мне педиатра. Та горячо подтвердила:
- Чисто. Идеально. Стерильно. У нас это первое правило. А уж ваш ребёнок тем более вне опасности: он пока  лежит  в термостате.
- Почему? – я снова взволновалась.
«Этого  еще не хватало - термостат! Что он - недоносок? Родился день в день, по расписанию. Родился? Умер сперва. Да, да, хорошо... Термостат. Там выхаживают, спасают», - вспомнила я.
- Извините, понимаю, - остановила педиатра. - Я благодарна вам. Всё хорошо.
Однако, когда в палату принесли детей для кормления всем матерям, кроме меня, сердце моё сжалось  от страха:
«Что там ещё? Что с Малышом?»
Призвала педиатра. Она терпеливо объяснила:
- Пока вашего ребенка нельзя трогать, нельзя вынимать из термостата. Мы применяем всё, что известно сегодня в науке и практике, - заверила меня очень солидно. - Всё, что имеет наш  роддом, а он на хорошем счету. К тому же, мы надеемся на сердце вашего ребёнка. Если б оно было ординарным, младенец не выдержал бы таких родов и не вернулся бы к жизни. Поймите, он измучен, предельно измучен. Потерпите.
- Но сколько дней ждать, скажите, - спросила я, волнуясь.
Неизвестность переносить всегда трудней, чем получать любую, страшную весть потому, что не знаешь, какого удара ждать и откуда.
- Сколько? - врач помедлила, потом жёстко сказала: - К сожалению, я вообще не могу дать вам гарантии, что он выживет.
- Как?! - лучше бы мне не знать ничего.
- Да вот так. Я вас предупредила, - не щадя меня, она защитила себя от возможных будущих обвинений.
Потолок  пошёл на меня.
«Может не выжить?.. Умрёт ... умрёт?! Нет-нет! Тогда и я с ним. Зачем мне жить без него? Муж... больше не верю ему… Умру!»
Потолок свалился на меня, придавил, раздавил. Дышать стало нечем. Тесно. Жутко. Черным-черно кругом. Только вдали крохотное светлое пятнышко. Туда, к нему! Где я?
Вдруг освободилась от тяжести. Какая-то воздушная сила мягко сняла меня с постели и в таком лежачем положении начала медленно-медленно поднимать вверх. Кругом сделалось золотисто-светло. Не солнечно, а именно золотисто. Откуда исходил этот свет, не знаю. И что особенно странно, увидела себя внизу на своей белой кровати. Лежу там. И я же уплываю оттуда всё выше, выше, становлюсь лёгонькой, невесомой. Мне хорошо, покойно, отрадно. Вижу мужа, своего красавца. Он бежит навстречу с охапкой пахучего жасмина. Сейчас обнимет меня, поцелует нежно-бережно, зашепчет...
           Но услышала  не его шопот - взволнованные женские голоса:
- Клиническая...
- Теряем...
- Нет, уже… возвращается.
Я не сразу открыла глаза - лежу в палате, надо мной склонились белые халаты. Трубка у меня во рту. Я опять привычно налита тяжестью. Но слишком.
И словно в болотину, меня вязко усосало в сон.
Не знаю, долго ли спала., но проснулась от детского плача. Нянечка внесла в палату два белых кричащих кулечка. Может, и мне принесёт? Было глупо надеяться, но я ничего не могла поделать с собой - ждала. Два младенца... четыре... Нянечка пошла за последними двумя. Вернулась... с одним - без моего.
Этот потолок... опять качнулся...
«Нет, нет... надо взять себя в руки. Сын выживет, а меня уже нет? У него сильное сердце. Уставшее, измученное, но сильное, могучее. Оно отдохнет, наберётся сил. Малыш выживет. вы-жи-вет, вы-жи-вет, вы-жи-вет», - в такт пульсу  лихорадочно билось у меня в виске, постепенно затихая.
В роддоме я сделалась замкнутой, молчаливой. Не могла говорить ни с кем, ни о чем. Думала о сыне. И молила, не знаю, кого. Судьбу? Бога? Может, бог, в самом деле,  есть? Молила:
«Не дай погибнуть Малышу. Молю!
Не отбирай его у меня. Прошу!
Обереги его! Обереги!
Отгони смерть от него. Прочь! Прочь!
Защити Малыша. Огради!
Вразуми меня: он будет жить!
Жить, жить, жить!» - без устали твердила, боясь сойти с ума.
Я, атеистка, в молитву ушла целиком. Даже успокоительные, ласковые, письма и гостинцы от мужа не отвлекали меня от неё. Глаза скользили по строчкам, не понимая слов.  Иногда я даже не открывала конверта. Мне мерещилось, что мужа у меня уже нет. Он остался где-то далеко, почти забыт.
К пище не прикасалась, не могла есть: в горле стоял ком. Лишь пила, пила воду, молоко, соки.
«Жить, жить! Малыш будет жить! Обереги, защити, вразуми!» -  молила, не знаю, кого.
Шесть раз в сутки приносили детей  в палату. Всем. Но не  мне.
Я сжалась в тугой комок.
Молилась...
Надеялась...
Верила...
Продержалась трое суток.
На четвертые нервы сдали. Я впала в отчаянье. Меня хлестал страх - до озноба хлестал. Забилась под одеяло с головой. Меня трясло, как в лихорадке, зубы стучали, мысли путались.
Хотела согреться - не могла.
Хотела молиться - не получалось.
Хотела взять себя в руки - оказалась бессильной.
Сколько часов так прошло, не знаю.
Но однажды я вдруг почувствовала: что-то мягкое, увесистое  легло рядом со мной, под боком.
«Неужели сын?»
Он!
Лихорадка вмиг исчезла.
«Мой Малыш, - тёплая волна омыла меня. - Так вот ты какой!»
Я разглядывала сыночка, любовалась им.
Личико белое-белое. Никаких ссадин. Щечки пышные, румяные. Бело-розовый зефир. Носик мило вздёрнут. Глазки голубые с поволокой. Нет на свете  младенца краше, чем мой, не было, нет и никогда, нигде  не будет.
«Солнышко мое, радость моя! Жив!» - ликовала.
Он старательно вытягивал из меня  молоко. Я млела, сочилась счастьем.
Сытого, сонного сына унесли в детскую.
Я впервые подошла к зеркалу.
О! Глаза сияют. Но… что это? Волосы?.. Они резко прочерчены холодными серебряными нитями.
«Я седая?.. Старуха?! В двадцать шесть лет...» - слёзы полились по щекам. Горькие.
Но Малыш жив! – встряхнула себя.
Жив, жив, жив!




                НОВАЯ ЖИЗНЬ


Настал день, когда мы с Малышом были выписаны из роддома. Владик привёз нас домой на такси. Он внёс в квартиру спящего Малыша, упакованного в пуховой конверт, передал его на руки мне, сам разделся, принял от меня Малыша, осторожно внёс его в нашу комнату, положил на тахту. Я, раздевшись,  вошла вслед за ним. Когда я склонилась над Малышом, вынимая его из пуховика, Влад впервые увидел мою поседевшую голову, опешил:
- Ты – седая!
- Седая, - откликнулась я деланно-беспечно, продолжая раздевать Малыша. - Пустяки! Волосы можно  покрасить. В блондинку, в брюнетку.
          - Красить не надо, – Влад пришёл в себя. - Это даже пикантно: лицо молодое, и вдруг седина. К тому же загадочно: «Отчего она поседела так рано?» Таинственность в женщине делает её привлекательной.   
От наших голосов Малыш разбудился и разревелся во всё горло, как бы упрекая нас: «Обо мне забыли. Мне жарко!»
 - Прости, прости, - заизвинялся отец.
 Малыш, наконец-то раздетый мною догола, умолк и задвигал ручками, ножками.
- Прелесть! – воскликнули мы с Владом в один голос.
Вот так начался новый период  нашей жизни – втроём.
Малыш для меня был самым главным существом на земле.
Матерью я была очень старательной - до фанатизма. Неукоснительно соблюдала режим, правила гигиены и воспитания. Кормила Малыша строго по часам. Следила, чтобы молока в груди было достаточно, чтобы оно не исчезло до срока. Сама питалась, как положено кормящей матери, к тому же в течение дня выпивала по три литра свежего коровьего молока пополам с отваром шиповника, богатого витаминами. Я гуляла с Малышом в любую погоду два раза в день по три часа. Первое время коляску с младенцем спускал с крыльца лифтер, по моей просьбе – у меня не было сил поднять её: их отняли роды. Влад ведь жил на спортсборах в Баковке, редко бывал у нас. 
На ночь, включив ночник, я подкатывала детскую кроватку впритык к своей тахте. Поминутно просыпалась от слабого сопенья Малыша, от легкого шороха. Щупала подгузник. Если он был мокрым, меняла его, упреждая раздражённый плач. И тут же погружалась в зыбкий сон. Так продолжалось до утра.
 Ровно в шесть,  минута в минуту,  Малыш просыпался, подымал громкий плач.   
Я вскакивала. Вынимала Малыша из кроватки, переносила на пеленальный столик, раздевала догола – он сразу умолкал, довольный, что можно свободно подвигать ножками, ручками. Я любовалась его тельцем, не вспоминала, каким увидела его впервые в родильном зале: кричавшее беспомощное существо, синюшное, дрыгавшее ножками-червячками, сморщенное личико с кровоподтёками.  Такого не держала в памяти  - любовалась нынешним.
 Надевала на него распашонку, ползунки. Прикладывала Малыша к своей груди, набрягшей молоком. Он вцеплялся в сосок. Сосал, сопя, чмокая, вздыхая. Насосавшись, засыпал. Я осторжно укладывала его в кроватку, на цыпочках шла в ванную комнату, умывалась. Потом варила завтрак себе, наспех проглатывала его и начинала стирку тёминого белья в примитивной стиральной машине, Пока белье стиралось, я делала влажную уборку в нашей комнате, и в местах общего пользования. Потом развешивала белье на верёвках в ванной комнате. Сушильного аппарата еще не было в продаже.
Я кипятила, стирала белье ежедневно и гладила обязательно. Горячим утюгом  убивала вредных, суперживучих микробов, бактерий и устраняла морщинки, складочки на белье, чтобы не тревожили нежное тельце сына. Гардероб его составляли: тридцать распашонок, ползунков. десять чепчиков. Постоянно я добавляла несколько подгузников, заранее сшитых мною из марли. Эх, жаль, не было еще в ту пору гениального изобретения – памперсов.
Я выработала постоянный распорядок дня и выполняла его точно, минута в минуту. Главными вехами распорядка были шесть кормлений сына, каждое в строго определённый час. Все остальные дела распределяла между ними.
Покончив с хозяйственными делами, покормив Малыша во второй раз (всего было шесть кормлений), я отправлялась с ним на первую трехчасовую прогулку. Вторую, послеобеденную, часто сочетала с закупкой овощей на рынке или с походом в Кремлевскую столовую. Одной рукой толкала коляску, в другой несла сумку с продуктами. (В те времена еще не додумались делать коляски с полочкой для вещей). Два раза в месяц я таскала своё постельное белье в прачечную, опять же одовременно  прогуливая сына. Силы, утерянные во время родов, постепенно вернулись. Иначе мне невозможно было бы волочить на себе весь этот «лошадиный» груз.
А твой папа, Тёмочка, помогал ли мне? Нет. Напоминаю, он жил отдельно от нас, на спортсборах в Подмосковье и мог  наезжать  к нам лишь изредка на 2-3 часика. Я не сетовала, не ворчала - по-прежнему желала, чтобы он поскорее стал мастером спорта и вышел в чемпионы страны. Это дало бы ему не только моральное удовлетворение, но приличный оклад и возможность в будущем стать тренером высокого класса. Я терпеливо ждала, когда настанет такое время. Смиренно тянула на себе тяжеленный воз, как свойственно вообще  русской бабе. 



                СМОТРИНЫ


Когда Малышу исполнился месяц, мы с Владом решили торжественно отметить эту первую дату в его жизни. Влад отпросился от тренировок на этот день.
Мы пригласили на обед нашу «троицу». И Старика с Зоей Ефимовной. Те  согласились придти, на моё удивление. Ведь в тот день, когда я с ребёнком приехала из роддома, они взглянули на внука, ни слова не обронив, на руки не взяли. Стало понятно: он не растопил их сердца. Больше они не переступали порога нашей комнаты. Мой отец с мачехой тоже  видели новорождённого внука  единственный раз - перед отъездом в Прагу. Отец уехал туда с женой, получив назначение работать сопредседателем Международного Совета трудящихся.
Вернусь к нашему празднику. Мы всемером обступили Малыша в кроватке.   Увидев незнакомых людей, он разревелся. Я взяла его на руки он сразу умолк, хотя его ползунки  были мокрыми. Я перенесла Малыша на пеленальный столик, переодевать.
 - Какая обезьянка! – удивлённо и брезгливо бухнул Миша, увидев голое тело младенца.
Все сделали вид, что не слышали реплику. Я, обомлев от возмущения, тоже промолчала, положила смолкшего и переодетого Малыша в кроватку, и решила удивить гостей  своим  припасённым сюрпризом.          
В нашей комнате, Тёмочка, на одной стене висел небольшой пейзаж Лео Лагорио, на другой - тоже маленькая картина другого художника  - Федора Васильева. Картины неизвестных картин 19-го века, зато подлинники. были оставлены  в нашей комнате Зоей Ефимовной при разделе квартиры.
Так вот, по своей привычке разговаривать с Малышом, однажды я назвала ему авторов картины, показывая на каждую своей рукой.  Малыш поворачивал головёнку вслед за моей рукой. Я удивилась:
 «Ну и ну! Изобразительное искусство заинтересовало тебя, мой Малыш, с таких-то ранних пор!»
Опять показала рукой на ту и другую картину, повторяя имена художников.    Малыш  переводил свой взгляд  с картины на картину безошибочно.  Я никому не рассказывала потом об этом. И сегодня решила открыть это свое открытие-сюрприз своим гостям.
Переодетого, успокоившегося Малыша, я положила в кроватку и начала «экзамен» ему:
 - Где  Лагорио,  покажи-ка гостям.
Он повернул головёнку, куда надо.
- Где Федор Васильев?  - спросила.
- Он не подвёл меня и на этот раз.
- Все заахали:
- Ну и ну!
- Ай да молодец!
- В таком-то возрасте!
                Я укорила Мишу:
- Ну что получил «обезьянку»?
- Получил, сдаюсь,  - он даже поклонился ребёнку.   
Я, довольная, всё же решила проявить объективность: 
- Такое развитие Малыша  пока всего лишь на уровне рефлексов.
Но вернёмся на наш праздник. Старики заранее раздобрились – предложили провести обед в их столовой. Я расстаралась, приготовила роскошный обед – взяв деньжат в долг у Ляли Хаджи-Мурат. Доминантой стал молочный поросёнок,. Я, купила его на Центральном рынке и запекла в духовке. Никогда, ни  раньше, ни потом, по сей день, в моем застолье не было молочного поросёнка. Так я запечатлела важнейшее событие всей моей жизни - рождение своего первого, единственного ребёнка. Твоё явление на свет, мой дорогой Артём!
То пиршество вышло на ять. Никто не чванился,  никто не куксился.  Все были веселы, милы, добры, единодушны.
Однако сблизить тесно теперь уже две наши семьи все равно не удалось. Но хотя бы кончилось полное отчуждение - наступило некоторое потепление. И на том спасибо Малышу. Тебе спасибо, Тёмочка.
               

                СОБЫТИЯ               


Следующий праздник в честь  Малыша я устроила только тогда, когда ему исполнился год. Но за одиннадцать месяцев между этими праздниками, было немало событий в его, значит, и в моей жизни.
В полуторамесячном возрасте Малыш впервые был одет в распашонку и ползунки. Он так настойчиво, громким рёвом, неизменно шесть раз в сутки бунтовал против пеленок, отказывался быть скованным, что я сдалась. Дала ему желанную свободу. Он был доволен. Кстати, ноги у него не стали колесом, не пришлось их выпрямлять. Нынче пеленок уже и в помине нет. Вместо них с самого рождения  малышам надевают спасительные памперсы, на них ползунки, или трусы или штанишки.
Мой декретный отпуск кончился, спустя  два месяца после родов, и я вернулась на работу. К тому времени Зоя Ефимовна наняла домработницу для себя. Но разрешала мне оставлять Малыша на нее, на домработницу, когда я уезжала на работу. Это бывало всего два вечера в неделю. Почасовую нагрузку я попросила себе маленькую. Большую часть ее нёс новый директор школы, тоже историк.
Малыш по-прежнему оставался для меня центром мироздания. Я жила для него, служила ему, не могла надышаться на него. Любые перемены в его развитии становились важнейшим событием в моей жизни.
Первый раз перевернулся сам со спины на бок. Событие.
Впервые сам повернулся с бока на живот. Событие. Со спины на бок, с бока на живот, на спину… Уже не лежал неподвижно, только плашмя, будто каменный – ворочался, шевелился всем телом, не только руками, ногами. Событие. Впервые не завалился, когда я в который раз попыталась посадить его, обложив с трёх сторон подушками. Ура, сидит! Постепенно стал сидеть всё уверенней. Безо всяких подушек. На прогулке в коляске я сажала его на какое-то время. Теперь он видел весь окружающий мир, не только небо или потолок, как было раньше. Это ли не перемены? Ещё какие, значительные!
Прорезался первый зуб. Перед этим Малыш сделался беспокойным, плаксивым. Я предположила, что возможно, зубик пробивается. Проводила по его десне пальцем – было гладко. Волновалась: не заболел ли? Щупала лобик, ставила термометр – нормально. И вдруг однажды мой палец почувствовал на десне Малыша еле-еле ощутимую твёрдую короткую полоску. Зуб! Прорезался!  Первый!
Учила стоять Малыша в кроватке, поддерживая подмышки. Однажды он впервые не упал, когда я убрала руки – удержался на шатких ножках, вцепившись ручонками в барьер. Стоит, уверенно стоит! Сам! Я была в восторге. С тех пор, с восьми месяцев от роду, ты, Тёмочка, твёрдо стоишь на ногах. В прямом и переносном смысле.  Событие было? Событие!
И уж совсем особое, значительное событие настало, когда Малыш сделал первый шаг. В одиннадцать месяцев. Я вынула его из кроватки, поставила на пол, на ковёр, сама встала на колени в двух метрах от него, и протянула руки ему навстречу.
- Иди! Ко мне! – позвала. – Ты умеешь ходить, когда держу тебя за руки. Иди. Без моих рук. У тебя получится. Иди! Смелей!
И Малыш шагнул. Самостоятельно, без моей поддержки. Замер. Наверное, не поверил, что сам, без опоры, продвинулся вперед. Глубоко вдохнул, другой ногой осторожно ступил. И пошёл, пошёл медленно к моим рукам – наконец, радостно упал в мои объятия. Мы  вобнимку катались с ним по ковру. Я хохотала, ликовала:
- Пошёл! Мой сын пошёл!
Ты начал ходить, не как  большинство детей. Обычно ребёнок ступает нетвёрдо, суматошно, пошатываясь из стороны в сторону. Потом в поисках равновесия, резко подаётся вперёд, его несёт и, в конце концов, он падает. Ты вёл себя осторожно. Прежде чем, ступить, ощупывал ногой поверхность, особенно на улице, потом так же осторожно переставлял другую ногу. И так продвигался, очень медленно, зато устойчиво - не падал, не ушибался. Никогда. Думаю, Тёмочка, осторожность, некая обдуманность в движении, заложена в тебе генами. Дальше по жизни, ты всегда хорошенько всё просчитываешь прежде, чем сделать какой-то решительный шаг к перемене. И никогда не падаешь, ошибаешься очень редко до сих пор.
Понятно, что, начав самостоятельно передвигаться по квартире и на улице, Малыш, как и положено, приближался к разным вещам, подолгу разглядывал их с любопытством. Если было возможно, брал в руки неизвестный доселе предмет, поворачивал его так-сяк и возвращал на место. Медленно, аккуратно. Никогда ничего не ронял, не разбивал. И не тянул в рот незнакомую вещицу, «не пробовал на зуб». Мне не приходилось, как иным родителям, убирать в квартире все предметы, до которых ребёнок мог дотянуться,  мог разбить их или причинить вред себе.
И ещё одно знаковое событие произошло в жизни Малыша: он начал говорить. С десяти месяцев. Первое слово произнёс, как положено - «мама». Второе - «на».  Не -   «дай!» - с нетерпеливыми хватательными движениями рук, а – «на» - протягивал мне свою любимую игрушку. Предпочтительно отдавать, а не брать себе стало преимущественным свойством твоего, Артём, характера.
Малыш быстро осваивал всё новые и новые слова и понятия. Я учила его. Бывало, поставлю перед ним, скажем, будильник и повторяю: «Часы, часы, часы», - показываю пальцем то на них, то на свои губы, чётко артикулируя слога. Новых слов у него в багаже появлялось всё больше, притом, произносил он их сразу правильно, без искажений. Не было такой переходной стадии, когда ребенок говорит один начальный слог вместо  целого слова, или «л» вместо «р», «с» вместо «ш» или «щ» и т.д. Ты сразу заговорил чисто, правильно.
Итак, мой Малыш пошёл. Малыш заговорил. Он - человек!



                УСПЕХИ И ПРОМАШКИ


Сейчас вот перечитала предыдущее письмо и подумала:
«Что-то уж очень восторженно у меня получилось. Не обычный ребёнок растёт, а какой-то особенный, во всяком случае, один из лучших, кто развивается, обучается  быстрей, чем остальные. Не приукрашиваю ли я то, что было?»
Не знаю, не знаю. Но именно так сохранилось у меня в памяти то далёкое прошлое, ничего не могу с собой поделать. Видно, это свойственно для любой любящей матери. Не осуждай меня, сын.   
Ради объективности, приведу тебе два таких случая.
Первый. О правилах перехода через дорогу. Когда Малышу исполнилось год, я показала, что переходить надо только на зеленый свет светофора и обязательно по «зебре». Он усвоил это правило сразу. И вскоре даже поправлял меня. Мы с ним переходили через Полянку, и я немного заступила вправо от пешеходных полос. Малыш молча втянул меня на них. С тех пор он всегда был сверхвнимательным  на переходе.
Второй случай. Мы жили на даче в Кратове. Нас навестила Фаина Львовна, единственная подруга твоей бабушки Зои Ефимовны: в молодости они вместе работали в канцелярии наркома иностранных дел Литвинова. Ты вряд ли помнишь Фаину Львовну. Она бывала у нас очень редко и умерла скоропостижно, от инфаркта, когда ты был ещё мал. Так вот Фаина Львовна, наша дачная гостья, вызвалась погулять с Малышом по улицам посёлка. Ему было два года. Когда они вернулись с прогулки, Фаина Львовна  с удивлением и восторгом выплеснула мне:
- Представляете, по пути нам попалось бревно. Я не успела опомниться, как Тёма взобрался на него, выпрямился. Я схватила его в охапку. «Упадёшь!» - испугалась. Он высвободился, раскинул руки в стороны и зашагал. «Не упаду! – сказал - У меня хорошая координация», -  заявил. Я двигалась рядом, готовая подхватить его. И представьте, он протопал длинное бревно из конца в конец - не упал. Я потрясена. И ещё это слово «координация» из уст такого крохи! - восхищалась она.
Мне пришлось рассказать о наших с Малышом тренировках на этом бревне, по его желанию. После третьей тренировки, когда он уверенно одолел всё бревно, не завалившись, даже не покачнувшись, я сказала: «У тебя хорошая координация». Малыш  запомнил новое слово и вот  употребил его к месту.
Но бывали у него и промашки с применением новых слов.
Когда Малышу было два с половиной года, он обзавёлся первым другом, Борей Ренским. И когда тот вместе со своей бабушкой впервые пришёл к нам в гости, Малыш сразу повел их в кабинет к деду.
- Боря, это мой дедушка… - объявил.
Бен поднялся из кресла, втянул живот, грудь выправил колесом. Ещё бы! Третье поколение, внук, представляет его своему первому в жизни другу.
         Внук закончил торжественно:
  - … мой дедушка, старый хрыч.
У деда опали плечи и отвисла челюсть. А я получила очередную задачу: как объяснить ребёнку новое для него слово?  Явно он услышал его от бабушки, думал: «хрыч» - это что-то очень похвальное. Да так надо было объяснить, чтобы притом не подорвать авторитета бабушки. Про себя я рассердилась на неё. Высокомерная, она никого ни во что не ставила.  Своего мужа, которым на людях кичилась как «основоположником советской драматургии», дома могла позвать: «Старый хрыч, иди обедать». Видно, однажды так и брякнула даже при маленьком внуке, не  сочтя нужным придержать язык за зубами. Уже не помню, как я выкрутилась. Но какую трёпку выдал Бен жене, я вижу и слышу  ясно, даже сейчас. 
Кстати, Темочка, помнишь ли, чему ты обязан знакомством с Борей Ренским? Ладно, не ломай голову, скажу, чему: пожарным машинам. Свою детскую восторженность ими, знаю, ты не забыл. Позднее мы с тобой не раз вспоминали, как на прогулках ты, Малыш, старался утащить меня к пожарной части на Большой Полянке и готов был часами стоять перед её закрытыми воротами, ожидая, когда они откроются. Увидеть настоящие, не игрушечные, пожарные машины для Малыша было счастьем. Увидеть, как они срываются с места, под вой сирены пролетают мимо нас, мчатся по улице. Такая удача выпадала нам крайне редко. Слава богу, пожаров было мало, на учение машины выезжали тоже нечасто.
Так вот тот день, о котором я завела речь, для пожарников был спокойным, для Малыша– неудачным. Проторчав перед закрытыми воротами почти два часа, мы, утомлённые и огорчённые, возвращались домой. Проходя через один скверик, присели на лавочку отдохнуть рядом с пожилой женщиной и мальчиком, ровесником Малыша.  Они стали играть. Я разговорилась с бабушкой мальчика. Она оказалась не бабушкой его, а прогулочной няней. Бывшая воспитательница детского сада, подрабатывала к своей жалкой пенсии. Я спросила, не возьмется ли она гулять и с Тёмой, а я постараюсь подобрать ей еще двоих-троих ребятишек. Она с радостью согласилась. Вскоре возникла прогулочная группа в пять мальчиков и девочекпод присмотром Любови Романовны. За те же пять часов в две  прогулки  она стала получать ежемесячно не 150 рублей, а шестьсот. 



                ПРОГУЛОЧНАЯ  НЯНЯ


Группу Любови Романовны ты, конечно же, помнишь, поскольку  гулял с ней втечение трёх с половиной лет, до своего шестилетнего возраста. И, конечно, помнишь, что именно оттуда, из прогулочной той группы, ты вынес свою первую, самую преданную и самую долгую дружбу - с Борей Ренским. Вместе с вашей группой на прогулку выходили со своими нянями Володя, внук Агнии Барто, и Петя, внук Всеволода Иванова.
Кстати, сквера под нашими окнами, в котором вы гуляли, не существовало до твоего рождения. Там раньше стоял сильно обветшалый двухэтажный деревянный дом, конфискованный у купца и битком набитый советскими  жильцами. На его фоне наше девятиэтажное каменное здание, возведённое в тридцать седьмом году на средства писателей, выглядело мастодонтом. И вот однажды утром мы просыпаемся, смотрим в окно – глазам не верим. Абсолютно всё население того «муравейника» высыпало во двор, притом с вещами. И вскоре дом занялся огнём. Вспыхнул, словно картонный. Примчались пожарные - быстро. Но им досталось заливать только головешки. Погорельцам сразу же дали другое жилье, значит, было оно. Их распределили по коммуналкам, но все–таки в дома с  городскими удобствами: с водопроводом, газом и центральным отоплением. Несомненно, жильцы сами подожгли свой дом, утомившись ждать, когда подойдёт многолетняя очередь на улучшение их жилищных условий.
На месте пожарища был разбит маленький скверик. В нём и гуляла ваша группа. Да ещё в двух других неподалёку: в сквере при  НИИ цветных и редких металлов и в другом, при церкви святого Климента на Большой Ордынке.  Помнишь ли, Тёма, эти маленькие зелёные пятачки нашей округи?
Однажды Любовь Романовна пообещала мне, что сама приведёт Тёму домой после прогулки, когда разберут остальных ребят. Но что-то долго вас не было.  Я вышла на улицу. Валил снег, плотной стеной. Я  заглянула во все три сквера – детей нигде не было. Я разволновалась. Какие только страхи не полезли в голову! Тёма  выбежал на дорогу, попал под машину, его увезла «скорая», спасти не смогли.  Но где была Любовь Романовна, как позволила… Господи! Лучше бы меня сбила проклятая машина!
Я, утопая в снегу, пробиралась то по Лаврушинскому переулку, то по Большому Толмачевскому,  снова заворачивала в скверы. Сердце колотилось у меня где-то в виске, готовое пробить череп насквозь.
Наконец, я высмотрела их в другом конце нашего переулка -  они  вывернули с Кадашевской набережной. Я бросилась навстречу им. Схватила Малыша в объятия, подняла, осыпала поцелуями. Жив, цел, роднуля! Сердце ушло на место. Поставила сынишку  на ноги, крепко взяла его за руку.
Только тут взглянула на Любовь Романовну. Она была взбудоражена, лихорадочно заглатывала воздух, лицо раскраснелось,  вспотело, волосы выбились из-под шапки.
:
     - Вам плохо? - забеспокоилась о ней
     - Нет, нет, уже лучше, уже хорошо.
     Отдышавшись, она объяснила, что произошло.
Когда кончилась прогулка, всех детей разобрали, и Любовь Романовна с Тёмой  уже приближались к нашему крыльцу, на проезжей части появилась снегоуборочная машина - тогдашняя новинка техники. Тёма прирос к ней глазами. Стал наизусть читать стишок Джанни Родари про «машину-дворника». Теме впервые  посчастливилось увидеть то, что описано в стихотворении: «руки-крюки» загребают снег, отправляют его наверх, оттуда швыряют в кузов самосвала, идущего сзади.
Тёма тянул няню за руку, заставяя идти рядом с «чудо-дворником». Так они  дошли по всему Лаврушинскому переулку до Кадашевской набережной, до канала, куда с самосвала был сброшен снег. Тёма не отрывал глаз от работы техники.      
Любовь Романовна разнервничалась, уговаривала его:
- Пойдём, Тёмочка, домой, мама потеряла нас. Волнуется.   
Но он не слышал няню, неотрывно следил за  снегоуборочным процессом.
- Ну вот видишь, машина пошла дальше по набережной. Пойдём домой,  а то как бы снег не завалил нам путь к дому. Ничего! Я надумала: буду дворником.
Она взяла тёмину лопаточку стала расчищать панель от снега перед его ножками, приговаривая:
- Вот сюда ступай. Вот и славненько.
Старая женщина, согнувшись в три погибели,  тяжело дыша, сантиметр за сантиметром,  прокладывала в снегу  дорогу для ребёнка.    
Я пришла в ужас. Испугалась, что Любовь Романовну мог хватить удар. Мне сделалось неприятно, стыдно, когда я представила, как старушка прислуживает моему сыну-барчуку.
Я уговорила ее передохнуть у нас. Раздела, усадила на тахту, накапала валокордина, угостила чаем с вареньем и  печеньем. Она пила с удовльствием и всё оправдывала Тёму:
- Он самый послушный мальчик в группе. Но тут ему было так интересно! Он очень любознательный ребёнок.
- Но Тёма должен был, должен был увидеть, что из-за его прихоти вы из сил выбиваетесь. Так нельзя. Это скверно, - я взглянула на Малыша с укором.
- Я понял, мамочка. Больше не буду. Извините меня, Любовь Романовна. Прости, мамочка. Больше не буду так. Обещаю, -  чуть не расплакался.
Когда Любовь Романовна ушла, я принялась внушать сыну такие понятия, как долг, уважение, внимание к людям. Объясняла, как мне казалось, на языке, доступном его детскому восприятию. Знаю, что та первая лекция на моральную тему осела в твоем сознании навсегда.  Как-тоуже став взрослым, ты говорил мне об этом.
Припомнился мне и другой случай. Я пришла в сквер забирать сына с прогулки. И вдруг Любовь Романовна сообщает мне тоном, предвещавшись беду:
   - Сегодня Тёма…
 Я испугалась:
- Что случилось? - оглядела его, волнуясь.
Вроде всё в порядке: ребёнок цел, весел.
- Что он натворил? – уже спокойней спросила я.
- А вот что. Мы гуляли в сквере НИИцветмета, проходил мимо какой-то мужчина, видно, учёный этого института, остановился и заговорил почему-то с Тёмой: «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Ну, что обычно спрашивают у детей. «Кем хочешь стать, когда вырастешь? Наверное, профессором?» И знаете, что Тёма ответил?
- Что?
- «Буду пожарником»! - в её голосе звучало осуждение своего воспитанника и обида за него.
Мой сын выглядел удивлённым и растерянным.
- Тушить пожар хорошо, правда, мамочка? -  спросил.
- Да, конечно, хорошо быть пожарником, - я погладила  его по головке. - Много хороших профессий, сынуля. Много времени у тебя впереди. Может быть, когда-нибудь выберешь что-то другое, - выразительно взглянула я на Любовь Романовну. – А, может, и будешь пожарником. 
          При этом подумала:
«Не приведи бог! Провал! Пусть другие тушат пожары. Моему сыну будет достойней выйти в учёные. Фарисейка! – тут же одёрнула себя. - На словах одно, а в жизни другое, - но поспешила оправдаться. - Говори, что угодно, однако, в душе любая мать мечтает о наилучшей доле для своего чада».
Пока что к лучшему изменилась моя собственная доля. С тех пор, как сын начал посещать прогулочную группу, я получила целых пять часов в свое личное распоряжение. Свободная от забот о ребёнке  в эти часы, я либо спокойно занималась домашними делами, либо готовилась к урокам, либо ходила в магазин, на рынок, читала книжку.
Больше того, у меня появилась возможность регулярно плавать в бассейне. Благо,  бассейн был в ту пору в «шаговой доступности» от нашего дома, на Кропоткинской улице. Там, на месте храма Христа Спасителя, снесённого большевистской властью после революции. А много позже на том месте планировалось соорудить грандиозный Дворец Советов в двадцать один этаж, со статуей Ленина на вершине. Провели  к тому месту метро, назвали станцию «Дворец Советов». Вырыли котлован для самого Дворца. И… заморозили стройку:  рядом протекала Москва-река,
Году в пятьдесят пятом в пустовавшем котловане оборудовали обогреваемый бассейн под открытым небом. Там-то я и плавала с превеликим наслаждением, три раза в неделю. Сдам сына на попечение Любови Романовне и весело шагаю по короткой Лаврушке, по Кадашевской набережной, потом по Малому и Большому Каменным мостам, любуясь красавцем Кремлём, приближаюсь к бассейну. Там погружаюсь в нирвану.
 А вечером, уложив сына спать, смотрю телевидение, читаю перед сном. Таковы были приятные часы, принадлежавшие мне лично.



                ОБРЕТЕНИЯ И ВОЛНЕНИЯ


Однако, мне не было в тягость проводить время с Малышом. Я даже играла с ним   в детские игры, словно превращалась в  маленькую девочку. Однако если мне было некогда, Малыш играл водиночку, дожидаясь, когда освобожусь. 
Да, был как-то один смешной случай. Малышу было года четыре.  я составляла расписание уроков школы на полугодие. А сын прервал меня:               
- Давай поиграем.
- Эх, сбил меня! – рассердилась я, но тут же взяла себя в руки, изменила тон. – Извини, солнышко, сейчас не могу. Подожди, когда закончу расписание.
- Что это такое расписание?
         Я подробно объяснила и добавила:
- Очень трудно составить его, чтобы было оно удобно и ученикам и каждому учителю. Когда составляешь расписание, нельзя прерываться, иначе потеряешь нить, и всё придется  начинать сначала.
- А почему ты, - подчеркнул, - делаешь расписание?
- Потому что я завуч. Это моя работа. Очень важная. Школа не может жить без расписания уроков.
- Понял. Ладно, я подожду, - сказал и удалился к своему детскому столику, занялся  какой-то игрой.
Наконец, я выдохнула с облегчением:
- Уф! Закончила! – и в изнеможении откинулась на спинку стула.
Сын мигом подскочил ко мне, взобрался на мои плечи, оседлал меня с кличем:
- Ура! Прокатимся на завуче!
Я расхохоталась от души. Усталость слетела с меня. И я поднялась с Малышом  на плечах и весело, долго катала его.
Я не жалела времени на игры со своим малолетним сынишкой и вообще на его воспитание, образование. Рано приобщив его к театру, водила на все спектакли для детей, какие ставились в Москве. На некоторые из них мы ходили по два-три раза, по его просьбе. Я сама получала удовольствие, наблюдая, как Малыш погружаешься во всё, что происходит на сцене. Водила сыночка и в художественные галереи. Начала, конечно, с Третьяковки, благо жили мы в доме напротив неё. За один визит  мы осваивали только один зал.
Ну, и конечно, я много  читала вслух Малышу книги Агнии Барто, Корнея Чуковского, Сергея Михалков, Бориса Заходера, народные сказки, а также стихи и поэмы Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета. Были и познавательные книги для детей о природе, о технике, об истории. Ему нравились, например, стихи Джанни Родари «Чем пахнут ремёсла».
Обычно Тёма, слушая текст книги, поминутно прерывал меня - задавал вопросы: «А это что такое?» «Почему?» «Зачем?» «Почемучкин» возраст. Иногда вопросом он ставил меня в тупик. Я признавалась, что не знаю ответа.
- Выясню, почитаю, где надо, и тебе объясню, - обещала Малышу. 
       Так и делала.
Если стихотворение понравилось Тёме, он просил прочитать его два-три раза подряд. За это время заучивал его наизусть. Так быстро! У детей вообще хорошая память – закон природы. Но у Тёмы она была особенной, мне кажется.
Может, сынуля, ты думаешь, я опять преувеличиваю? Нет, ни сколько. Вот, пожалуйста, доказательство феноменальной памяти Малыша. Это случлось на одной новогодней ёлке -  у Всеволода Иванова. Тебе шёл тогда вроде четвёртый год. Чтобы получить подарок от Деда Мороза, как водится, каждый ребёнок должен был прочитать стишок, спеть песенку или станцевать. Малыш стал читать «Бородино» Лермонтова и бодро дул строфу за строфой.  «Хорошо! Молодец! Довольно!» - взрослые пытались остановить его. Но он умолк только тогда, когда Дед Мороз, прервав чтеца на полуслове, поспешно вручил ему подарок. И правильно сделал Дед,  Малыш знал всю поэму.
С пяти лет он сам научился читать. И чтение сделалось для него занятием  более интересным, чем игры и прогулки.
Кстати, а помнишь ли ты, Артём, как, спустя двадцать лет, освоила алфавит твоя дочь? Я узнала об этом от тебя, когда ты вёз меня в машине из аэропорта после моей командировки в Болгарию. Я спросила у тебя, что нового, чем порадует меня Натенька за месяц моего отсутствия. 
     - Ты пристёгнута? - спросил.
     - Да, как видишь.
     - Хорошо. Не упадёшь.
- Так что за новость?
- Наташа выучила алфавит!
У меня распахнулся рот. Ребёнку было всего полтора года!
У неё были кубики с буквами. Она приставала к маме и папе: «А это что?» Выучила весь алфавит. В полтора года от роду!
А спустя тридцать лет, Наташа, уже мама, потрясла всех нас еще больше. Когда её сыну Алексу исполнилось тоже полтора года, она стала обучать его даже чтению, по новой методике.
Но вернёмся в твоё детство, Артём. На ту ёлку у Ивановых. Тёме  так понравился подарок за «Бородино», что он захотел получить ещё один. Объявил, что можешь спеть. Но Петина мама испугались: вдруг он затянешь длиннейшую арию Сусанина из оперы Глинки.
- Нет, Тёмочка, - обняв его, ласково отказала она. – Позволь и другим детям спеть, сплясать, почитать стихи.
Её опасения насчет музыкальных возможностей Малыша были напрасны. Он знал всего лишь с десяток коротких детских песенок. Я разучивала их с ним, аккомпанируя на пианино. Мне пригодились  пять классов музыкальной школы, которые я прошла в Хабаровске. Пригодился инструмент «Красный Октябрь», привезенный оттуда  через всю страну. Он отдан был мне в Лаврушку вроде свадебного подарка отца. Кроме «домашнего музыкального образования», Тёма  серьёзней приобщался к музыке в Большом зале Консерватории. Я покупала абонементы на циклы  концертов-лекций для маленьких детей. Тёма увлечённо слушал очень живой рассказ музыковеда Светланы Виноградовой об инструментах, ловил каждое её слово, запоминал звучание каждого инструмента, учился находить его в оркестровом исполнении. Я рядом с  сыном тоже  получала удовольствие. Но ходить в музыкальную школу он категорически отказался.



                ГЛАВНАЯ НОВОГОДНЯЯ ЁЛКА


Вряд ли ты, сынуля, помнишь, как мы впервые увидели по телевидению ёлку в Большом Кремлёвском дворце: тебе было тогда всего два года. Телевизор (в то время ещё большая редкость) был только у стариков, стоял в столовой. Малышу иногла   разрешалось посмотреть  детские мультики. Кстати, это был первый телевизор КВН с крошечным экраном. Но зато к экрану была привинчена специальная линза, наполненная глицерином -  она увеличивала изображение в 5 раз.
Так вот в тот день были не мультики, а передавали детской празднник в Кремле. Первый и последний такой праздник. Малыш дивился, какая огромная ель, как много на ней огней и диковинных игрушек. Ловил каждое слово Деда Мороза, внушительного басовитого добряка (кажется, его играл артист Борис Андреев). Тёма слез со стула и стал приплясывать, словно оказался в  том ребячьем хороводе.  Его восторг даже тронул бабушку.
- Ты хочешь туда? – спросила она.
- Да! – он выдохнул в ответ.
И это было для Зои Ефимовны, как сигнал к битве за билет на главную ёлку страны. Она тут же  позвонила по телефону в Литфонд.
 - Здравстуйте, говорит жена Билль-Берковского, основополжника советской драматургии,  - как всегда, горделиво добавила.
Сотрудница, как всегда, хихикнула про себя.
- Нам нужен билет на кремлёвскую ёлку для внука.
  -  К сожалению, у нас билеты сразу кончились. Их было всего несколько штук.
- Найдите! – потребовала.   
И ведь добилась своего. Получила билет в конверте, вручила его мне.
- На сегодня, на последний день, последний сеанс, - сказала, довольная
Я поблагодарила её, нисколько не удивившись её настырности. Открыв  конверт, я увидела в билете примечание мелким шрифтом: «Родители не допускаются в зал». Я показала билет Зое Ефимовне.
 - Меня это не касается, - она фыркнула и ушла к себе.
- Малыш, тебя, двухлетнего, не пустят в зал на ёлку. Ты слишком мал.
- Ничего не мал. Я большой, - чуть не расплакался.
 Хорошо, хорошо, поедем. Может, я уговорю охрану.
Но когда приехали у входа в Большой Кремлёвский дворец Малыш спокойно выпустил свою ручку из моей руки и доверчиво позволил чужой, но приветливой девушке-дежурной увести его внутрь. Таких добрых нянек-волонтёрок там было множество. Они раздевали малых ребятишек, вели в зал, где начинался у ёлки праздник. Тёма так развеселился там, так расхрабрился, разохотился, что когда его выпустили из дворца, передав мне, он отказался сразу идти домой. Пожелал порезвиться ещё и в Тайницком саду (в низине кремлёвской территории, в широком овраге). Там для детей были установлены разные сказочные скульптуры из льда.  Взрослых туда тоже не пускали. Малыш уговорил меня, что пойдёт со всеми ребятами. Я отпустила его.  И глаз не спускала с него. Передвигалась по краю оврага, следила, как Малыш, единственный малюсенький мальчишечка,  вышагивает среди ледовых фигур вместе с детьми старше него. Малыш даже взобрался вслед за ними на макушку Дядьки Черномора и тоже скатился по его бороде. И радостно помахал мне рукой. Уверенно возвратился к выходу. Наконец, я вздохнула с облечением, дождавшись своего маленького храбреца, целым и невредимым.
А помнишь ли, сынуля, новогодний утренник у нас дома в шестьдесят первом  году? Тебе было четыре года. Ёлка была установлена в нашей комнате. Кстати, старики ушли на прогулку, впервые вдвоём, подчёркивая, что это не их праздник.
Наши маленькие гости уже крутились возле ёлки, разглядывали игрушки, с нетерпением ждали появления Деда Мороза. И, наконец, он вошёл, бородатый, облачённый в шубу, с мешком подарков за спиной. Дети бросились к нему, загалдели, запрыгали. Малыш тоже зачарованно глядел на Деда Мороза, свято веря, что он настоящий.
Вдруг друг Боря шепнул Малышу:
  - А я знаю: это твой папа.
- Нет! – тихо возразил Малыш. – Это Дед Мороз! Дед…
- А вовсе нет. Это твой папа, дядя Влад, - шепотом настаивал Боря. - Я подглядел. Он наряжался в своей комнате. Вывернул наизнанку свою дублёнку. Привязал бороду. Из ваты борода, погляди, из ваты, ненастоящая. И брови и усы из приклеенной ваты, сам потрогай. И «Дед», заметив эту шепчущуюся двойку ребят, подошел к ним, наклонился. Малыш притронулся рукой к его «бороде» и разревелся:
- Ты обманщик! Врун! Ты плохой! Плохой!
 Мы с трудом успокоили его, и праздник не сорвался.


   
                ЗАМАХНУЛСЯ


В ту пору моя жизнь была преимущественно материнской. Все мои чувства, волнения, мысли, заботы были отданы тебе, мой дорогой сынуля. Конечно, на втором плане у меня оставалась ещё и работа в школе. А у Влада была своя жизнь  в стороне от нас - спортивная, тщеславная.
Однажды, это было в августе, Влад совсем нежданно явился со спортсбора домой.
- Нас всю команду навсегда отчислили, - мрачно объявил. – «Достигли потолка», - язвительно передразнил тренера. -  Замена  нам пришла. Солдаты-новобранцы-здоровяки.
Он не мог успокоиться. Разволновалась и я. Оборвался путь жизни, избранный Владом. Лопнула, как воздушный шарик, его цель-мечта: стать чемпионом страны, заметной личностью, потом знаменитым, высокооплачиваемым  тренером. 
Влад тяжело переживал и эту беду. Целиком погрузился в неё. Стал угрюмым, как было тогда, когда перед ним захлопнулся вход в науку. Теперь тоже ничего кругом не видел, не слышал. Не желал думать и обсуждать: куда ему теперь податься?
Я понимала его, жалела.
Но через несколько дней Влад просто потряс меня:
- Буду писателем!
Я обалдела.
- Буду, буду! Увидишь!  Поехали-ка на дачу, проведём там остаток лета со Стариками.  Собирай манатки. Поехали! Я отдохну там вволю.   
 В Кратове мы оба окунулись в лёгкую дачную жизнь, забыли нашу проблему. 
И однажды Влад напомнил о ней, но сказал:
- Не пропадём. Старики не дадут.
- Ты забыла, что я рос в семье старого большевика. С малых лет слышал зажигательные рассказы отца об Октябре. Я жалел, что поздно родился. Мне хотелось подражать папе, хотелось самому стать участником революции.
«Когда же начнётся мировая революция?» - подрастая, Влад тормошил отца.
Тот отвечал уклончиво:
«Точно не известно. Во всяком случае, не скоро. Станешь студентом, будешь изучать труды классиков марксизма – узнаешь, когда, и произойдет ли она вообще».
«Непременно произойдет!» - Влад отвергал отцовские сомнения.
Но когда? Как революция назревает? Можно ли  поторопить её? Когда настанет желанный коммунизм, каким он будет?
Владу было невтерпёж узнать всё это. Вот почему он, став, старшеклассником,  начал читать сочинения Маркса и его продолжателей.
Бывало, придёт на вечеринку, скажем, к Олегу Погодину - ребята танцуют, флиртуют, а Влад возьмёт с полки «Капитал» Маркса, устроится в уголке и продолжает чтение, прерванное перед уходом из дома.
Странно, что  книги марксистов по-настоящему интересовали Влада уже с отроческих лет, но при этом  художественная литература совершенно не трогала его. Он умудрялся не читать даже произведения классиков литературы, даже те, что были обязательны по школьной программе. Сдавал экзамены по литературе, как говорилось, «на шармачка»: приятели пересказывали ему содержание нужных произведений. В десятом классе он вообще не ходил в школу – получил аттестат зрелости экстерном, почти без усилий, «дуриком».
Возможно, стойкая отстранённость от художественной литературы выработалось у Влада потому, что и школа, и отец дома навязывали ему:
«Читай это! И это! Читай! Читай!»
Бен-Берковскому было стыдно, что сын, его, писателя, не знает мировую и русскую классику. Иногда отец взрывался:
«Ты, олух, обедняешь себя! Лишаешься неслыханного духовного богатства! Дома такая библиотека! Протяни руку, выбирай, бери любую книгу. И свободного времени у тебя - залейся. Да мне бы в юности…» 
«Слышал, тысячу раз слышал», - обрывал сын отца. 
         А сейчас он парировал:
- Зато ты не читал Маркса, Энгельса. Мало заглядывал в книги Ленина, Сталина. Коммунист, участник Октября, а  вообще не знаком с коммунистической теорией. Не стыдно?
- Да на кой шут мне теория? Даже в писательском парткоме отцепились от меня, не тянут на свои обязательные политзанятия. Признали, что я уже давно, убеждённо и прочно усвоил коммунистическое мировоззрение. Собственной шкурой я прочувствовал, что такое эксплуатация, несправедливость, неравенство при капитализме. Собственным умом, без мудреных книг пришел к мысли о необходимости революции, участвовал в ней, защищал её завоевание в гражданской войне. Я на практике осуществил их теорию. Обошёлся без их заумных книг.  А вот художественная литература пригодилась мне. Очень. Она обогатила меня, сделала мудрее, прозорливее, вдумчивей, духовно чище. Более того, она  дважды сыграла решающую роль в моей судьбе.
Да, это так. Ты знаешь, Тёмочка, что литература, а именно романтики путешествий Жюль Верн, Фенимор Купер, Джек Лондон пробудили в юном Бене страстное желание броситься в кругосветное плавание -  увидеть мир. Без их толчка он прозябал бы в провинциальном затхлом закутке, возможно, всю жизнь,  остался бы навсегда  какой-то необразованной серостью.
Вторично художественная литература круто развернула его жизнь, когда впустила его в свою среду. Он стал писателем не только потому, что познал  жизнь, бурную, тяжелую, полную новизны, открытий и резких социальных контрастов, жизнь, насыщенную страстями, сомнениями, ликованием, преодолением неимоверных трудностей, но еще и потому, что с некоторых пор начал вдумчиво читать классиков литературы, учился у них мыслить, чувствовать и сочинять.
- Без знания литературы я не смог бы выйти в писатели.  Читать, читать, читать…
- Буду! – прервал его Влад. – Осознал, буду читать. Клянусь! -  шутливо приложил руку к сердцу.   
  - Всё дурачишься, болван! – рассердился отец и ушёл в свой кабинет.               


                ВДОГОНКУ+


И с того самого дня представь себе, Тёмочка, твой будущий отец действительно приступил к чтению художественной литературы. Пустился вдогонку за упущенным. Чтение сделалось его основным занятием. Он впивался в книги не столько из любопытства или ради удовольствия, сколько с целью вникнуть в механизм литературного творчества. Стремился понять, почему именно так, а не по-другому, автор строит сюжет,  достигая его притягательности, какими средствами создает портрет героя,  его внутренний мир, его душевные перемены.
Своё литературное самообразование начал Влад с «Войны и мира» Толстого.
Вряд ли, Артём, ты помнишь, как однажды, когда папы не было дома, ты подошёл к его письменному столу, где лежали три тома «Войны и мира» в роскошном издании Брокгауза. Тебе было тогда года три. Ты снял со стопки верхний том, с удивлением оглядывал и осторожно ощупывал толстый кожаный переплёт и буквы золотого тиснения на корешке. Потом стал пролистывать плотные листы в поисках картинок, найдя, подолгу рассматривал каждую -  талантливые иллюстрации Леонида Пастернака, отца поэта. Я объяснила тебе:
«В этих трех томах гениальный писатель Лев Толстой рассказал об Отечественной войне 1812 года. Про одну из битв той войны ты знаешь – это поэма «Бородино» Лермонтова».
Когда настало время, мне не пришлось, Тёма, заставлять тебя: «Читай «Войну и мир»!
Ты сам, даже задолго до требования школьной программы, освоил эпопею.
Однако вернёмся в конец пятидесятых годов, к твоему отцу Владу.
Так вот, он взялся за «Войну и мир». Свои мысли о прочитанном заносил на лист бумаги, разделённый по вертикали надвое. Вверху листа в левом углу поставил  знак «минус»,  в правом – «плюс». Влад, можно сказать, препарировал произведение. Но на середине третьего тома выдохся. Дочитывал его уже без своего письменного анализа, ограничивался устным: делился со мной своими впечатлениями. Каковы они были, моя память, увы, Тёмочка, не сохранила. Видимо, ничем особенным Влад   не поражал меня. Впрочем, что-то непривычное всё-таки было, поскольку даже сейчас отчётливо вижу, что на его листах-рецензиях колонка отрицательных замечаний была значительно длиннее, чем  положительных.  Выходит, он дал не очень высокую оценку шедевру русской классики.
Вообще Влад оказался читателем требовательным, думаю сейчас, даже высокомерным. Я пытаюсь припомнить, какие свежие произведения в те годы хрущёвской «оттепели» понравились ему. Не могу вспомнить ничего, кроме, пожалуй, повести Георгия Владимова «Большая руда». Может, правда, виновата моя ослабевшая с годами память. Но точно  помню, что он никогда не обращал внимания на язык, художественный стиль автора, не любил описания пейзажей и лирические отступления – пропускал их.
Мы с ним по-разному читали книги. Он - умом, я - чувствами. Ну, что ж, понятно: он - мужчина, притом от природы аналитик, я - женщина, эмоции у меня часто превалируют над рассудком. К тому же меня  начали приобщать к литературе с малых лет, когда у ребёнка органы чувств развиты сильней разума. Меня просвещала сама мать, учительница русского языка и литературы, пока была жива, до моих одиннадцати лет.
Владик же примерно до этого возраста был полностью отдан на попечение няни, заботливой, преданной, но полуграмотной деревенской женщины. Какое там чтение, какая литература? Только уже в отроческом возрасте Владика отец, вечно занятый, вдруг обнаружил этот дикий провал в образовании сына и стал, что называется, тыкать его «мордой» в книги.
Моя мама, само собой, сызмалу читала мне лучшие произведения, написанные не только специально для детей, но и кое-что, понятное ребёнку, из литературной сокровищницы для взрослых. У меня вырабатывался хороший вкус. С тех пор, как я стала сама читать сознательно, я никогда не беру в руки абы какую книгу – только достойную. И не глотаю ее - про себя  читаю медленно, с выражением, будто со сцены (не смейся, Тёма). Я словно воочию вижу то, что описывает автор, вижу его героев, слышу, их голоса, переживаю вместе с ними их радости и невзгоды, ошибки и удачи, словом, живу их жизнью.
За это я благодарна, кроме мамы, двум замечательным учительницам   женской школы № 6 города Томска, где я училась с седьмого по десятый классы - Анастасии Степановне и Зинаиде Георгиевне. Они вовлекли меня, вместе с другими старшеклассницами, в такие потрясающие действа, как литературные вечера.
Особенно памятен мне праздник, посвященный Льву Толстому. Костюмы для нас взяли на прокат в областном театре. Я должна была играть сцену свидания Анны Карениной с сыном Сережей (на его роль определили маленькую первоклассницу, одев её в ночную сорочку). Монолог я готовила под руководством Анастасии Степановны. Она учила меня вдумываться в каждое слово, обсуждала со мной малейшие движения души моей героини, подталкивала: «Ставь себя на её место, представляй, будто ты – Анна». Я, хотя и не имевшая её взрослого опыта,  старалась изо всей мочи.
На вечере во время представления  я была сама не своя, говорила, двигалась, словно, в  каком-то полубеспамятстве. Когда выдохнула последние слова, страстно и горько обнимая «сына», зал молчал вместе со мной, потом  взорвался аплодисментами, долго не отпускал меня. Не сразу вернувшись к себе, я кланялась, улыбалась, кланялась. За кулисами Анастасия Степановна притянула меня к груди и разрыдалась. Тут мне припомнился школьный слух, что она пережила горячую, неразделённую любовь, растила маленького  сына без отца.         
Ну, Тёмочка, извини, я что-то расхвасталась - забыла о Владике. Так вот он начал читать русских классиков. Осваивал одну за другой книги. Иногда отвлекался на современные произведения, только что опубликованные и нашумевшие. Он читал по восемь-десять часов в день. Это была как бы  его работа. Правда, «надомная» и без оплаты. Он делал перерыв только на обед. Я накрывала на стол к строго определённому часу.
Старику нравилась и не нравилась такая перемена в жизни Влада. С одной стороны, был доволен: победил сына,  тот, наконец, начал читать. С другой стороны, Бен находил сущей блажью затею Влада стать писателем.
- Да тебе потребуется ещё столько лет, чтобы осилить все это! – обводил он рукой книжные шкафы и стеллажи от пола до потолка в своём кабинете. – Столько лет ты, болван, потерял! Не слушал меня! А теперь вдруг, наглец, в писатели захотел впрыгнуть! – расхохотался. - Да кто ты такой? Что в жизни видел? Что испытал? Барчук! О чем ты можешь писать?
- Да хотя бы о своём «хождении по мукам»: по институтам. Об антисемитизме.
- Ну, тут ты, конечно, в теме. Да вот незадача: сумеешь ли, литературный неуч, одолеть тему? А если, надорвав пупок, кое-как выдавишь дохлое сочиненьице, кто его напечатает? Даже если, на удивление, получится у тебя что-нибудь удобоваримое, цензура не пропустит.
- Ты не прав. Теперь кое-что из правдивого, острого стало пробиваться к читателю.
        - Но тема антисемитизма по-прежнему закрыта, - возразил Старик.
- Когда-нибудь откроют и её, - не сдавался Влад.
- С каких это пор ты превратился в оптимиста?
- С двадцатого съезда  - с начала «оттепели», понятно.
Кстати, Тёма, знаешь ли ты, откуда пошло такое  название первым проблескам демократических свобод, сверкнувшим в нашей стране после ХХ-го съезда? От повести Ильи Эренбурга «Оттепель». Автор считал, что после разоблачения культа Сталина в жизни страны наступила оттепель. Вместе с Эренбургом интеллигенция ждала, что «оттепель» скоро приведёт к «весне», за ней   несомненно наступит и «лето», озарённое солнцем - полное торжество свободы. Ждали и мы с Владиком. Многоопытный Старик, не раз переживший крушение надежд, пребывал в сомнениях. Правда, старался скрывать это от нас.
- Напишу об антисемитизме, - повторил Владик уже твёрдо. - Впрок. До тех пор, пока не наступит желанное «лето», моя рукопись  полежит в столе.
- Полежит… Ишь, какой богач! Хочешь и дальше, уже не временно, жить нахлебником? Пора бы, наконец, самому начать кормить, одевать  себя и семью?
- Кормить? А кремлёвская столовка на что? Власти лишили меня в своё время профессии, пусть и дальше кормят.
- Да это я кормлю тебя. «Кремлёвка» - это дар мне за участие в революции и гражданской войне. Это я отдаю тебе половину своих талонов.
- Спасибо за щедрость, батюшка-барин! – Влад дурашливо поклонился в пояс.   
- Тьфу, шут! Да я в любую минуту могу лишить тебя своей щедрости. На что будешь содержать свою семью?
- Не пропадём.  У меня есть жена – мой надёжный друг и помощник, - он благодарно взглянул на меня.
Я, в самом деле, при нужде, могла бы зарабатывать шитьем на дому. Еще, Тёма, до твоего рождения, я два года ходила на курсы кройки и шитья, организованные в ЦДЛ для жён, дочерей, невесток писателей.
В то время началось поветрие – такие курсы создавались во всех клубах, в министерствах, в любой организации, вплоть до ЖЭКов. Многие женщины поняли, что  обшивать себя и близких - это разумно и выгодно. В ателье дорого да и туда не пробьешься: их было мало. В магазинах, как хотелось бы, не оденешься: ассортимент одежды был убогим. Выбор тканей, правда, тоже был невелик, но зато большая часть из них была доступна по цене. Дамы подались на курсы осваивать портняжное ремесло. К тому же там они следили за модой, совершенствовали свой вкус, общались между собой. Кстати, в ЦДЛ на курсах кройки и шитья была превосходная преподавательница. Она учила нас даже моделированию. Всего лишь по картинке мы сами могли составить выкройку одежды и сшить по ней.
Старательно отзанимавшись два года, я, можно сказать, стала почти профессиональной закройщицей и швеёй. Полистай-ка, сынуля,  фотоальбомы своего детства (кстати, я перевезла их почти все к тебе в Америку, для себя оставила совсем немного фотографий тех времен), так вот, узнай, что рубашки, брючки, курточки на тебе  - моего производства. И на Владе одежда, и на мне сшитая мною.  Между прочим, в 1957 году перед Всемирным фестивалем молодежи и студентов я сшила Владу такие две сорочки, высмотрев фасоны в каком-то заграничном фильме, что его принимали за иностранца, и он проходил даже туда, куда советским людям путь был закрыт.
Извини, я опять разболталась о себе, любимой.
Вернусь к решению Влада стать писателем. Поначалу у меня в голове даже не возник вопрос: почему он выбрал именно эту профессию? Я задумалась над этим, только спустя несколько лет, уже после нашего развода. Мой ответ был прост: перед ним был пример отца. Завидная жизнь. Не надо ходить на службу, отсиживать там от звонка до звонка, выполнять положенные обязанности, даже если они тебе не по нутру, подчиняться воле начальника, даже если он тупой. Сиди себе дома, сочиняй в удовольствие. Тему выбрать можно, несмотря на ограничения.  Жизнь неохватна. Никто тебе не указ. Ты - свободная личность. К тому же, личность особенная, штучная, избранная. Можешь выйти в знаменитости. Жажда известности была характерна для  натуры Влада. Когда он готовился стать ученым, он часто говорил: «Обо мне будут знать в мире науки». И когда ушёл в спорт, то стремился непременно к золотым медалям, к всесоюзным и даже мировым рекордам, чтобы о нём писали  газеты.
Так вот, когда я услышала, что он надумал стать писателем, сначала я оторопела. Но довольно скоро постаралась убедить себя, что эта цель не столь уж несбыточна - пожалуй, Владу удастся  достичь её. Сделал же он на химфаке за два последних учебных года превосходную дипломную работу, можно сказать, с нуля:  три предыдущих года пробездельничал. Захотел, собрался, вкалывал – и сделал. На защите сказали: «Близка к кандидатской». И в писатели он выйдет, коли решил. Не столь скоро, конечно, но выйдет. Обязательно. Не исключено, что обнаружатся отцовские гены.
И я сочла своим долгом  создавать Владику все условия для работы. Он ещё не стал писателем, но я уже, что называется, принялась оберегать его творческую форму: абсолютно все  житейские заботы, обязанности и проблемы взвалила на себя. К  слову, намного больше времени, чем раньше, стала тратить  на приготовление обеда, потому что завела Владу  отдельный «стол». Не мог же он, мужчина, есть детскую, легкую отварную пищу. Я могла, мне она нравилась и  подходила. Для мужа готовила его любимые блюда, жареные, тушеные, острые. И опять стала выискивать в поваренной книге и кулинарных брошюрках рецепты блюд неожиданных, ранее не испробованных Владом. Подолгу торчала у плиты. Хотелось удивить и порадовать его. Чаще всего это удавалось мне. Но иногда он молча проглатывал еду, над которой я так долго и старательно колдовала. Я не обижалась, даже не спрашивала, понравилось ли ему мое кулинарное произведение. Видела, что он в эти минуты все еще не с нами за обеденным столом, а в своей комнате за письменным - обдумывает литературное произведение, которое изучал в те дни. Я не отвлекала его от работы несвоевременным вопросом. И никогда не входила в его комнату, если он был там. Запрещала и тебе, Тёмочка, даже приближаться к его двери. По коридору мимо неё мы с тобой проходили на цыпочках, молча, даже  шёпотом не говорили.
Я страстно желала, чтобы Влад стал писателем. Верила – будет! Надеялась - у него есть литературный дар.
          Ты, Тёмочка, наверное, удивишься:
«Желала ему… верила... Это после того, как он нанёс тебе такую глубокую рану - изменил с Фанеркой?»
Представь, сын, рана постепенно зарубцевалась. Любовь способна загонять обиды в самый далёкий уголок памяти и даже совсем забывать их, прощать навсегда. Я продолжала любить Владика, своего мужа, твоего отца. Как прежде, разделяла все его мысли, взгляды, одобряла поступки и планы. Он выбрал новую  цель в жизни,  достойную, высокую. К ней трудно и долго идти, но, в конце концов, он возьмёт свою вершину. Он победит. О нём услышат. Его признают. Я убеждала себя в этом. Я любила его. 
А он пока что усердно готовился к намеченному долгому, крутому подъему: читал, читал по целому рабочему дню, пытался понять, как стать писателем.


            
                ПРОРВАТЬСЯ


Наконец, спустя полтора года, Влад однажды взял в руки перо, то бишь, авторучку.
Свое первое произведение он сочинил довольно быстро, без затруднений. Оно было не об антисемитизме. Это был  не рассказ, тем более не повесть, нечего говорить о романе. Начал Влад  с самого малого - написал статью. О спорте. Выбрал тему, хорошо знакомую ему. Притом, тема эта в ту пору считалась несущественной, можно сказать, пустяковой. В газетах писали только о значительных соревнованиях, да лишь о тех, в которых победу одерживали наши спортсмены. Даже о них сообщалось почти информативно, на последней странице да мелким шрифтом. Влад в своей статье осуждал эту практику, призывал вывести спорт с последней полосы  газет, глубоко обсуждать его достижения и проблемы. Среди проблем выдвинул главную: необходимо основное внимание уделять физкультуре и спорту в низовых коллективах: в школах, во дворах, в институтах, на производствах. Для этого в те годы не существовало надлежащих зданий и сооружений, даже в столице. Не было вело и лыжных трасс, трека, трамплина. Стадионы просчитывались на пальцах. Бассейнов на всю Москву было всего два. В школах уроки физкультуры и занятия спортивных секций проводились в коридорах и в пустых дворах.  В редких школьных зданиях были спортивные залы.
В своей статье Влад утверждал, что спорт очень важен в формировании советского человека – здорового, сильного, волевого, патриота своей родины. Он считал, к тому же, что через пропаганду достижений нашего спорта пресса получит ещё одно убедительное средство прославлять преимущество социалистического строя.
Таков был пафос первого произведения Влада. Он во многом критиковавший наши власти, при этом неизменно оставался неколебимым сторонником социализма.
Статья получилась по объему слишком большой для газеты. Влад понёс её в журнал «Молодая гвардия».  По теме  она подходила именно комсомольскому органу печати. Влад был уверен, что публикация его статьи вызовет широкий отклик в молодёжной среде, взбудоражит спортивное и идеологическое руководство страны и, в конце концов, даст желаемый практический результат: низовой массовый спорт превратится в важный инструмент коммунистического воспитания нашей молодёжи. Именно его статья станет мощным стимулом к этим значительным переменам. С самого начала он проявил себя амбициозным автором.
Но в «Молодой гвардии» его приняли холодно.
- Где печатаетесь? – спросил редактор отдела  публицистики.
         Влад ответил, как можно, спокойней:
  - Нигде. Это моя первая вещь.
Ему показалось, что редактор криво усмехнулся, видно, подумав: «Поздновато, «отрок», начинаешь».
- О чем ваша статья?
- О спорте.
- Нам не годится. У нас давно лежит очерк о Владимире Куце, - вытащил он рукопись из высокой бумажной стопки. - Слышали это имя?
- Конечно! Легкоатлет-спринтер, рекордсмен мира, олимпийский чемпион. Наша гордость.
- К тому же  о нём написала профессиональная, спортивная журналистка.
«Дескать, не чета тебе, новичку».
- И даже такой материал, - подчеркнул редактор, - ждёт очереди.
- Но я в своей статье поднимаю проблему в спорте. Очень важную в деле коммунистического воспитания советской молодёжи.
- Здесь, - кивнул редактор на рукопись статьи о Куце, - тоже есть проблема. И ещё какая! Простите, но портфель нашего отдела публицистики забит на год вперёд.
- И всё-таки прошу прочесть мою статью, - настаивал Влад.
- Что ж, оставляйте, ваше право, - вынужденно согласился редактор. - Прочтём. Но предупреждаю: не скоро.
И у Влада начались долгие, тревожные ожидания ответа из «Молодой гвардии». Он звонил туда раз в неделю. Редактора не заставал на месте: то он уехал в командировку, то был на заседании  редколлегии или у главного с обсуждением рукописей. Иногда Влад приезжал без звонка в редакцию и ждал, когда ему удастся попасть на глаза  редактору. Всё никак не доводилось.
Влад познакомился с робкой юной сотрудницей журнала. Помнится, её звали Катей. Она числилась младшим редактором, но выполняла техническую работу секретаря: следила за продвижением рукописей. Влад делал ей комплименты, подносил то шоколадки, то цветы (как прежде, украденные в сквере), однажды даже пригласил в театр. От меня не скрывал. Похоже,  он  сумел-таки закружить голову  девчушке.
Мне это не нравилось. Нет, не подумай, сынуля, будто я заревновала. Независимая по характеру и не собственница по натуре, я не знала этого чувства. Была уверена: случись у него что-нибудь серьёзное с какой-нибудь женщиной, я уйду от него без колебаний, без объяснений. Он знал это, помнил мою бурную реакцию  на его историю с Фанеркой, поэтому, наверное, «на стороне» далеко не заходил, дорожа мною.
Мне не понравилось иное: с молоденькой сотрудницей он  фальшивил, очаровывая её, к тому же из корыстных соображений. Но я молчала. Ему важно было напечататься в журнале. Я старалась не обращать внимания на эту его попутную, вынужденную  нравственную нечистоплотность.
Влад попросил Катю время от времени напоминать редактору о своей статье. Она напоминала. Но у того руки не доходили до рукописи, явно не нужной отделу.
Тогда Влад задумал узнать, что написано в очерке о Владимире Куце. Он попытался уговорить Катю дать ему тайком эту рукопись на выходные. Она отказалась. Её, почти околдованную им, всё же остановила боязнь потерять работу, приятную и перспективную, как она надеялась.
- Хотя бы дай телефон автора, - попросил Влад. - Я сам свяжусь с ней.
Катя, поколебавшись, продиктовала тот номер телефона.
Влад перестал ухаживать за ней и переключился на журналистку. После нескольких телефонных звонков добился встречи с той. И, видно, теперь её обаял. Она дала ему свой очерк о Куце прочитать при ней и взяла с него слово, что он не присвоит её мысли о спорте. 
Домой он пришёл мрачным.
- Редактор не соврал - очерк, действительно, проблемный. Фактически автор тоже осуждает политику руководства  в области спорта. Я опоздал.
- Ну, осуждает, - принялась я искать, чем бы рассеять его огорчение. - Кстати, как это осуждает? Она же пишет о Куце - о корифее советского спорта. Значит, восхваляет достижения. 
- В том-то и дело, что главная цель автора - показать, какими методами добываются в спорте высокие достижения.
- Подумаешь, удивила! Известно, как. Основная забота тренеров – отыскивать людей с выдающимися природными физическими данными, найдя, выращивать из них рекордсменов и чемпионов. А для массового спорта – крохи внимания и средств, о чём ты…
- Спасибо, просветила, - с иронией прервал он меня.
- Извини, - прикусила язык. - Ты на собственноё шкуре знаешь это.
- Нет, даже я не представлял, как жестоко выжимают из чемпиона все соки, ради скорых и предельных результатов. У Куца, оказывается, сильно разрушено здоровье – он полутруп. И  вышвырнут вон, без средств к существованию. Выходит, слава богу,  что меня во время исключили из сборной.
Влад ещё не раз встречался с журналисткой, обсуждал с ней спортивные проблемы. Но странно, что с Куцем почему-то не захотел познакомиться.
Свою рукопись Влад забрал из «Молодой гвардии». Отнёс её в «Юность». Там тоже отказались читать и  по тому же шаблону: портфель переполнен.  И в «Смене» не приняли, но по другой причине: «Объем статьи велик для нашего тонкого журнала».
Влад стал предлагать рукопись толстым общественно-литературным журналам. Ходил из редакции в редакцию, как когда-то толкался из института в институт, стремясь приложить свои научные знания.
Опять на него сыпались «отлупы». Теперь он получал их уже не из-за «пятого пункта». Редакторы, прочитав рукопись Влада, бросали свысока: «Не наш уровень!» Или: «Мелкотемье!»  Влад был убежден, что на самом деле их отпугивает острота статьи. Но они не признавались в своей трусости перед цензурой-властью, предпочитали оскорблять его, автора статьи.  Так он считал.
Постепенно Влад обошёл все журналы. Каждый раз ждал подолгу, когда прочтут, надеялся, что тут-то, наконец, возьмут его статью, столь нужную народу. Однако получал очередной «отлуп». 



                «ЕГО ПРИМЕР…»


Напоследок Влад решился пойти даже в «Новый мир». В те годы это был самый высокохудожественный и единственный смелый журнал, уважаемый у мыслящего, взыскательного читателя. Влад надеялся, что там, по крайней мере, поймут и примут всерьез поднятую им проблему.
Однако услышал от редактора отдела  публицистики:
- Тема не наша.
- А какая ваша?
- Прежде всего, самая востребованная - рабочая тема, как для  всех изданий сегодня. Так партия велит, - слегка заметно ухмыльнулся. – Впрочем, и о рабочих можно написать увлекательно, сильно, как получилось, например, у редактора нашего отдела прозы. Кстати, он примерно ваш ровесник. Между прочим, это была его первая повесть.  И сразу получилась у него добротная проза. Повесть напечатали у нас, а самого автора даже взяли в штат. Как раз случилась  вакансия.
- Кто это? – Влад заинтересовался счастливой судьбой литературного новичка.
- Георгий Владимов.
- Автор прогремевшей «Большой руды»?
- Он самый.
- Я думал, её написал маститый писатель.
- После «Руды» Владимов, можно сказать, вошёл в обойму маститых, широко известных авторов, сразу был принят в члены Союза писателей СССР. «Его пример – другим наука», - процитировал Пушкина. - Дерзайте. Если достанет таланту, - редактор опять усмехнулся на прощанье.
«А что? И дерзну», - захлестнуло вдруг Влада.
И он прямиком направился в кабинет Георгия Владимова.
- Был рядом, не удержался – зашёл к вам. Хочу выразить свой восторг вашей «Большой рудой». Вы здорово передали труд шоферов на руднике. Смело подняли жгучие социальные проблемы. Я восхищён. Это большая литература. Ваша повесть заслуженно пользуется огромным успехом у читателей.
Владимов принял комплименты смущённо. Вообще он держался как-то зажато. Не смотрел в глаза собеседнику, отводил голову в сторону.  Когда Влад приблизился к нему, чтобы пожать ему руку, понял, в чем причина той скованности: одна половина лица Георгия была испорчена «волчанкой». Лиловое родимое пятно  в пол-щеки заползло до середины носа. Владу стало неловко, словно он подсмотрел нечто недозволенное. Он заспешил уйти. Но Владимов пригласил его сесть.
- Давайте познакомимся, - сказал, однако, по-прежнему глядя куда-то в  бок.
Влад, представившись, опустился на стул. Объяснил, зачем пришёл в «Новый мир». И сам, того не ожидая, начал жаловаться счастливчику Владимову, как трудно пробиваться в печать.
- Мне это хорошо знакомо, -  удивил его счастливчик. – Я ведь несколько лет печатался всего лишь в районной сельской газетёнке, пока не решился послать в «Литературку» статью «К спору о Ведерникове». И, на удивление, Симонов напечатал её.
- Да-да, я помню эту статью. Она поразила меня. Забылась только фамилия неизвестного автора. Значит, она была ваша? Следом  вторая статья, про деревню Огнёвка.
- Огнищанка, - поправил автор.
- Извините, подзабылось название. Прошло уже несколько  лет. Но я до сих пор помню, какой фурор произвели те ваши статьи в писательской среде.
- И в читательской тоже, - добавил Владимов. – Письма потоком шли в редакцию, - не умолчал.
«Однако застенчивость тут обошла тебя, - отметил Влад. - Что ж, заслуженно гордишься».
- У вас превосходный язык, великолепное знание литературы, - нахваливал его, подавляя в себе зависть. – Чувствуется, что вы получили хорошее филологическое образование. В МГУ? – предположил.
- Нет. Я окончил юридический факультет ЛГУ. Заочно. Но моя мать с малолетства пристрастила меня к чтению, воспитала во мне хороший вкус. Она - учительница русского языка и литературы.
«А у меня отец – писатель», - чуть было не похвастался Влад, но вовремя прикусил язык.
         Он хотел спросить:
«Почему же вы поступили на юрфак, да на заочное?»
          Но подумал:
«Может, он тоже экс нострис – из наших, как сказал бы Шильдкрет? Вроде немного похож.
Но Владимов вдруг уткнулся глазами в рукопись, лежавшую перед ним. Дал понять: разговор окончен.
- Простите, я оторвал вас от работы, -  Влад поднялся, чтобы уйти.
- Ничего, - буркнул Владимов, не поднимая головы, однако, торопливо продиктовал Владу свой номер телефона. – Звоните, заходите при случае.               
И Влад стал захаживать к нему. Просто так,  поболтать. Его тянуло к этому скованному человеку, явно скрывавшему какие-то тайны. Влад хотел подружиться с ним. Но конечно, прежде всего, в надежде на его содействие в публикации. Оставался пустячок: всего лишь выстрадать первое художественное произведение, да сразу такое, чтобы можно было иметь право принести его в «Новый мир».
Однажды Влад сделал первую попытку сблизиться с Владимовым. Выложил ему кое-что из той страшной крамолы, которой наслушался от рабочих в ШРМ.
         Владимов улыбнулся:
- Нечто подобное я видел собственными глазами, - сказал с еле заметным превосходством в голосе, - на «Магнитке».
- Да, да, конечно, видели. Это чувствуется в «Большой руде».
Оказалось, в Магнитогорск Владимов ездил в командировку от  «Литературки». Но его очерк зарубила цензура. Зато позднее на этом материале он написал повесть «Большая руда».
- Выходит, пробить правду на полосу, легче в прозе, чем в публицистике?– удивился Влад.
- Во всяком случае, у меня сложилось именно так. Вы тоже попробуйте себя в прозе. Вдруг получится. Поищите тему  среди того, что слышали от железнодорожников.
  «Пожалуй, поищу», - надумал Влад.
В тот же день мы с ним начали ворошить в памяти, что довелось нам слышать от своих учеников об их труде. Но Влад на другой же день отложил поиски темы. Было лето. Он любил дачу. Не хотел покидать её из-за возможной командировки. Изредка на денёк выбирался в Москву. Навещал и Владимова.
Тот по-прежнему замыкался. Владу хотелось расположить его к себе, настроить на откровенность. Однажды Влад рассказал ему, сколько унижения и оскорбления натерпелся в своё время, пытаясь получить своё законное место в науке.
- То было в страшном пятьдесят втором году, - подчеркнул.
- Да, жуткое было время. Разгул антисемитизма, «Дело врачей» - откликнулся Владимов. – А  мне выпала «удача» немного раньше поступать в университет – в сорок девятом.
- «Борьба с космополитами». Не забыть, - подхватил Влад и подумал: Я не ошибся – он «экс нострис».
- Я мечтал попасть на филфак ЛГУ. Но даже заявления не подавал туда. Знал, не примут: «безродный космополит», с фамилией   Волосевич. Псевдоним я взял себе позже.
Эти горькие, обоюдные воспоминания приблизили Влада и Георгия друг к другу. Они перешли на «ты», стали видеться чаще. Тем более, что уже наступила осень, и мы перебрались с дачи в Москву.
Однажды Влад поинтересовался у Георгия, как идет его работа над новой вещью. «Новый мир» анонсировал уже третий год подряд роман Владимова о рыбаках, добывающих рыбу в Северной Атлантике.
- Трудно идет, - ответил Владимов.
- Почему? Роман – это не повесть? Посложнее работа?  Много героев, много сюжетных линий, надо всех их увязывать, развивать, держать  интригу? – выказал Влад свои представления о жанре. 
- Да, сложная, долгая работа. Постоянно попадаю в какой-то тупик. То не выписывается иной характер. То фабулу не туда заносит - заново приходится перестраивать. А порой не даётся всего лишь фраза. Сижу над ней день-деньской…
- Оставил бы ее на время, потом при редактировании она сама, может, далась бы…
- Да вот я такой. Заколдобит – ни с места. Пока не вылеплю её, как хочется, не двинусь дальше.
- Выходит, пишешь сразу набело. Редактировать нет нужды?
- Эх, если бы! Перемарываю по нескольку раз и фразы и главы. И уже чуть не весь готовый роман…
- Сизифов труд, - вздохнул Влад. – Может, материала не хватает? Кстати, где ты брал его? С рыбаками беседовал, статьи в газетах читал?
          Георгий усмехнулся:
- Провел с ними  путину на траулере в Северной Атлантике.
- Да? Прорвался сквозь железный занавес, капиталистические страны повидал? – Влад и порадовался за друга и позавидовал ему.
- Повидал? Да ты что?! В порты мы не заходили. Занимались только добычей рыбы. Сдавали её прямо в море, на плавучую базу, подплывая к ней. Когда попадался косяк, мы вкалывали без продыха. Попадался часто.  Хотя и тяжко было, но мы радовались: и план перевыполняли, и наши  заработки выросли.
   - Мы? –  еле сдержал ухмылку Влад.
- Да, мы. Я не репортером был - рабочим нанялся в бригаду.
- Рабочим? – удивился Влад. – И вместе с ними  вкалывал?
- Конечно. Как все - без выходных, часто сутками без сна. Бывало, уже ноги не держали, руки не слушались, спину ломило, жрать страшно хотелось, ледяной ветер хлестал по лицу или рвало тебя от качки, а ты работай. И так все полгода путины.
- Полгода? Вламывал, как работяга, на Севере, в море? – Влад глядел на него с недоверием и восхищением.
Эта беседа с Владимовым распалила у Влада прежнее желание попробовать себя в прозе: сочинить рассказ на рабочую тему. Он надумал, что тоже предварительно сам испытает то, о чем будет писать. 
Но о чём, о ком писать? Мы с ним снова стали вспоминать наши откровенные беседы с учениками-железнодорожниками. И Влад, наконец, сделал выбор: напишет о рабочих почтового вагона. В литературе о них пока ничего не встречалось.
Влад решил отправиться в рейс в почтовом вагоне. Я узнала у одного из своих учеников-почтовиков (якобы, для своего соседа, который ищет работу), куда в таких случаях следует обращаться.
Влад сходил в ту контору. Честно сказал начальнику о своих планах. Тому понравилось, что напишут об их тружениках. Вакансии там были: труд не из лёгких. Но требовалось предварительно пройти краткосрочные курсы сортировщиков почты. Влад походил на эти курсы – научился почти без ошибок раскладывать письма по множеству разных ячеек.
Ему предложили несколько маршрутов.
Он выбрал ташкентский. При мне размечтался:
- Впервые увижу экзотический Восток и знаменитые изобильные, красочные, почти дешёвые восточные базары. Привезу нам роскошные, вкуснейшие дыни.
В конторе ему сказали:
- Ташкент?  Пожалуйста. Пишите заявление. Мы рады. На том направлении нам не хватает сортировщиков.  Трое суток до Ташкента. Девять часов стоянка там. И столько же суток обратно.
Влада быстро оформили в штат почтового вагона, и уже на следующий день я  провожала его в рейс с Казанского вокзала.
Как тяжко далась ему та поездка, ты, сынуля, прекрасно знаешь от папы. Много раз слышал о ней, когда вырос.
Он был так измотан за ту неделю, что втечение следующих семи суток отгула не смог придти в себя, и отказался от следующего рейса. Посчитал, что ему с избытком хватило впечатлений и от единственной поездки, чтобы написать не только рассказ, но даже повесть. Но засел он за неё лишь через два месяца – всё приходил в себя, отдыхал на даче, чтобы подготовиться к серьёзному, трудному делу: прорваться в литературу с достойной повестью.
               
               
               
               

                БЕЗ МЕНЯ
               

Когда по осени мы переехали в Москву, Влад приступил к работе над повестью. Назвал её попросту: «В почтовом вагоне». Писал по нескольку часов в день. Вечерами, если я не была на работе, читал мне написанное. Иногда к нему приезжал Георгий Владимов. Он уволился из «Нового мира», чтобы освободить время для работы над романом «Три минуты молчания» и нанялся внештатным спецкором в «Литературку». От редакции Владимов  получил дачу в Шереметьеве (он, бывший ленинградец, не имел квартиры в Москве). Был он в то время холост. И если допоздна задерживался у нас, то оставался ночевать в комнатке Влада на диванчике.
Бывало, я возвращалась с работы в полночь и заставала их у Владика вдвоём, возбужденно беседовавшими. Стоило мне появиться в дверях  – они умолкали.
- Ждём тебя, чтобы поужинать, - сказал как-то Влад, заискивающе заглянув мне в глаза.
- Могли бы сами разогреть ужин. Он готов, - проворчала.
Но недовольна была другим: Владимов считал, что я не достойна быть их собеседницей. Умом или знаниями не дотянула до их уровня. Годилась только в прислуги: согрела ужин, подала и убирайся к себе.
Я недолго терпела это неуважение к себе. Однажды наедине высказалась Владу. Тот заступился за своего нового друга:
- Жора иногда доверяет мне редакционные секреты.  Они не для посторонних ушей.
– Но ты мог бы сказать ему, что я, точно так же, как ты, не из болтливых людей. Не разнесу его секреты по всему свету. Неужели он не понимает, что поступает по отношению ко мне бестактно, оскорбительно, а себя выставляет перед нами человеком, на удивление, невоспитанным.
- Ты права. Я скажу ему, что тебе можно полностью доверять, - пообещал Влад.
Но в другой вечер, при моем  появлении, Владимов точно так же умолк.
После его ухода Влад, заметив мою недовольную мину, стал оправдывать друга:
- Он делился со мной сокровенной тайной, которая мучает его. При тебе, извини, не смог продолжать. Ладно, открою тебе эту тайну. Его мать сидела в лагерях четыре года…
- Да? Сочувствую им.
- Так вот Георгий предполагает, что посадили мать из-за него, сына.
- Почему из-за него?
- История была такая… Я в тебе уверен, ты не растреплешься, - на всякий случай оговорил Влад.
Всё началось осенью сорок шестого года. Георгию было пятнадцать лет. Он учился в суворовском училище МВД. Уже тогда они с другом возмечтали стать писателями. На пару начали сочинять роман. И когда в августе грянуло постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», вдогонку Жданов  наддал разносного жару, Жора с другом отправились к разруганному Зощенке: проявить солидарность, морально поддержать его. Взяли с собой подружку. И плохо сделали. Она проболталась соседке. Та донесла на парней. Особый отдел училища всполошился. Сам Берия опекал воспитанников, называл их: «мои волчата». А тут такое ЧП! Двое «волчат» попёрлись к Зощенке, осужденному партией.  Им устроили мощную взбучку на комсомольском собрании, чуть не выгнали из суворовцев, но ограничились «строгачом с занесением в личное дело», чтобы не опозорить училище. Мать Георгия вызвали в ГБ, дознавались, откуда её сын-подросток набрался антисоветчины. Видно, заподозрили, что от неё, от матери, учительницы литературы. Вскоре после этого она  заметила, что за ней установлена слежка. И вот когда в январе пятьдесят третьего года разразилось «дело врачей», её замели в тюрьму, хотя она не была врачом, зато оказалась под рукой:  состояла у ГБ на контроле как неблагонадёжная, кстати, еврейка. Освободили её во время хрущевских массовых реабилитаций.
- Да, представляю, что Георгий пережил. И понимаю, почему он так недоверчив к женщинам. Ладно, перестану сердиться на него, пусть замолкает, когда вхожу. Ты ведь мне потом всё пересказываешь.
          Однако нет-нет да выговаривала мужу:
- И всё-таки иногда мне кажется, что твой друг, смотрит на меня свысока, как на пустое место.
         Влад выгораживал его:
- Нет, Жора не высокомерен. Как раз, наоборот, он закомплексован: стесняется своей лиловой «волчанки» на лице.
- Однако моё обслуживание принимает, не стесняясь.
- Ну, хорошо, признаюсь, есть ещё причина, почему при тебе умолкаем. Мы с ним говорим о политике. Очень откровенно. Наши взгляды совпадают. Жора никому не доверяет свои мысли, только мне. 
- А ты не можешь объяснить ему, что у меня точно такие же взгляды, как у тебя, что я тоже «могила»?
- Пробовал. Но он все равно скован при тебе.
«Ах, скован! Ничего, размякнешь у меня, - надумала. - Уж я постараюсь. Вот скоро настанет майский праздник…»
Первого мая собрались, как всегда, у нас и неизменной компанией. Пригласили впервые и Георгия. За столом я села рядом с ним, с той стороны, где его лицо не было затронуто пятном. На правах хозяйки я оказывала ему особое внимание как застенчивому гостю-новичку: подкладывала ему вкусные кусочки, передавала кувшины с напитками, бутылки с вином. При этом одаривала его улыбками – приветливыми, ласковыми, ободряющими и даже порой зазывными. Полушёпотом, только для него, острила, смеялась «эротически», как называл Влад мой смех. Ненароком касалась жориной руки. Он вздрагивал, как от электрического тока. Когда включили музыку, заиграло танго, я поспешила объявить:
- Белый танец!
И пригласила, конечно, Жору. Он растерянно захлопал глазами. Я вытащила его за руку из-за стола. В общей толчее я почувствовала, как при соприкосновении наших тел от него потянулись ко мне теплые, горячие, опасные  струйки.
Есть! Готов, голубчик! Уже не отводит взгляда. И как глядит-то на меня! С обожанием, с покорностью. Исчезло его интеллектуальное высокомерие, то-бишь, «застенчивость». Теперь он весь в моей власти – крути им, как хочешь.   Сам незаметно перешёл на «ты». Правда, беседа не получилась.
Вот это да! Я сумела завести мужика! Захотела завести, постаралась, и у меня это вышло. Сама удивилась, что способна на такие штуки. Мне никогда не приходилось пускать в ход женские чары – расставлять сети на мужика. Ни до, ни во время  замужества, ни после развода. Обычно мужчины увлекались мною, а я делала выбор: кому позволить слегка поухаживать за мной, кого приветить, кому дать отпор. А тут сподобилась – сама проявила активность, вскружила голову мужику. Взяла над ним верх. Больше он не  посмеет умолкать при моём появлении. Теперь он примет меня в друзья наряду с Владиком. До сих пор у нас с мужем всегда были общие друзья.
Однако, на моё удивление, после того вечера Владимов вообще перестал появляться у нас. Поначалу я почувствовала себя виноватой. Заигралась на вечеринке, перешла через край, задурила голову человеку и  озадачила: как ему дальше держаться  со мной? Да к тому же поставила его в неловкое положение перед Владом. Но, подумав еще немного, я решила, что не следует стегать себя. Не виновата я. Владимов спровоцировал меня - вынудил отстаивать своё достоинство. Высокомерно относился ко мне. Не считал за человека. И получил поделом. Во, как я его пробрала! Даже перестал ходить к Владу. Ничего себе, я взяла верх над Владимовым! Он даже с Владом, кажется, готов порвать дружбу. Из-за меня.
Влад огорчался, что Жора почему-то пропал. Ему не хватало их вечерних посиделок. Позвонить Георгию  он не мог: на  дачах в Шереметьеве  не было телефонов. ( Кто мог знать, что когда-то появятся «мобильники»?)
- Наверное, Жора засел вплотную за свой роман, - Влад нашёл объяснение. – Или что-то другое…
Неужели он намекнул на мои первомайские «шуры-муры»? До сих пор ни разу не заикнулся о них.  То ли ничего не заметил, то ли не придал значения.
Я взглянула Владику в глаза – нет, упрёка не увидела. А моя супружеская совесть перед ним была абсолютно чиста. Ему я не изменила, даже в мыслях, ни на секунду.
- Объявится твой Жорочка, - сказала ему в утешенье. - Пройдет какое-то время, и он объявится.
Но сама подумала: лучше бы не приходил.
И всё-таки  постепенно мне  сделалось неловко перед Владом, что из-за меня он, возможно, лишился друга.



                НЕ ОЖИДАЛИ.            


Но через какое-то время Владимов всё-таки объявился. Позвонил к нам. Трубку сняла я. И услышала:
     - Вас и Влада …
 «Вернулся на «вы», - мелькнуло у меня в голове. А дальше вдруг слышу:
- …мы с женой приглашаем к нам в гости.
    - Как это - с женой? Почему? –  обалдела я.
    - Потому, что я женился, - бесцветным голосом ответил он.
      Вот те на! Экий бука и вдруг… Я-то думала, что из-за меня он исчез -  радовалась, сомневалась, совестилась. А он вообще не держал меня в голове. Занят был другой женщиной. Даже успел жениться! Ну, даёт!
- Поздравляю! – воскликнула, придя в себя. – Кто же Ваша избранница? 
- Вы ее не знаете. Она начинающий литератор.  Пишет прозу для подростков.
- И всё же, хотя бы как зовут-то её?
- Клариса Инсарова, - ответил. - Я познакомился с ней на Всесоюзном семинаре молодых литераторов. 
- Мы будем рады тоже познакомиться с ней. Непременно придем в гости. Когда, куда?
- В субботу, в семь, по адресу… - назвал его.
Оказалось, молодожёны поселились у Кларисиных родителей. В солидном  доме на главной улице столицы, на улице Горького,  рядом с Елисеевским магазином.
Квартира Инсаровых была расположена на последнем этаже, в бывшей зале. После революции зала была  перегорожена тонкими переборками (далеко не доходившими до слишком высокого потолка) на несколько частей – стала «коммуналкой». Родители  Кларисы выдали молодожёнам меньшую комнату из своих двух. Это была комнатёнка узкая, длинная, тесно заставленная кое-какой мебелью. Она больше походила на коридор в «коммуналке», забитый всякой ненужностью.
Мне Клариса понравилась. Всё при ней: статная, лицо привлекательное, взгляд открытый, умный. Славная. Приветливая.
Влад позднее разделил со мной это впечатление, однако добавил:
- При этом, наверняка, излишне активная. Скорей всего, она, - подчеркнул, -  женила на себе Жору. Впрочем, нужно не жалеть его, а скорей всего порадоваться за него. Получил образцовую  писательскую жену: она будет вести все его издательские дела, наряду со своими.  Одно неудобство - уж очень говорлива!
Да, действительно, поначалу Клариса одна держала речь в нашем застолье. О литературе. Чувствовалось, что она много читает, прекрасно разбирается в литературном процессе, может тонко, по-своему судить, о чём угодно. Говорила она быстро, напористо, без остановок. Но мне хотелось, наконец-то,  впервые послушать и умного Владимова, которым так восхищался Влад. Кстати, Георгий ни разу за весь вечер не взглянул в мою сторону.
Довольно долго я не могла улучить момент, когда Клариса переведёт дыхание. Наконец, таковой  подвернулся, и я поспешила спросить у Георгия, как удалось ему попасть редактором в «Новый мир», когда это случилось, и как ему работалось там?
      - Случилось, когда главным редактором «Нового мира» был назначен Константин Симонов. А он знал меня по «Литературке».
      - Да, там  Симонов впервые напечатал жорины статьи, - Влад пояснил для меня, как будто впервые. -  Открыл Жору  как одарённого литератора.
       Георгий, пропустив мимо его реплику, продолжил:
       - В штате «Нового мира» была вакансия редактора отдела прозы. Вот он и взял меня туда.
       Георгий думал, что этим  отделался от меня. Но не тут-то было.  Я захотела узнать, с чего началась его работа в журнале, помнит ли тот первый день.
        - Помню, - сдался Жора. - Симонов сам привёл меня в кабинет, назначенный для меня,  достал из левого ящика стола рукопись, подал её мне и сказал: «Роман Дудинцева «Не хлебом единым». Перспективная вещь. На рабочую тему. Вы знаете, что партия требует писать, в первую очередь, именно о производстве».  Потом открыл правый ящик. «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, - сказал, -  неперспективная», - задвинул ящик. – Займётесь Дудинцевым, - велел мне.
   - Так это ты редактировал «Не хлебом единым»? -  удивился Влад. – И помалкиваешь, ай-яй-ай… Знаменитейший роман! Три номера «Нового мира»…
 - Между прочим, - прервала его Клариса, - Жора не только редактировал роман Дудинцева, но даже вносил кое-какие поправки и дополнения,  с согласия автора, конечно.  Ты обещал, - с упрёком напомнила  мужу, - что покажешь мне их в самом тексте.
  - Покажу, - буркнул он недовольно.
- Три номера, - поспешил продолжить Влад, - были нарасхват. Все зачитывались романом Дудинцева. Он даже вызвал грандиозный шум, когда обсуждали его в секции прозы Союза писателей. Это было такое…
Тут уже я помешала Владу продолжить:
       - Извини, можно я расскажу вместо тебя?
       - Валяй! – разрешил он. - Ты была свидетелем, а я, увы, не попал туда.
          -  Да, мне крупно повезло. Так совпало: в тот день я была на занятии курсов кройки и шитья на втором этаже ЦДЛ. Обсуждение романа должно было начаться через час. Причём, в Дубовом зале, потому что очень много писателей хотели участвовать в нём. Я осталась ждать.
   Между прочим, сынуля,  уточню для тебя две вещи. Во-первых, это событие произошло  в двадцатых числах октября 1956 года. Запомнила, потому что я была, как говорится в народе, «на сносях», ходила с огромным животом – через три недели родила тебя. Второе уточнение:  в ту пору у ЦДЛ было единственное здание (новое ещё не пристроили) – бывший особняк графини  Олсуфьевой, конфискованный  Советами и в 1934 году отданный писателям.  В Дубовом зале, стены которого были обшиты панелями из дуба,  прежде собиралась масонская ложа. В советское время он стал рестораном ЦДЛ. При надобности, его делали актовым или зрительным залом, освободив от  столов, добавив стулья рядами.
    - Так вот, спустилась я в Дубовый зал. Он  был уже превращён в актовый.  Там сидели несколько писателей, оставшиеся после обеда. Я выбрала себе место поближе к президиуму, достала книжку и погрузилась в чтение.
    Клариса кинула на меня нетерпеливый взгляд, как бы говоря: «Давайте, ближе к делу».
     - Оторвалась от чтения  в тот момент, когда вдруг в зал с шумом ворвалась взбудораженная толпа, - продолжила я. - Оказывается, на улице перед входом в здание скопилось неслыханно  много народу – явились чуть ли не все несколько сот писателей Москвы. К ним примкнули и немало зевак.  Входную дверь долго не открывали. Возбуждённые писатели рьяно рвались попасть на обсуждение. Такого сумасшедшего ажиотажа еще не бывало.
- Ну, понятно, роман-то какой! – воткнула Клариса.
 - И вообще, - продолжила я, -  Москва не знавала такого стихийного, громадного  сборища людей в одном месте. Сквозь ту многотысячную, стиснутую, ошалевшую толпу не могли пробиться ко входу даже те писатели, которые были намечены в президиум, чтобы вести это собрание.   Обсуждение, откладывалось  втечение целого часа пока, наконец, кто-то из толпы не подсказал (на ушко) «президиуму» про пожарную лестницу за углом. Представляете, уважаемые писатели  решились карабкаться вверх по вертикальной лестнице метров двадцать. Потом пробирались по чердаку - в пылище, в полутьме, спотыкаясь о всякую рухлядь. И еще нескольким писателям метрдотель ресторана помог попасть в зал. Провёл с черного хода, одних через кухню, других через подвал. Наконец, входную дверь чуть-чуть  приоткрыли, чтобы впустить кого-то  - народ массой даванул в холл. Дверь тут же сумели закрыть. Основная толпа,  оставшаяся на улице, не сдавалась, ломилась, гудела, не обращая вниманиия на окрики милиционеров. Тем в поддержку даже был прислан отряд  конной милиции.  И он разогнал толпу. Это произошло тоже впервые.
-  Конная милиция… да ещё и против писателей! – удивилась Клариса,   возмущаясь городскими властями, - но в её тоне звучал также и восторг силой романа, частично жориного.  - Конная! Как при царе! Неужели даже с нагайками?
-  Про нагайки, сомневаюсь - отмахнулась я. -  Так вот зал мигом заполнился. Даже в проходы втиснулось столько людей - не  продохнуть.
   Началось обсуждение с выступления Дудинцева. Он стал было жаловаться, что роман  пробивался к публикации в журнале с большим трудом.
  - «Вверху, - показал взглядом, - не нравилось то одно, то другое.  Я чувствовал удавку».
Тут Симонов, сидевший в президиуме, вынул изо рта свою неизменную трубку, повернулся в пол-оборота к нему и осуждающе спросил:
 «Удавка? Это руководящая воля партии – удавка»?
Дудинцев смешался, что-то пробормотал и сел на место.
А дальше заседание пошло вообще как-то очень странно. Оно не стало обсуждением литературного произведения. Каждый выступавший, мимоходом сказав несколько добрых слов о романе Дудинцева, принимался грудью защищать его от невидимых противников. Те даже не посмели высунуться. Защитники Дудинцева ограждали самую суть романа, подчёркивая, что автор первым из писателей откровенно, без прикрас, показал одну из сторон нашей жизни в  страшные времена Сталина.
Кстати, в начале заседания  в дверях переполненного зала неожиданно появилась его дочь - Светлана Аллилуева. По залу зашелестело её имя. Люди, зажатые в битком набитом проходе, делали глубокий вдох, ужимались, позволяя ей протиснуться между ними. Словно давали понять: «Сын (дочь) - за отца не ответчик». Светлана поднялась на балкончик. Мне не видна была ее реакция на выступления.
В микрофон продолжали жарко сыпаться слова о том, что литература, наконец, должна говорить всю правду о нашей жизни, показывать не только положительные её стороны, но и отрицательные. Хватит писателям лакировать  нынешнюю жизнь в своих произедениях, хватит врать! Сталина нет, его культ повержен Хрущёвым, двадцатым съездом партии, репрессированным дают свободу. Свобода необходима и нам, писателям. Мы в своём творчестве тоже хотим быть раскованными, честными, как Дудинцев. В зале горячо выступали известные писатели (Сергей Михалков, Вера Кетлинская, Николай Атаров), также молодые писатели-фронтовики (Юрий Бондарев, Сергей Васильев). Дали слово и Евгению Евтушенко, студенту  Литинститута, недавно выдвинувшемуся вперёд среди поэтов страны.  Евтушенко сказал:
«Писатели должны вскрывать недостатки в нашей жизни, чтобы выкорчёвывать их. Литература – не фронт, сейчас не война, когда порой советские командиры даже приказывали «вызывать  огонь на себя». И прочел строки свежего, смелого  стихотворения Александра Межирова, впервые в поэзии обнажившего это: «Артиллерия бьёт  - недолёт, перелёт. Артиллерия бьёт - по своим, по любимым». Война прошла. Сейчас литературная критика тоже не должна бить по своим, по храбрецам-писателям», -  заключил Евтушенко.
 Зал взорвался мощными аплодисментами.
Точно так же провожали с трибуны каждого оратора.
Самую сильную, самую громкую речь произнес Константин Паустовский (к тому времени уже почти признанный классиком), хотя говорил тихо, полушёпотом. Он, астматик, возможно, только что перенес приступ, пока пробирался сюда  по чердаку или подвалу, задыхаясь от пыли. В его речь люди вслушавались напряженно. Весь зал подался вперед, стараясь не упустить ни словечка.
Паустовский тоже не стал рассматривать  роман Дудинцева как литературное произведение.  Оценил его так же с политической, нравственной стороны: Дудинцев впервые в литературе показал истинное лицо Дроздовых-чиновников,  их неограниченную и беспощадную власть, их жуткую тупость.   
И Паустовский  стал  делиться своими впечатлениями о недавнем, сентябрьском  плавании на теплоходе «Победа» вокруг Европы. То был один из первых заграничных круизов советских граждан, конечно, тщательно отоборных. Больше половины из них - это были номенклатурщики центра и периферии. Их разместили в каютах «люкс» и первого класса.  Второй и третий класс были отведены для народа: для рабочих-передовиков крупных предприятий и интеллигентов, выдающихся каждый в своей области культуры. Среди них были  несколько  писателей и журналистов,  обязанных показывать в советской прессе и литературе «загнивание Запада»  и «преимущество социалистического образа жизни».
   Паустовский рассказывал, как во время месячного круиза на «Победе» он наблюдал властителей страны  разных уровней, почти не досягаемых в повседневной жизни.
          «Но даже тут общаться с ними оказалось невозможным, - сказал Паустовский. - Они были невыносимы своей спесью, своим высокомерием, равнодушием, даже враждебностью ко всему, очевидно, кроме своего положения и собственного чванства. Эти толстомясые начальники поражали  своей необразованностью, даже варварским невежеством.  На экскурсиях задавали гиду дурацкие вопросы. Например, про картину Рафаэля кто-то из них спросил: «Тут что нарисовано? Суд над Муссолини?»
        - Роман Дудинцева «Не хлебом единым» - это смелая и беспощадная правда, которая нужна народу. И к тому же это - предупреждение, что засилие Дроздовых после Сталина не кончилось, оно существует и поныне», - заключил Паустовский.
        - Потрясающее собрание! – воскликнула Клариса, - Но мне всё-таки не понятно, почему писатели оставили без внимания литературные качества романа? Почему? – обратилась она к Георгию.
      И я только тут подумала, что Жора,  конечно, был осведомлён об этой истории гораздо лучше меня, и непременно был на том собрании, а я  вылезла вперёд батьки, как Клариса.
      - Да, да, почему? – поддержала я её, повернувшись к Жоре.
       И он, наконец, смог вступить в беседу:
       - Потому что, когда обсуждение романа только ещё намечалось, среди писателей пронёсся слух: ЦК дал задание руководству Союза Писателей раскритиковать роман. И писатели, не сговариваясь, бросились защищать не только право Дудинцева, но и своё собственное, быть правдивыми в творчестве. Каждый счёл своим долгом явиться в ЦДЛ, чтобы отстоять движение к свободе, едва намеченное ХХ –ым съездом КПСС. Это было главным.
 - Но почему в ЦК надумали показать, что «затормозят свободу», на примере критики именно романа Дудинцева? Ведь сами же разрешили «Новому миру» печатать его,  –недоумевала  Клриса. - Производственный роман, нужная тема…
- Да и с разрешением-то было не очень просто, - открылся Георгий. – Цензура нещадно  придиралась. Даже в ЦК не раз вызывали Симонова по поводу этого романа. Требовали отменить, заменить в тексте то одно, то другое. Не зря Дудинцев обмолвился про «удавку». Но главное, цеку не устраивала концовка романа. По правилам соцреализма, вы знаете, конфликт в произведении должен  завершаться непременно победой…
        - Добра над Злом, - всунулась Клариса.
 Георгий косо взглянув на неё,  продолжил:
 - А в оригинале  у Дудинцева было совершенно наоборот. Директор предприятия Дроздов зарубил изобретение Лопаткина, а его, неуёмного борца, даже засадил в тюрьму на восемь лет, состряпав подлог.
      - Ого! – вскрикнули мы с Кларисой разом.      
      - И ты до сих пор не рассказал мне об этом, - Клариса упрекнула мужа.    
    -  Не успел, - мимоходом оправдался он и проолжил: - Дудинцев  рассказывал мне, что будучи шесть лет корреспондентом «Комсомольской правды», он  наслушался от самих изобретателей немало подобных историй. И решил дать бой чиновничеству. Для того и написал роман «Не хлебом единым». Симонов расхвалил его роман в ЦК – получил разрешение на публикацию в своём журнале, однако с измененной концовкой: «Изобретение внедрено в производство, автор не посажен в тюрьму, а, наоборот, награждён». Дудинцев наотрез отказался выполнять «волю партии». Его взяли за горло: «Тогда  роман не выйдет в свет!» «Удавка» подействовала - Дудинцеву пришлось писать другой конец романа…
        - С твоей помощью, конечно, - заметила Клариса.
         Георгий, не ответив ей, продолжил:
        - Правда, Дудинцев с помощью Симонова, сумел отстоять некоторый компромисс. Всем  известно, чем закончился  роман.
         Но Клариса всё же раскрыла, чем:
        - Машина Лопаткина была пущена в производство, стала выпускать более эффективные чугунные трубы (добро). А сам изобретатель, всё-таки осуждённый на восемь лет (зло), был  освобождён из тюрьмы через полтора года (добро).
- Роман Дудинцева, - продолжил Георгий, - взбудоражил писателей. «Хотим писать правду о жизни, только правду», - впервые заявили они во всеуслышание на обсуждении романа в ЦДЛ. «Долой  цензуру! Дайте полную свободу слова!»
       Намерение партии приостановить едва намеченное ХХ-ым съездом движение к некоторой свободе было сорвано на собрании писателей. Его президиуму не удалось направить обсуждение романа «Не хлебом единым» в приказанном критическом направлении. Симонов одёрнул было Дудинцева за «удавку».  А дальше, как и остальные члены президиума, он пустил на самотёк все выступления.



                РАСПРАВА               


        Извини, Тёмочка, я слишком увлеклась той историей, не могу остановиться. И всё-таки  хочу рассказать, что было дальше.
         В ЦК были ошарашены неслыханным и массовым протестом писателей.  Никак не ждали. И строго напомнить им, кто в стране власть, и строго указать писателям, как они  должны отражать нашу жизнь в своих произведениях.
           ЦК не пропустил в СМИ ни единого слова о том  бурном обсуждении романа в ЦДЛ - о своём поражении.
         Было велено «Литературной газете» срочно опубликовать статьи, осуждающие роман Дудинцева. Задание покорно выполнили видные теоретики соцреализма:  А.Дымшиц и М.Храпченко.
       ЦК распорядился, для острастки всех писателей, обсудить (осудить!) роман Дудинцева в писательских организациях страны, и позднее раздраконить его на пленуме Московской писательской организации. Распоряжение неукоснительно исполнялось на местах, под строгим контролем парторганизаций. Пленум, тщательно подготовленный под руководством ЦК, состоялся 6-8 марта 1957г. Он был посвящён проблемам развития прозы.
Каждому выступавшему заранее было указано, что и как говорить. На этот раз все крыли напропалую роман Дудинцева «Не хлебом единым».
Конечно, Дудинцев – «писатель-выскочка и строптивец», был сурово наказан властью.  По её распоряжению, «Роман-газета»,  самое  массовое издании страны, отказалось от публикации «Не хлебом единым», порвав договор с автором. А часть тиража романа, успевшая выйти в свет в издательстве «Молодая гвардия», была изъята из продажи, из библиотек – пущена под нож. Но вскоре набор романа, несколько подправленный по указке свыше, был передан  из «Молодой гвардии» в «Советский писатель», и книга была всё-таки срочно издана  (меньшим тиражом, без рекламы). Этим ЦК хотел показать Западу, что партия, якобы, не отступила от намеченного ХХ-ым съездом КПСС курса на либерализацию, стремится к мирному сосуществованию с капиталистическими странами. По этой же показушной причине  издательству в Мюнхене дали возможность выпустить в свет роман. В США он был опубликован без разрешения, в карманном варианте. Оба тиража – на русском языке. Эти книги раздавались советским участникам Всемирной выставки в Брюсселе (1958г) и позднее, на Фестивале студентов и молодёжи в Вене (1959). А дальше? Роман «Не хлебом единым» никогда, нигде не издавался вплоть до «перестройки» втечение двадцати пяти лет.
«Перестройка» вернула имя Дудинцева в литературу. И воздала ему заслуженные почести. Роман «Белые одежды»  был опубликован в 1987 в журнале «Нева»  и широко пошёл по издательствам страны и за рубежом. В 1988 году роман был даже удостоен Государственной премии СССР, в 1992 году экранизирован. Стал широко известен в стране и за рубежом.
     Не менее жестоко обошёлся ЦК и с Борисом Пастернаком, из-за его романа «Доктор Живаго» в  той же второй половине ХХ века. С самого начала было запрещено печатать его в «Новом мире».   Напоминаю тебе, Тёмочка, что Симонов назвал его начинавшему редактору Владимову «неперспективным романом».  Однако, вскоре выяснилось, что КГБ сильно оплошал: рукопись «Доктора Живаго» просочилась за границу сквозь «железный занавес». Роман был опубликован на нескольких языках во многих странах, был экранизирован – имел вселенский успех.  Борис Пастернак был удостоен Нобелевской премии по литературе. А на родине ЦК заставил автора публично отказаться от премии и велел руководству Союза писателей с треском прогнать его  из Союза.  Те же самые писатели, которые встали стеной за роман Дудинцева «Не хлебом единым» в октябре пятьдесят шестого года, вскоре сломленные властями, в пятьдесят восьмом году рабски подчинились им – расправились с коллегой Пастернаком: выгнали из Союза писателей, прокляли, прокляли.
      Только через тридцать лет, как известно тебе, Артём, «перестройка» вернула Пастернаку, посмертно, достойное имя. Его роман издают, продвигают в широкие массы - по нему и наше телевидение выпустило на экран длинный сериал. Вышло в свет полное собрание сочинений Бориса Пастернака в одиннадцати томах. Его сыну вручена отцовская медаль лауреата Нобелевской премии по литературе. Справедливость восторжествовала.
Но с другой стороны, куда подевался  сегодня «Новый мир»? Его не сразу обнаружишь в газетных киосках среди обилия глянцевых журналов - броских, пустых, пошлых, полных мистики, убийств, или порнухи, желтухи, чернухи.  Да и сам «Новый мир» стал другим, увы, тихим, сереньким, частнособственным с маленьким тиражом в 2 200 экземпляров  (в 1957 году – 140 000 экз. в 1990, когда опубликовались ранее запрещенные произведения – 2 700 000 экз)
А роман Дудинцева «Не хлебом единым…»? Кто теперь помнит его? Эх, время, время… То нежданный позыв к свободе, тут же жестоко придавленный; то долгий застой, загнивание системы; то прорыв к полной свободе с её плюсами, но и с минусами; и теперь опять начавшийся поворот вспять…
  Прости меня, Артём, за эти мои рассуждения о том, что тебе отчасти известно. Не удержалась. Я ведь бывшая училка истории: привыкла сопоставлять  события, давать им оценку, делиться своими выводами. И не смейся надо мной, ветеранкой, прошу.
Так, на чем я отклонилась от основного повествования? А, да, мы с Владом были в гостях у Кларисы и Жоры на улице Горького.
Спустя недели две, дали им ответный приём. Он протекал, до смешного, примерно так же: дамы «витийствовали», их мужья вынужденно молчали.
На том, увы, и закончились наши обменные визиты. Дружба семьями не сложилась. Георгий один, без жены, не приходил к Владу. Видно, она не отпускала его. А, может, как знать, он  избегал меня. К ним в дом не приглашал Влада - не поговоришь: за хлипкой переборкой могли быть уши. Изредка они встречались где-нибудь в сквере – отводили душу в своих крамольных беседах. Влад продолжал дружить  с Жорой – опять без меня.
Не удивляйся, сынуля, что так много места я выделила Георгию Вадимову. Не подумай, будто хотела  похвастаться, что в молодости в наш дом был вхож будущий всемирно известный писатель и правозащитник. Я пустилась в эти пространные воспоминания о Вадимове потому, что, хотя и ненароком, но он сыграл свою немалую роль в будущей судьбе нашей семьи. Об этом расскажу тебе не сейчас, а несколько позже. Так ведёт меня фабула, можно сказать, моего эпистолярного романа.
Возвращаюсь, наконец, к главной линии «Писем».

               

                ОПАСЕНИЕ


Наша с Владом семейная жизнь протекала по-прежнему. В основном, дома. Я была занята тобою, мой сын, и хозяйством, в котором дел всегда невпроворот. Три  раза в неделю ездила  на работу, в две смены. На дорогу тратила четыре часа. И ходила в бассейн поплавать, пока ты гулял в скверике с группой Любови Романовны.
А у Владика было единственное.занятие - сочинять свою первую повесть. Он отдавался ему истово, как когда-то - науке.  Сидел ежедневно над рукописью по семь-девять часов, с кратким перерывом на обед. Порой, даже выйдя из-за письменного стола, мысленно продолжал работу. Отдых давал себе только в воскресенье, когда мы «семейкой» ездили за город.
Сочинял он  увлечённо, с удовольствием. Я радовалась. Закончив очередную главу, Влад непременно давал её мне почитать, был уверен, что она понравится мне. И ведь действительно нравилась. Сейчас думаю, потому, что мои глаза были зашорены любовью. Они спотыкались лишь о грамматические ошибки. Текст пестрел ими. Влад по русскому языку в  школе не слезал с «тройки». Но я находила это пустяком. Грамотность была у меня. Автор позволил мне, как само собой разумеющееся, исправлять его ошибки. Ценил же он в основном мои восторги, мою поддержку:
- У тебя здорово получается! Гены действуют, хотя Старик не признает своих заслуг в этом.  Пиши! Пиши! – подбадривала.
- Ты станешь писателем. Обязательно, - повторяла часто.
- Твоя первая повесть сразу распахнёт перед тобой… - искала слова поярче, - врата в литературу. Как Вадимову открыла его «Большая руда». К тому же он, друг, поможет тебе напечататься, в случае надобности.
Участие в этом отца-писателя  было исключено. Он не уставал упрямо и резко отвешивать сыну:
- Блажь! Дурь! Попусту бумагу мараешь, тратишь время, бездельник!
- Откуда тебе знать, попусту или нет? Ты не прочёл ни единой моей страницы.
По тону Влада нельзя было понять, то ли намекал: «Попроси. Мне нужны твои советы». То ли, наоборот, не желал подпускать отца к своей рукописи, боясь, что тот специально  раздраконит её, чтобы подтвердить: «Дурь!» Унизит, оскорбит его, лишит удовольствия и, может, вообще подрежет ему крылья.
Сам Старик не проявлял желания почитать рукопись сына. Видно, боялся, вдруг у Влада всё-таки что-то получается. Тогда ему придётся помогать. А ведь не хотелось помогать. Не хотелось, чтобы Влад встал вровень с ним.
Странно было мне, но сына он не любил. Единственного, произведённого им на свет, человека,  продолжателя его жизни, возможно, даже продолжателя его дела - не любил. А еще говорят: «Евреи - прекрасные семьянины». Может, все,  за исключением немногих, подобных Бену-Берковскому?
- Не быть тебе писателем! – скрежетал он зубами. – Устраивайся на работу! А не то угодишь в тунеядцы – вышлют тебя из Москвы, - пугал его.
Надо сказать, это было отнюдь не пустой «страшилкой». Борьба с тунеядством, введённая ещё Сталиным во время войны, методично велась и после разоблачения культа его личности. А дважды в год: перед праздниками 1 мая и 7 ноября, когда съезжались в Москву иностранные гости (руководители компартий, прогрессивные интеллигенты мира) - проводилась, говоря современным языком, тотальная «зачистка» столицы от безработных-тунеядцев, от беспризорных, бродяг, нищих, проституток, воров, исподволь накопившихся к тому времени. Их срочно выселяли за сто первый километр. Столицу очищали от тех, кто был объявлен «искорененными». Их, якобы, уже не существует в стране, где построен социализм - самое гармоничное, прогрессивное, справедливое общество. Но, в первую очередь, выселяли тех, кто был внесён в «чуждые элементы», в том числе инакомыслящих, опасаясь, что те будут совать в руки иностранцев свои подпольные «клеветнические листовки, брошюрки, книжонки».
Борьба со всеми «неугодными» элементами, «тунеядцами», продолжалась в нашей стране ещё многие годы с прежним упорством, по прежней схеме.
         Бен не раз упреждал сына:
- Чтоб ты знал, если загремишь в тунеядцы, на меня не рассчитывай. Я не стану хлопотать о трутне. Ты забыл, что я участвовал в революции, чтобы выкорчевать захребетников.
Мне, Тёмочка, было страшно: возьмут да вышлют твоего отца, моего любимого мужа из Москвы как «тунеядца».
А он почему-то не особенно волновался.  Меня это удивляло. Надеялся на  русский «авось»? Авось, пронесёт? На Влада это не похоже. Он, по натуре, был аналитиком. Привык взвешивать, оценивать все «за» и «против». «Может быть, рассчитывает на своих гэбешных начальников?» - стукнуло мне в голову. Не порвал с ними, обманывает меня, чтобы я не волновалась, сам продолжает отношения с ними? Известно, что из ГБ ведь не отпускают до самой смерти. Но звонки гебешников прекратились. Влад из дому почти не выходит - сидит над повестью. Однако я не знаю, как проводит он вечерние часы, пока я даю уроки в школе. Может, встречается со своим гебешным шефом?
Я, сынуля, никогда не звонила с работы домой, даже если мне надо было. Не звонила, потому что боялась оскорбить его недоверием. Да и честно сказать, не хотела услышать, что его нет дома. Пришлось бы выяснять потом у него, куда уходил, зачем, с кем. Может, мне показалось бы, что он, изворачивается,  врёт. Не хотелось ставить его в такое положение. Не хотелось сомневаться, честен ли он со мной. Лучше было не знать, как он проводит время без меня. Лучше-то лучше, но где-то глубоко  в подсознании тлело подозрение, что он не порвал с ГБ. Было противно, нет слов: стукач. От высылки они всё равно не защитят его, как не помогли ему устроиться на работу в институт.
Так и оставалось не понятным для меня, почему Влад не страшился попасть в «тунеядцы». А я боялась за него. Помалкивала, но боялась.
          Старик не уставал теребить сына:
- Устраивайся на работу! Не позорь ни меня, ни себя.
         Зоя Ефимовна поддакивала мужу:
- Да-да, Владик, послушайся папу: иди работать. Я боюсь за тебя. Поищи себе такое место, где не будешь сильно занят -  сможешь писать.
- Может, наняться в дворники? – ехидно спросил Влад. – Эта профессия нынче модная у художников и писателей, которым не удаётся пробиться в печать или на выставки.
-  Ты что! В дворники! - испугалась Зоя Ефимовна.
- То-то же, представила сыночка с метлой в руках, - хихикнул Влад.
- Ну, а если и с метлой? – вставил Старик. - Что такого? Я когда-то, в Америке  и подметал, и кочегарил…
- А что скажешь, если наймусь дворником вместо нашего  дяди Васи? Он, говорят, уходит на пенсию,– с издёвкой спросил Влад.
Зоя Ефимовна в ужасе замахала руками:
– Только не дворник!
Видно, представила сына с метлой в руках в нашем дворе. 
Старик вроде тоже как-то смутился.
- Да ладно, не тревожьтесь! Управдом не возьмёт меня. КГБ не разрешит. Дворник  - это их штатная единица: должен стучать им про жильцов.
Старики успокоились. Бен ушел к себе в кабинет. А Зоя Ефимовна  тут же нашла должность: библиотекарь
- А что? Достойное место для писателя! – с сарказмом воскликнул Влад. - Быть все время среди трудов своей, писательской братии! – поднял указательный палец, - Восемь часов в день трудиться там. А для собственного творчества останутся только вечер и ночь. Спасибо, мамочка! 
- Извини, ты прав, это не подходит, - признала Зоя Ефимовна. – Ну, надо ещё подумать.
В глубине души она надеялась, что Влад сумеет стать писателем. В отличие от мужа, она любила сына, верила в его «светлое будущее». Следила за тем, что он сочиняет. Без спросу читала его рукопись, когда Влада не было дома.



                АВТОРЫ


 Сама Зоя Ефимовна тоже пописывала. Изредка присаживалась к своему антикварному туалетному столику, когда муж отправлялся погулять, и что-то там излагала на страницах школьной тетради в косую линейку. Меня не стеснялась. Более того, словно бы выставлялась передо мной: «Творю! Имею на то полное право». Это перед другими она курила  фимиам Бен-Берковскому: он - особенный человек, свыше одарён талантом писателя, да таким выдающимся талантом, что вышел на первое место в советской драматургии. Про себя же она считала: «Я - ровня  ему».
Однажды она разоткровенничалась со мной:
- Взяла вот как-то и сочинила пьесу.
- Лихо! – откликнулась я. – Давно это было?
- В сороковом году.
- Ну и как оценил ее Вениамин Наумович?
«Наверное, раздраконил в пух и прах», - я представила.
- Никак. Я сочиняла пьесу тайком от него.
- Может, зря...
         Она, не дослушав меня, продолжила:
  - Я отнесла рукопись в театр Моссовета.
«Ничего себе! - удивилась я, - ей  что ли в голову не пришло: вдруг написала плохо. Если не примут – опозорит Бена: почему он позволил ей притащить самоделку в его, можно сказать, родной театр? Здесь были поставлены шесть пьес из его двенадцати. Именно отсюда начал победное шествие «Шквал» - начало советской драматургии».
Зоя Ефимовна заметив сомнение в моих глазах, сказала:
- Я попросила завлита не говорить мужу о моей пьесе.
- Ну и как отнеслись к ней в театре?
 - Приняли. Включили в репертуар.
- Да что вы говорите! Поздравляю! – воскликнула я, скрывая фальшь. – Как Вы назвали свою пьесу?
- «Машенька».
- «Машенька»? Но так зовётся пьеса известного драматурга Афиногенов, - тут уж мне
не верю такой лжи. 
- На афише так значится. Представь себе, знаменитую «Машеньку» написала я, а не Афиногенов. Он украл её у меня. Сюрприз для тебя?
Ну, уж этому я не поверила. Напридумывала фантазёрка, врунья. Вряд ли она сочинила пьесу. А если сумела, вряд ли вышло  что-нибудь приемлемое для постановки. И если всё-таки решилась отнести  рукопись в театр, то вряд ли там отдали её Афиногенову как полуфабрикат для доработки. Не стали бы связываться с Бен-Берковским, отбирать у него право на соавторство с женой. 
- Афиногенов взял вас в соавторы, без оглашения вашего имени? – на всякий случай спросила я.
- Нет. Да я бы и не согласилась. С какой стати? Это мое детище. Он украл его у меня, - настойчиво повторила. 
- Вы подали на Афиногенова в суд за плагиат?
- Нет. Не хотела бросать тень на Вениамина Наумовича. Суд – это всегда скандал. 
Я попробовала выяснить у Старика, есть ли хотя бы какой-нибудь намёк на правду в этой истории.
Он отмахнулся:
- Не слушай её. Опять она за своё! Осточертело! – начал заводиться.
- Ладно, ладно. Не будем об этом. Я всё поняла. Она автор «Машеньки» точно так же, как «незаконнорождённое дитя дворянина Костюрина»,  как «дочь испанского миллионера».
- Именно.
Твоя бабушка, Тёма, любила «возвеличиваться» подобным причудливым способом.   
Да, так вот,  Зоя Ефимовна продолжала ломать голову над тем, какую работу найти для сына. Предлагала то один вариант, то другой. Влад всё отвергал. В конце концов, однажды заявил матери:
- Отстань от меня. Я нигде не желаю работать. Нигде, кроме, как в собственной маленькой комнате, за своим письменным столом.
Она отстала. Но негласно, наверное, продолжала свои поиски.
Влад же спокойно трудился над повестью,  уверенный в том, что её публикация надёжно защитит  его от опасного клейма «тунеядца».
- А если не успеешь? – беспокоилась я. – Если кто-нибудь раньше настучит на тебя? Хотя бы дворник Вася, если когда-нибудь проспится. Или скорей Олег Погодин. Вздумает отплатить тебе за твой  прежний донос на него. Приметит, что ты не выходишь из дома. Живём в одном подъезде.
- Он не знает о доносе. «Объекту» не докладывают.
- Найдётся вообще какой-нибудь «доброжелатель» в подъезде. Да прежде всего, лифтер. Настучит, что целыми днями не выходишь из дому. Тебя потянут в гэбу, как «тунеядца».
 - Мать заступится. Защитит  меня могучим именем отца.
 - Но Старик не позволит использовать своё имя, «порочить» его, - напомнила я.
- Позволит, как миленький. Это он только на словах отгораживается.  На самом деле, не захочет, чтобы меня выслали. Позора не захочет ни мне, ни себе. Предпочтёт, чтобы сать замяла дельце.
- Боюсь, даже она не сможет. Имя Бен-Берковского уже не такое могучее, каким было в его триумфальные годы. Забыл, чем кончилась его попытка устроить тебя в институт в пятьдесят втором году?
- Как забыть? Но то было в пору обострения государственного антисемитизма. Да, тогда имя отца оказалось бессильным. К тому времени его пьесы не ставились, о нём не писали, постепенно  стали забывать. Иные даже считали, что его уже нет в живых. В том числе и ты так думала раньше, помнишь?). Сейчас настала другая пора. «Оттепель»: антисемитизм несколько  ослаб. А «Шквал» вновь появился на сцене театра имени Моссовета - о Бен-Берковском  опять стали писать.
- Но уже не величают «основоположником». Определили его в общий ряд с другими советскими драматургами, - напомнила я.
Умолчала, что и спектакль-то, увы, не захватывает зал былым, духовным подъёмом.
 Тут, сынуля, я сделаю отступление, извини. Не помню, рассказывала ли я тебе раньше о том, как восстанавливали «Шквал» в театре Моссовета? Это проходило на моих глазах в пятьдесят первом году.
 Главный режиссер Юрий Завадский просил Бен-Берковского сделать кое-какие изменения в пьесе, чтобы она соответствовала и новому направлению театра и выросшему эстетическому уровню зрителя: снять кое-какие натуралистические сценки, ввести некоторые новые роли, в том числе главную женскую роль журналистки.
Актеры во главе с Завадским приезжали дважды к Бену домой – обговаривать переделку пьесы. Юрий Александрович во время беседы набрасывал в блокноте портреты выступающих карандашами, красным и синим.  Такая у него была привычка. Может, красным – рисовал любимчиков, синим – остальных.  Марецкая подавала советы почти хозяйским тоном, хотя уже разошлась с Завадским. Плятт был предельно корректен, держался аристократически. А Раневская наседала на автора, требуя добавить все новые и новые фразы, притом, яркие, для своей эпизодической роли, которую она сама и придумала. Бен сдавался.
Постепенно Раневская превратила малосущественную сценку допроса своей Маньки-спекулянтки в самостоятельный великолепный мини-спектакль. Блестяще играла его  на сцене, чуть не затмив весь «Шквал». Было немало  зрителей, которые приходили только ради Раневской. После эпизода с Манькой, зал бурно аплодировал актрисе, а некоторые зрители потихоньку поднимались и уходили домой. Завадский злился на Раневскую: «Вы съели мой режиссерский замысел». «То-то я чувствую, пахнет говном», - неинтеллигентно парировала Фаина Львовна. «Не Бен-Берковский, а Брысь-Берковский», - запустила она по театру самохвалку. Завадский, в конце концов, снял из спектакля сцену с Раневской, с согласия автора.
Да, так я к чему вспомнила всё это? К тому, что  появление «Шквала» на сцене не вернуло Бену прежнего, первостатейного имени. Рассчитывать на его помощь Владу было не разумно. Я была в этом уверена. И повторяю, Тёма, очень волновалась, как бы не угодил Владик в «тунеядцы».


   
                ПО  БЛАТУ,  ПО  ДОБРОТЕ



        К счастью, судьба сжалилась над Владом: позволила ему дописать повесть.  Никто не настучал - его не выслали.
        Теперь нужно было поспешить с изданием её, пока фортуна благоволила ему.
        Само собой, Вдад начал со своего друга Владимова, надеясь на его протекцию. Попросил его прочитать рукопись.
       Долго мы с Владом ждали ответа Владимова. Он  работал над своим романом, ему было не до повести друга. А я продолжала волноваться: хоть бы не нашёлся какой-нибудь стукач на голову безработного Влада. 
    Наконец, Георгий прочёл его повесть. И вынес вердикт:
      - До «Нового мира», увы, не дотягивает. Да к тому же теперь моё слово там ничего не значит.
      Начались хождения Влада из журнала в журнал. Отнести рукопись сразу в несколько редакций было нельзя: принимали исключительно первый экземпляр машинописи. Ксерокса, сканера, компьютера  ещё не было, даже в мечтах ученых.
      Томительное ожидание ответа завершалось каждый раз отказом. То был третий виток цикла «отлупов» - после попытки Влада попасть на работу в какой-нибудь институт и затем после хождений по журналам с рукописью статьи о спорте.
      Когда стало ясно, что в журнале повесть вряд ли  удастся опубликовать, Зоя Ефимовна вдруг объявила, притом, весьма уверенно:
    - Обойдемся без журнала, раз так. Напечатаем повесть сразу в издательстве.
   - В издательстве? - меня удивил ее тон.
   - Это в каком же? – хихикнул Влад.
     - В «Советском писателе», - ответила она, не обращая  внимания на его смешок. -  Пробила же я там недавно издание двухтомника Вениамина Наумовича…
    - Пробили, - подчеркнула я. – Даже старейшего члена Союза писателей, основоположника советской драматургии приходилось вам проталкивать, а тут… первая проба пера.
      - Начинающим, одарённым литераторам издательства обязаны открывать дорогу в литературу, - возразила Зоя Ефимовна.
      Да, Тёма, действительно была такая установка сверху. Издательства отчитывались, кому из молодых авторов дали «путёвку в жизнь».  Но претендентов было в сотни раз больше, чем этих «путёвок». Попробуй, получи её.
      - Влад – талантливый молодой писатель, - заявила Зоя Ефимовна безапелляционно.
   Мы не спорили. Бена с нами не было в тот момент: гулял.
     - Однако, начинающих – толпы, - подчеркнула я.   
      - Но я знаю, чем обратить внимание «Совписа» на рукопись Владика.
      - Чем? – в один голос спросили мы с Владом.
      - Это мой маленький секрет, - ответила она таинственно.
      Но не утерпела – открыла его тут же:
- Лекарствами.
      - Где аптека, и где литература? – ухмыльнулся Владик.
      - Болеют все, - философски рассудила Зоя Ефимовна. – В том числе и редакторы и их близкие.
     Оказалось, чтобы пробить издание двухтомника Бен-Берковского в «Советском писателе», его жена снабжала заведующую отделом прозы Валентину Ивановну Вилкову дефицитными бесплатными лекарствами из кремлёвской аптеки. Они нужны были тяжелобольному мужу Вилковой.
     Теперь Зоя Ефимовна возобновила поставку лекарств Вилковой. В благодарность та пообещала издать повесть Влада. На тогдашнем жаргоне такая услуга звучала: «По блату».
    Вилкова дала рукопись Влада поочерёдно двум писателям, покладистым, зависимым от неё: они кормились рецензиями. Вручая рукопись каждому, небрежно бросала:
  - Нужен плюс.
 И получила положительные рецензии от обоих.
Точно так же появились и две положительные рецензии от членов редсовета. В результате совет постановил: издать повесть Влада Берковского в следующем году. К тому же  этого было достаточно, чтобы Влад сразу был принят в члены группкома литераторов при «Советском писателе». Получил удостоверение-индульгенцию: он не безработный, занят трудом,  литературным.
Наконец, я вздохнула с облегченьем: ему больше не грозила ссылка.      
Так, твоя бабушка, Тёмочка,  спасла твоего отца от «тунеядства». Не совсем честным путём, но уж точно праведным: дефицитными лекарствами продлевала жизнь человеку, обречённому на смерть.
 И сыну подарила издание его первой книги.
 Её великодушие на этом не кончилось. Она принялась уговаривать Старика отдать их спальню нам с тобой, Тёмочка, а нашу общую  комнату вернуть  Владику.
– У писателя должен быть полноценный кабинет. Не тебе это объяснять, - твердила она Старику.
- Писатель, - кривился он. – Ещё ни единой книжки у него нет.
- Будет! – парировала она. – Уже включена в план издательства на следующий год. Впереди у Владика будет много книг. Он нуждается в нормальных условиях для творчества. У нас есть такая возможность. И мы обязаны создать их для сына. Хватит трудиться ему в клетушке при кухне за тонкой переборкой.
    В конце концов, она сломила сопротивление Старика. Четырёхкомнатная квартира была поделена ровно пополам. У нашей молодой семьи стало две комнаты.    «Келью» Владика превратили во вторую кухню, для меня: оборудовали газовой плитой, воду я приносила из ванной комнаты.
Старикам остались тоже две комнаты. Спали они теперь на диванах врозь: Зоя Ефимовна - в столовой, Бен – в своём кабинете. Антикварную кровать екатерининских времён и трехстворчатый старинный платяной шкаф, оба из красного дерева, выставили на продажу в комиссионке.
  Кстати, перед этим я надумала сама разобрать шкаф для транспортировки в комиссионку, разглядев, что его детали держатся на шпонках. Не за чем звать столяра, тратиться.  Чтобы показать Зое Ефимовне, как легко это проделать, я вошла внутрь пустого шкафа, и надавила на крышу руками снизу вверх. Она отделилась от стенок, но освобождённые  дверцы с грохотом повалились на пол - разбились зеркала.
- Это к беде! – схватилась руками за голову Зоя Ефимовна.
Она была так напугана, что даже не стала ругать меня за то, что шкаф теперь подешевел.
- К беде! К беде! – в глазах у неё стоял ужас.
- Предрассудки! Всё это предрассудки! – кинулась я успокаивать её.
Сама же кляла себя за поспешность и хвастливость.
        - Извините, простите меня, дурищу! Зеркала…
         - Ничего страшного, - она постепенно пришла в себя. - Вставим новые. Те уже очень потускнели от времени, в было слабое отражение. Даже к лучшему, что разбились. С новым изеркаломи продадим шкаф подороже, - прикинула.
      И, как выяснилось вскоре, она не ошиблась.
        Переселение внутри квартиры произошло довольно быстро и без других эксцессов.
    Мы зажили по-новому. 
               

                КОНСТРУКТОР               


Получив полноценный кабинет с толстыми стенами, Владик, однако, не спешил приступать к работе над новым произведением - продолжал отдыхать. Он ведь устал и новой темы ещё не нащупал. Да  к тому же настало лето, законное время отпусков. Мы переехали на его любимую дачу. Он окунулся в полное безделье. Даже книги читал изредка, с ленцой, валяясь на травке. Не  изучал их, против своих приобретённых правил.
У меня тоже начались долгие, двухмесячные, учительские каникулы.  Но на мне оставались материнские и хозяйственные обязанности. На даче нагрузок даже прибавлялось: приходилось таскать воду из колодца; готовя пищу, подолгу торчать возле электроплитки и керосинки; мыть посуду и стирать мелкое белье в тазах, заранее нагревая воду. Постельное, скатерти, шторы, одежду отвозила на электричке в Москву в прачечную. И всё-таки свободное время у меня выкраивалось. 
Мы проводили его вместе с  дачной небольшой компашкой.  Она возникла вокруг Миши: на участке Подгородниковых был сооружен стол для пинг-понга, вошедшего в моду. Играли все азартно, весело, проигравший уступал ракетку следующему игроку. Иногда и мне удавалось выбраться  к пинг-понгу вместе с тобой, Тёмочка. Я, дождавшись своей очереди, подолгу не уступала другим место у стола. Ты обычно рядом возился с каким-нибудь конструктором, принесённым из дому. А с четырёхлетнего возраста, когда ты научился бегло считать, тебе, как взрослому, доверяли роль судьи.
     Вечерами наша компания разводила костер на чьём-нибудь участке. Рассевшись вокруг него, мы то напевали простоватые туристские песни под гитарный аккомпанемент Вали Гора, красивой, очень яркой девушки. То рассказывали разные истории. А когда я уводила Тёму спать,  приступали к анекдотам.  Танцы в клубе «промсосисок»  кончились: там развалилось здание клуба, долго не ремонтировавшееся.
  Когда позволяла погода, мы уезжали на велосипедах на окраину соседнего города Жуковска - купаться в бывшем карьере, заполненном ключевой водой. Тебя, Тёма, отец возил на перекладине велосипеда перед собой.
Ходили и в лес по грибы, по ягоды. Ты, глазастый и юркий, собирал урожай больше любого из нас.
Иногда по выходным приезжал к нам Юра Глубов. Кирилла мы не видели всё лето: он, геолог, девять месяцев в году проводил где-то в полевых экспедициях.
         Зимой со всей «троицей» мы встречались теперь нечасто. Студенчество кончилось, все поступили на работу. Мише удалось устроиться на телевидение в редакцию литературно-драматического вещания. Мы, заранее извещенные им, непременно смотрели по «ящику» все спектакли, снятые при его редакторском участии. Гордились другом. Юрий-юрист  сам был горд, попав (с папиной помощью) в аппарат комиссии законодательных предположений Президиума Верховного Совета СССР. Показывал нам, какие новые статьи законов сформулированы им. И, по секрету, отмечал в газетном тексте очередного доклада Хрущева (позже - Брежнева), какие абзацы написаны им, Юрием Глубовым
- Всё трудовое население страны обязано изучать на политзанятиях свежий доклад генсека, значит, вдумываться и в мои слова. Цените! – со смешком хвастался он.
В какое-то лето, когда, точно не помню, в нашу компанию влилась новая пара – молодожёны Ольга и Борис Красневские, наши сверстники. Она – маленькая, юркая, говорливая  блондинка с мелкими чертами лица. Он среднего роста крепыш, всегда сосредоточенный, словно ушедший в себя. Они жили в Жуковске. Мы познакомились с ними во время купанья в водоёме карьера. Борис работал инженером в ЛИИ, Летно-исследовательском институте. Оля, химик,  недавно  переехала к нему из Долгопрудного.
Борис шутил:
- Наш брак не расторжим: он состоялся на небесах, по-настоящему, в небе,  в самолете-лаборатории. Мы познакомились и полюбили друг друга во время испытаний, летали вдвоём. Лётчик в закрытой кабине – не в счёт.
- Что испытывали? – спросила я.
- Это военный секрет.
 Мы были наслышаны, что в ЛИИ всё было тайной. Это было крутое режимное учреждение. Туда брали на работу человека лишь после тщательной проверки анкеты не только его самого, но и родственников и предков, начиная от пятого колена. С работника брали суровую подписку о неразглашении тайны. Территория ЛИИ была окружена двумя рядами колючей проволоки, между ними в этом коридоре, бегали с лаем огромные натасканные овчарки. Однако, всё, что изобреталось в институте, каким-то чудом становилось  известным за рубежом. Об этом мы услышали от Бориса, спустя много-много лет.
Но Борис открыл нам суть своего изобретения, которое они с Олей начали испытывать. То был прибор для искусственной стимуляции дождя. Человек, летя на самолёте, должен был с помощью этого прибора выдавать  осадки,  где и когда они были надобны. Или, наоборот, в другое время разрушать набрякшие тучи, предотвращая осадки.  Оля проверяла химические реагенты для этого, предложенные её долгопрудненским институтом. Летали они, летали, испытывали и прибор, и свои вспыхнувшие чувства друг к другу -  стали  супругами. Забегая вперёд, скажу: увы, через несколько лет они разошлись. Сам бог порой бывает бессильным перед проблемами на земле у людей, даже ставшими супругами на небесах. Но в ту пору Ольга и Борис были влюблены друг в друга. Окутанные романтикой, они с жаром трудились, чтобы добиться чуда.
Это теперь  мы буднично судачим  перед праздником:
«Дождя не будет. Лужок обещал разогнать облака».
И никто не знает, что чародей-то не мэр Москвы Лужков с нашими налоговыми сотнями тысяч рублей, отстёгнутыми военно-воздушным силам, а Борис Красневский.
Когда сорок с лишним лет назад он изложил начальнику задумку своего прибора, тот  рассмеялся:
«Хочешь «сказку сделать былью»? Фантаст, иди, трудись на благо военной авиации». 
«Да для неё-то, родимой, я и стараюсь. Хочу, чтобы сильные  снегопады и ливни не нарушали режима работы аэродромов,  прежде всего, военных».
Красневскому удалось сломить неверие начальства. Его изобретение было признано, опробировано, внедрено в практику военной авиации, а так же гражданской - для земледелия. Скажем, в тех случаях, когда хлебопашцам или виноградарям надо оградить урожай от надвигающегося градобития или, напротив, вызвать долгожданные осадки во время засухи.
Уже несколько десятилетий изобретение Красневского облегчает людям жизнь, приносит немалую прибыль. А что от этого имеет Борис? Ты, сынуля, конечно,  догадываешься, что миллионером Борис, увы, не стал. В ту пору в нашей стране не было даже патентной системы. Изобретатель получал от соответствующего госкомитета лишь почетную, пустую бумажку-свидетельство и 25 рублей премиальных. Всем известно, как  «ценятся» в  России творческие мозги. В старости Борис Красневский эмигрировал в Израиль, живёт со второй семьёй на пособие.



                РОМАНТИК


          Ещё один новый друг появился у нас с Владиком в те далёкие годы середины прошлого века – Пётр Остников.
          На его фамилию наткнулся твой отец, Тёма, когда взялся почитать сыну журнал «Весёлые картинки».
- Остников - автор? Ну и ну! – удивился Влад.
- Да, он часто печатает короткие, милые рассказы в этом журнале, - пожала я плечами. - Наш  Тёма любит слушать  их.
- И к тому же он даже штатный работник журнала, - узнал Влад, пробежав глазами по списку сотрудников редакции.
Потом заглянул в выходные данные журнала, определил:
- «Весёлые картинки»-то входят в издательство «Молодая гвардия». Интересно, даже очень интересно, - рассуждал он сам с собой.
Я не спросила, чем это интересно. Мне любопытно стало другое:
- Откуда ты знаешь Остникова?
- Мы с ним вместе сдавали экстерном экзамены за десятый класс. Потом, как случайно встретились, так и естественно разошлись. А вообще-то он приятный собеседник.
- Так пригласи его к нам, - предложила я. – И Тёмочку впервые познакомим с самим автором  рассказов, которые ему нравятся. Пригласи.
- Тебе он не понравится.
- Почему?
- Впрочем, пожалуй,  приглашу, - передумал. - Сама увидишь,  почему.
Когда Пётр пришёл к нам в гости, я остолбенела. Это был маленький человек, «метр с кепкой». Горб спереди. Хромой. Одна  нога короче другой, её пятка поднята высоко в специальном ботинке. Верно, что тут может понравиться? Мне стало жалко его. Очень жалко. Как жестоко обошлась с ним судьба!
Но стоило Петру заговорить, моя жалость мигом  улетучилась, и я больше не замечала его уродливостости. Петин голос, тихий, задушевный, мягко обволакивал. О чём бы он ни рассказывал, у него получалось романтично, увлекательно иль весело. Мы с Владиком, слушая его, словно превращались в детей. Точно так же, как наш сынишка, мы, зачарованные, легко поддавались Петру, если он втягивал нас в детскую игру.
Удивительно, но, в сущности, Петя был словно ребёнком в сорок лет. Он понравился мне, вопреки опасениям Владика. И ты, Тёма, тоже сразу принял его. Пётр стал другом нашей семьи. Он часто бывал у нас. Входил – и будто свежий, ласковый ветерок вливался в наш дом.
О себе, о своём детстве, о том, как и почему стал калекой, Петя никогда не говорил. Да мы и не спрашивали, из деликатности. Узнала я всё это только после смерти Пети пятидесяти лет). Наташа, его вдова, рассказала мне, что виноват был костный туберкулез, обнаруженный у Пети в двухлетнем возрасте. Туберкулёз-то и калечил из года в год костяк растущего ребёнка, хотя его долго лечили в туберкулезной больнице Ялты.  Там Петя прошел школьную программу с первого по седьмой класс, будучи прикованным к постели. Нет, не на мягкой постели лежал - на досках. Целых тринадцать лет! Вместе во всеми детьми больницы он перенёс и голод тридцатых годов и страшную фашистскую оккупацию. Столько страданий, трудностей, бед долгими годами одолевал Петя-ребёнок, к тому же лишённый возможности подняться с досок, хоть на минуту. Только в 14 лет он встал на ноги. Сначала, опираясь на костыли. Лишь через несколько лет огромным усилием воли, изнурительными тренировками сумел добиться своего – избавился от костылей.
Он жил не с ограничениями, как инвалид. Нет! Даже сам воздвигал перед собой, казалось бы, малодоступные цели. Главное, решил получить не только среднее, но и  высшее образование. Причем, без чьей-либо помощи, без материальной поддержки. Отец-рабочий рано помер от алкоголизма. Мать, безграмотная, зарабатывала гроши случайной работой. Петя получал мизерную пенсию  инвалида  детства. Жил он с матерью на окраине Москвы в частном домишке без малейших признаков цивилизации: без водопровода, канализации и газа. Всегда полуголодный,  превозмогая хроническую тяжелую болезнь и множество бытовых трудностей, помогая матери по хозяйству, Пётр отдавал основное время учебе в Политехническом институте. Он не пропустил ни единой лекции, экзамены сдавал на пятерки. Получил диплом. И стал редактором «Весёлых картинок». Этот журнал для малышей собственно и создавался в то время художником Иваном Семеновым и Петром Остниковым. Семенов стал главным  редактором журнала. Пётр проработал в нём всю оставшуюся жизнь литературным редактором. Он увлечённо подбирал и готовил материалы в каждый номер «Весёлых картинок», сочинял и сам смешные короткие рассказы, при этом ощущал себя ребёнком. Лишённый детства в положенный срок, он как бы вернул его себе в зрелом возрасте.
И ещё он любил преподносить сюрпризы своим друзьям.
Так, однажды явился к нам на дачу… за рулём «Победы». Мы обомлели. Напоминаю, Тёма, в ту пору собственная машина была редкостью. Оказывается, Петя получил её как инвалид, бесплатно. Причем, настоял на том, чтобы ему выделили нормальный  автомобиль, а не такой, что для инвалидов, с ручным управлением, хотя для него (с укороченной, мало послушной ногой) выучиться вождению обычной машиной стоило долгого, тяжёлого труда. Но он всегда, преодолевая препятствия, старался доказывать себе и окружающим, что ничем не отличается от них. Волевой был человек, сильный, упорный, безжалостный к себе. Никогда никому не позволял думать, что ему, возможно, нужна помощь – сам спешил быть полезным тем, кто в этом нуждался. С окружающими Петя всегда был ровен, приятен, мил в общении. Никогда не был мрачным, отрешенным, хотя бы на миг ушедшим в болезнь и уж никак не озлоблённым на судьбу, несправедливую к нему. Напротив, он всем непременно  поднимал настроение. С людьми близкими  был мягким, внимательным, заботливым. Он и машиной-то обзавёлся не только для себя, но и для друзей. Часто вывозил нас в далёкие прогулки.
Очень кстати мне вспомнился сейчас один случай. Думаю, в твоей памяти, Тёмочка, он вряд ли зафиксироваться: тебе было около трёх лет. Заканчивался дачный сезон, как-то в субботу Петя приехал к нам из Москвы на «Победе» и пришли супруги Красневские из Жуковска. Мы надумали поехать в Муромские леса, территориально не очень далёкие от Кратова, но без машины почти  недосягаемые.
Когда мы свернули с шоссе на проселочную дорогу, долго ехали, удивляясь и радуясь, что попали в нетронутую тайгу: могучие ели, безлюдье, тишина, красота. Так и жди, что Илья Муромец зычно  свистнет из-за кустов. Потом грунтовка стала хуже: пошли сырые места. Наша радость поутихла: того и гляди, застрянем. Так и случилось. Петина «Победа» забуксовала, разбрасывая грязь. Пришлось остановиться.  Петя остался за рулем, а мы, остальные взрослые, принялись изо всех сил толкать тяжеленную «Победу».  Мотор сердито взрёвывал, надрываясь от тщетных юриных стараний. В нас летела липкая жижа. Колеса крутились вхолостую и уже на четверть погрузились в глинистое месиво. Ты, Тёмочка,   суетился рядом, волновался. И вдруг громко крикнул:
      - Домкрат! Надо домкрат!
        И продекламировал строчку стихотворения Радари, которое знал наизусить:
- «Ведь Кондрату без домкрата не поднять  на тракте трактор».
Этот стишок я недавно прочитала тебе в новой книжке и объяснила, что  такое домкрат.
- Верно! Домкрат! – хлопнул себя по лбу Борис, инженер-конструктор, с удивлением и восторгом взглянув на спасителя-малолетку. – Смекалистый малый, мозговитый! Спасибо!
С помощью домкрата мы подняли одно за другим ведущие колеса, наталкивая под каждое лапник и сушняк. Пётр включил мотор – машина вылезла из колдобины. Ты, малыш, вовремя, к месту вспомнив новое для тебя понятие, вызволил нас из беды. Именно тогда впервые обнаружился у тебя аналитический склад ума, как у отца. И не случайно ты выбрал в будущем свою профессию физика-теоретика.
         Да, так вот Петя Остников, повторяю, имел привычку одаривать друзей сюрпризами. Мне вспомнился ещё один случай.
       Дело было в Москве, зимой. Влад уехал за город кататься на лыжах без нас с тобой (ты был слегка простужен). Петя позвонил нам и спросил, можно ли навестить больного.
 - Приходи, Тёма уже не заразный: не чихает, не кашляет. Конечно, приходи. Будем рады тебе, - пригласилая Петю. 
Через полчаса он  явился и у порога зашептал мне на ухо:
- Можно ли, я посижу в вашей комнате в платяном шкафу? 
- Что за блажь? – не поняла я.
- А ты в это время будешь читать вслух мою рукопись для Тёмы.
- Какую рукопись?
          - Я написал книгу для малышей «Приключения Самоделкина и Карандаша», - подал мне рукопись.
   - Поздравляю! Очень интересно. И мне, и Тёме, уверена, будет интересно. Но зачем тебе забираться в шкаф?
- Я хочу, чтобы Тёма не знал, что я тут. Мне надо слышать его реакцию. Там ли он смеётся, огорчается,  волнуется, где я задумал? Всё ли уместно и увлекательно я написал для детей?   
- Для этого тебе не надо прятаться от Тёмы. Ты сразу перестанешь существовать для него, как только я начну читать. Так бывает всегда. Уж я-то знаю.
Так оно и вышло. Тёма, обрадовавшись Пете, сразу забыл о нём, когда я стала читать про Самоделкина и Карандаша. Они волновали ребёнка, словно живые человечки. Тёма внимательно следил за их приключениями, добрыми делами, выдумками и проделками. Смеялся, огорчался, пугался, вздыхал с облегчением там, где нужно было автору.  Пётр был счастлив.  Ещё нежней полюбил Тёму.
Книга «Приключения Самоделкина и Карандаша» вскоре вышла в свет под псевдонимом: Юрий Дружков. Книга стала очень любимой у дошколят. Я вспоминаю, Тёма, как много-много лет спустя, твой пятилетний сын Коля тоже с жадностью слушал «Приключения Самоделкина и Карандаша», когда я читала ему,  будучи у вас в гостях в Америке. В дошкольном детстве твоей дочки Наташи эта Петина книга тоже была среди её самых любимых книг.
       «Приключения Самоделкина и Карандаша» до сих пор переиздаются у нас в стране и за рубежом. На 18-ти языках! Книга вошла в классику детской литературы. Более того, даже после кончины автора в 1974 году Самоделкин и Карандаш продолжают пускаться в новые приключения, уже по воле Петиного сына - Валентина Остникова. Он тоже стал писателем.



                ЛАВРА


Но вернёмся, Тёма, в начало шестидесятых годов. Наша с Владом компания увеличилась тогда еще на одну супружескую пару. Это были Копанцевы, Люда и Коля. Славные, милые ребята. Коля, бывший одноклассник Влада, высокий, улыбчивый малый, имел отчетливо славянские черты лица, как отметили бы «патриоты» сегодня, несмотря на чёрный цвет глаз. Люда, пухленькая дамочка с пышными волосами, всегда только что вымытыми, со вкусом одетая,  выглядела уютной кошечкой.   
Любопытно, Тёма, помнишь ли ты, какой подарок они преподнесли тебе при знакомстве? Они подарили «Катюшу». Маленькая игрушка, размером чуть больше спичечного коробка, приблизительно повторяла ракетную установку. «Катюша»  околдовала тебя. Ты закладывал в стволики спички, я или папа поджигали их, ты  нажимал на гашетку, и ракеты летели, сгорая до приземления. Ты мог бы непрерывно стрелять из «Катюши», если бы мы не урезонивали тебя.
Мне не нравилась «Катюша». Не только тем, что приходилось  иметь дело со спичками, с огнём. Твой повышенный интерес к «Катюше»  удивил и насторожил меня. Четыре года мы старательно ограждали тебя от военной тематики. Не покупали таких книг, игрушек, диапозитивов;  выключали телек, если на экране появялось что-нибудь о войне. Фильмы о ней и парад с Красной площади мы с отцом смотрели без тебя. Нам хотелось, чтобы ты стал человеком, лишённым малейшей склонности к насилию.
Всё было хорошо, пока не появилась крохотная «Катюша». Похоже, она брала верх над нашими воспитательскими усилиями. Я удивлялась, была огорчена, растеряна: неужели агрессия заложена генетически в натуре каждого мужчины, сопротивляться ей бесполезно? Но, слава богу, ты всё-таки постепенно охладел к «Катюше», а потом и вовсе перестал брать её в руки. Я загнала её на антресоли, к тем игрушкам, которые надоели тебе. Обычно я давала их тебе через какое-то время, словно новые. «Катюшу» я никогда не снимала с верха. В итоге, ей не удалось помешать нам воспитать тебя пацифистом. В школе и в институте ты не любил «шагистику». На военной кафедре с интересом изучал устройство ракет, но на летних сборах умудрился как можно реже стрелять из винтовки – вызвался служить фотографом воинской части. Ты никогда не причиняешь боль  окружающим, не стремишься подмять кого-нибудь под свой каблук. Но умеешь постоять за себя. Я довольна тобой, сынуля, ты знаешь.   
Между прочим, в московских магазинах тонко выполненных игрушек, подобных «Катюше», и в помине не было, как не было и такой одежды, какой выделялась Люда Кононцева на московских улицах. Встречные женщины провожали её восхищённо-завистливыми взглядами. Туалеты и многое другое, в том числе и «Катюшу», понавезли Копанцевы из Чехословакии. Там Коля, будучи пять лет в командировке, работал инженером на каком-то предприятии. В ту пору редко кому выпадало счастье побывать хотя бы несколько дней за кордоном, попав в список избранных для  круиза. Заграничного туризма, в полном смысле этого понятия, еще не существовало. Уж нечего говорить о том, чтобы пожить несколько лет в чужой стране, хотя бы в народно-демократической. Копанцевым повезло. Мы с Владиком без устали  расспрашивали их о Чехословакии, о чехах и словаках. Нам всё было интересно.
Прошло 16 лет, прежде чем я сама попала  туда. Меня направили в Карловы Вары - лечиться  в Империале, в единственном санатории для советских граждан. Я как писатель удостоена была такой привилегии. Кто мог бы предположить, что спустя ещё 12 лет, в пору начавшейся «перестройки»,  мы со сватьей, уже как обыкновенные граждане своей страны, встретимся в Праге с твоей  семьёй. Вы прилетели из США, мы приехали на поезде из Москвы и провели ваши каникулы вместе с вами: любовались красотами Праги и Карловых Вар, славно пожили две недели в прелестной  словацкой деревне при горнолыжном курорте. Время, пусть медленно, но всё-таки принесло нашему народу перемены к лучшему. Но, увы, сейчас стало опять заворачивать вспять. Не дай бог, если власти снова отгородят нашу страну «железным занавесом» от всего мира, а меня – от вас.
   Но вернусь в начало шестидесятых. Коля Копанцев заработал за рубежом достаточно денег и получил право купить в Москве  автомобиль. Частенько он вывозил за город нашу семью вместе со своей. Иногда мы отправлялись на прогулку большой компанией на двух машинах: на Колином «москвиче» и Петиной «победе».
  Однажды мы с Копанцевыми поехали в Загорск, чтобы посетить Троице-Сергиеву лавру, исторически знаменитый мужской монастырь. (Сына я отвела к своей подруге Ляле Хаджи-Мурат на целый день, спасая его от утомительной, недетской  поездки).
В Троице-Сергиевой Лавре я-то сама бывала не раз на экскурсии со своими учениками – знакомила их с памятниками нашей средневековой истории, архитектуры и прикладного искусства. Остальная наша компания попала туда нынче впервые.
  Кстати, то было второго мая.  Народ, отдыхая,   продолжал отмечать праздник Труда. 
 Я взяла на себя роль гида для нашей компании по всем храмам Лавры. Сначала повела компанию в храм, где расположен историко-художественный музей, чтобы друзья познакомились с произведениями искусства, принесенными в дар церкви  втечение многих веков. Над зданием музея красно кричал первомайский транспарант: «Народ и партия - едины». Но, как издёвка, народу там не было ни души, кроме нас четверых.
   Зато когда мы перешли на основную территорию Лавры, увидели, что здесь кишмя людей. Я была потрясена: прежде мне не доводилось видеть тут такого столпотворения. Плотными толпами люди продвигались медленно, с трудом протискивались  к тому или иному храму. Чтобы попасть туда, все  должны были подолгу выстаивать в длинных очередях.
Кругом были истомлённые, плохо одетые люди, преимущественно старые, пожилые, болезные и калеки.
Людочка дивилась:
- В Чехословакии люди идут в церковь, нарядившись в свои лучшие одежды. А здесь…
Да, одеты в тряпьё, выглядят очень измученными чем-то: болезнью, страданиями, голодом, нуждой или долгой, трудной дорогой сюда. Возможно,  добирались отовсюду не только на местном поезде или автобусе, но и на попутках, грузовиках, даже «пешкодралом». Напялили на себя, что поплоше, опасаясь быть ограбленными в долгом пути. А иной, может, лучшего одеяния и не имел совсем.
Словно вся убогая, обездоленная Россия собралась тут сегодня.
 - По какому поводу столько народу? – спросил Коля у одного старичка.
 Тот взглянул на нас, несведущих,  с осуждением, но всё же ответил:
 - Пасха  сёдни.
 - Нет, сегодня Первомай, праздник, - возразил ему Влад.
 - Ноне празднички сошлися. И ваш и наш, - махнул рукой.
  Да, мы из поколения, воспитанного в атеизме, не следили за религиозным календарём. В ту пору официально считалось мракобесием,  глупостью отмечать его даты. Не то, что при Ельцине, потом при Путине.  В прежние  времена представить Хрущева, Брежнева, Андропова и их окружение со свечками в храме – это воспринималось бы как анекдот, умора, хохма, хватайтесь за животы или глядите: вовсе сбрендили ли наши вожди. 
 Сейчас мне совсем не смешно – горько вспоминать, как много бедных, жалких, несчастных, больных, отчаявшихся людей  собралось в Лавре на пасху с последней надеждой: вдруг бог поможет, вызволит ихиз беды. Советской власти до них не было никакого дела - не видела, не слышала их, хотя была не на небе, а на земле, близко да к тому же  всё трезвонила нагло-лживо: «Народ и партия - едины».
 Мы протискивались в толпе. Временами у какого-нибудь храма просили впустить нас без очереди, чтобы  только взглянуть, каков интерьер. Нам разрешали, принимая, наверное, за  иностранцев с переводчиком, судя по нашей нарядной одежде.
Нам довелось попасть  в Троицкий собор, бегло взглянуть на многоярусный иконостас с иконами, писанными самим Андрем Рублевым.
В другом храме люди  целовали икону, выставленную близко к ним. К иконе приложились уже тысячи губ, может, иные были заразными.
В третьем поп освещал пасхальные куличи. Во всю длину помещения были составлены столы в единую линию, как единый прилавок, покрытый белыми полотнищами – скатертью.  По одну сторону этого долгого прилавка выстроились старички и старушки в платочках (нестарых людей было мало). Перед собой каждый прихожанин выложил на стол «кулич»: какую-нибудь крохотную лепешку или полкирпичика ржаного хлеба. Испечь настоящий кулич было не из чего:  купить муку было невозможно, так как в те два-три года  страну поразил хлебный кризис. По другую сторону «прилавка» величаво вышагивал холёный, довольно молодой батюшка с роскошной рыжей бородой. Он брызгал на «куличи» и на лбы богомольцев «святой водой» из сосуда, который нес рядом с ним служка. Поп обмакивал в воду самодельную кисть: к палочке привязан кусок поролона, разрезанного на полоски. Макнёт, брызнет – в ответ богомолец крестится, который  даже взвизгнет от брыз в лоб.
Рядом с этим собором люди томились в очереди, чтобы набрать  в бутылку домой «святую воду»  - из крана!
Та майская поездка в Троице-Сергиеву лавру, как выяснилось, Тёмочка, не стёрлась из моей памяти, хотя за сорок с лишним лет путешествий по стране, а с конца семидесятых и за рубежом, было у меня сильных впечатлений великое множество.
Кто ещё в ту пору входил  в наш круг? Пожалуй, представлю прямо сейчас тех, кто впоследствии как-то влиял на перемены в моём отношении к Владу, чтобы потом не отвлекаться на их портреты и важные события в их жизни.
             

               
                ИРИНА  БРАНТОВСКАЯ


Мы познакомились с ней, когда я искала замену для себя в школе на период  моего декретного отпуска. Моя знакомая привела Ирину, свою младшую сестру, летом окончившую истфак МГУ. Мы как-то сразу приглянулись друг другу. Кстати, директор у нас в школе сменился: Черкесова ушла на пенсию, пришел историк. Но из моей  нагрузки он мог взять только 12 часов. На остальные принял временно в штат Ирину Брантовскую, предложенную мною. А после моего возвращения из декрета мы с ней  даже подружились,  хотя ей пришлось уйти из нашей школы.
Ирина стала проводить с нами все праздники, вечеринки, поездки, походы. Она стала украшением нашей компании. Будучи моложе нас на 5-7 лет, большеглазая, с точеным носиком, обилием каштановых вьющихся волос, с фигурой статуэтки, она умела красиво танцевать и петь, знала множество романсов, всегда была веселой, остроумной, живой. Когда мы раздобыли первые записи Окуджавы (ещё «на костях»: на рентгеновских снимках), она часто приходила к нам послушать их, даже  водиночку, когда мы все уже пресытились теми песнями Булата.
После ухода из нашей школы Ирине никак не удавалось найти работу историка (из-за «инвалидности пятой группы», как умудрялась она шутить). И тогда она стала преподавать ритмику в какой-то школе.
В ту пору началось поветрие: в начальных классах внедрялся этот новый предмет. Причем, в программу преподавания он не входил, зарплату учителю государство не выделяло – родители скидывались по рублю в месяц. Стало быть, в отделе кадров школы такой учитель не значился.
Как-то исподволь возникла среди родителей и учителей идея, что надо учить детей красиво двигаться, владеть своим телом, чувствовать ритм, музыку. Хотелось, чтобы дети развивались физически не только крепче, но и гармоничней, тоньше. Проявилась частная инициатива граждан. Родился спрос на ритмику в начальных классах. Появились и те, кто мог её преподавать.
Ты знаешь, Артём, что в нашей социалистической экономике допускалась частная собственность, но в  крайне мизерных объёмах и преимущественно в сфере услуг (скажем, мастерская по ремонту бытовой техники). Это стыдливо называлось: «индивидуальная трудовая деятельность». Прорывом  именно таких отношений в область образования стали уроки ритмики. Это была новинка, бросок в будущее, которое нынче стало настоящим. Теперь есть уже частные, капиталистические, школы и даже частные ВУЗы.
Впрочем, сынуля, что это я тебя просвещаю? Ты сам занимался ритмикой в начальных классах. Помню, как после первого урока ты сказал мне, что очень трудно, раскинув в стороны руки, видеть сразу обе ладони, не поворачивая головы. 
         «Учительница может, а у меня никак не получается», - сетовал.
          Велел мне попробовать это. Я послушалась. И удивилась:
          «Что трудного? Я  вижу обе руки сразу».
          «Да, тебе хорошо: ты женщина. А у женщин обзор шире».
          Эту свою сентенцию ты иногда вспоминал шутливо, даже во взрослой жизни. Скажем, в случае, если мне удавалось найти более правильное решение какой-то  трудной для нас бытовой проблемы,  ты сдавался и весело оправдывался:
         «Известно, у женщин обзор шире».
         Тогда мне казалось, что так оно и есть в общем смысле. Женщине: матери, жене с её обширными обязанностями – приходится держать в обзоре гораздо больше разнообразных обязанностей и трудностей, чем мужчине, который в основном занят исключительно своей работой. Но теперь учёные установили, что, действительно, поле зрения у женщин в среднем шире, чем у мужчин, в связи с тем, что черты женского лица  мягче, менее выступающие. Границы  поля зрения обусловлены также формой носа, строением орбиты и шириной глазной щели.
Да, так вернёмся к началу преподавания ритмики в школе. Одним из инициаторов его и одним из первых учителей была мама нашей Ирины Брантовской  – Ева Ицхоки. В детстве и юности она училась балету, в молодости поступила актрисой в ГосЕТ (Государственный Еврейский Театр), возглавляемый Михоэлсом. Актёрская судьба Евы сразу сложилась счастливо. У неё всегда были хорошие роли, зачастую связанные с танцами. Сыграла она и  Корделию с самим Лиром-Михоэлсом. Но в январе 1948 года Сталин велел убить Михоэлса, в 1949 году развернул по всей стране масштабную кампанию антисемитизма: были арестованы сотни тысяч евреев, в том числе и худрук ГосЕТ Зускин. Были  закрыты сто сорок три еврейских театра по всей стране – их артисты оказалась без работы. И Ева среди них. Она была панически напугана тем, что оказалась причисленной к «антисоветскому, сионистскому гнездовью». Несколько лет каждую ночь ждала ареста. Даже не помышляла устроиться в какой-нибудь театр: пришлось бы объявлять, где работала раньше.
Через несколько лет Ева всё-таки додумалась, как обходить отдел кадров: стала преподавать ритмику в школе. Она ответственно, вдумчиво относилась к новой работе, изучала специальную литературу по хореографии, педагогике, искала, экспериментировала. Вскоре «сарафанное радио» разнесло по школам Москвы слух об её интересных уроках ритмики. К ней потянулись начинающие коллеги учиться новому ремеслу. Вместе с ними была и её дочь Ирина. Ева стала авторитетом для преподавателей ритмики, можно сказать, автором не утверждённой властями и не опубликованной методики преподавания этого нового предмета в начальной школе.
Но по-прежнему, Ева избегала упоминаний о своей былой причастности к Еврейскому театру, и, якобы, к «Джойнту». Даже во время «перестройки», когда эта «вражеския» организация была реабилитирована нашей  новой властью, Ева, уже пенсионерка, долго отказывалась получать от «Джойнта» благотворительные пайки. Не получала их даже в начале девяностых годов – в пору сплошного продовольственного дефицита, когда прилавки абсолютно всех советских магазинов были пусты. Только под конец жизни при своей мизерной пенсии, Ева всё-таки согласилась принимать материальную помощь от «Джойнта», а также лекарства и продуктовые наборы. Когда Ева стала совсем плоха, она,  чтобы облегчить дочери нелёгкий уход за собой, не отказывалась от врачебных и гигиенических услуг «Джойнта»: оплаты визитов к ней на дом врачей и медстестёр, а также от круглосуточного ухода за ней няни. Приняла коляску, потом и специальный матрац для лежачих больных. Прожила Ева почти до столетнего юбилея. Конечно, главная заслуга её долголетия принадлежит любви и заботливому уходу за ней  преданной дочери.
В «перестройку» Ирине, наконец,  удалось устроиться на работу историка  в Институт экономики и международных отношений АН СССР. Значительно раньше она вышла замуж за востоковеда Эдика Брантовского. Но он не влился в нашу компанию. Будучи типичным учёным, он был целиком погружен в свою древнюю иранистику. А всё остальное, в том числе и общение с окружающими, абсолютно не интересовало его.
Ирина до сих пор остается моей близкой подругой.  Откликается на все мои радости, достижения в чем-нибудь,  на успех или неудачи в литературе, когда случаются. Помогает разобраться в моих промахах и сомнениях, найти решение проблем. Конечно, Ирина всегда получает от меня такой же отклик друга.

               


                ЛЯЛЯ   БЕРЕЗОВСКАЯ


С  1956 года исчисляется также и моя дружба с Лялей Березовской, как она звалась тогда в нашем доме в Лаврушке, поскольку жила в квартире писателя Феоктиста Березовского (к тому времени уже покойного) с его внуком, за которым была замужем. Кстати, её муж носил укороченное имя Ген. Так назвал его отец-генетик.
Окончив школу, Ген, по семейной традиции, поступил на биологический факультет МГУ, увлёкся именно генетикой. Там же Ген встретил Лялю, на втором курсе они поженились.  У них родились двое детей: старший Никита и младшая Ксения, твоя ровесница, Артём. Мы с Лялей подружились, выгуливая в сквере своих ребятишек. Естественно познакомили и наших мужей. Чета Березовских вошла в нашу компанию. Но об этом подробней расскажу позже.
Как-то раз на прогулке с нашими детьми Ляля сказала мне, что по фамилии она не Березовская: вступив в брак с Геном, не поменяла фамилию.
- Почему? – спросила я.
- Пришлось бы писать четыре фамилии через чёрточки: Шангина-Березовская-Хаджи-Мурат. У нас   у обоих по двойной фамилии. Он – Шангин, по отцу; Березовский, по матери (она – дочь писателя Феоктиста Березовского). А у меня фамилия Хаджи-Мурат.
- Вот те раз!  Хаджи-Мурат! – удивилась я.
В ней ничего не было от аварки. Ни во внешности, ни в манерах. Совершенно русский тип лица. В говоре нет ни намёка на иной акцент.
Выяснилось, что Ляля - полукровка. Русское обличие унаследовала от отца, Николая Петровича Белова, выходца из крестьян Владимирской губернии, кадрового офицера по профессии. А фамилию получила от матери-аварки Умы Хаджи-Мурат.  Уму, ещё восьмилетнюю, в двадцатые годы старший брат-большевик вывез с собой из родного аула Хунзах в Саратов. Став взрослой, Ума выучилась в Московском мединституте, вышла замуж за офицера Белова. Они поселились в Москве, где Ума всю жизнь проработала терапевтом в поликлинике. Итак, Ляля родилась и выросла в столице в интеллигентной, русскоговорящей среде. На родине матери, в горном ауле, бывала лишь на летних каникулах, притом, крайне редко. Аварского языка и обычаев Ляля не знает, в отличие от матери. Та свободно говорила на родном языке,  помнила исконные обычаи и нравы своего народа, хотя, конечно, уже не следовала многим из них.
  - Здорово вам с мамой повезло: вы однофамильцы с исторической личностью, - сказала я Ляле.   
  - Мы не просто однофамильцы - прямые его потомки. Ума – внучка, я – правнучка.
   Ну и ну! Я чуть в сугроб не свалилась. Моя подруга – правнучка Хаджи-Мурата!
   Придя в себя, я спросила:
   - Ну и каково это быть потомком знаменитого пращура?
   - Да что такого? –  откликнулась Ляля как-то нехотя. – Чем уж таким он знаменит? Ну, лихой джигит, храбрец, конечно. А в борьбу на Кавказе угодил случайно и дергался от одной стороны к другой. В общем-то он... разбойник с большой дороги. Не будем о нём, - махнула рукой.
   Я видела, что ей неприятно говорить о прадеде. И никогда больше не поминала о нём.
   Но самой мне хотелось разобраться, в чем причина такого странного лялиного пренебрежения к своему неординарному предку. Имя его, наряду с Шамилём,  отмечено в истории Кавказа. Образ его увековечил в мировой литературе сам Лев Толстой в своей последней повести «Хаджи-Мурат». А для Ляли он -  всего лишь грабитель. Странно!
   Поразмыслив, я пришла к выводу, что Ляля вынуждена была придерживаться утвержденного в советской идеологии негативного взгляда на ожесточённую вооружённую борьбу окраинных народов России против царизма. Считалось, что русская армия, расширяя территорию империи и усиливая её, несла им, дикарям, более высокую материальную и духовную культуру. А они, дураки, неучи, отчаянно сопротивлялись с оружием в руках.  Нападали и на селения, которые сдались русским, грабили их, убивали, как своих предателей. «Негоже гордиться Хаджи-Муратом», – наверное, думала Ляля и не держала его в голове.
   Но спустя 30 лет, когда началась «перестройка», жизнь и взгляды начали меняться. К читателям хлынули потоки ранее запрещенной литературы и современной, непривычно-свободной. В отечественной историографии стали пересматриваться некоторые постулаты, в том числе и взгляд на борьбу горцев Северного Кавказа против царизма. Многие историки уже считали её  справедливой, отчаянной  полувековой борьбой горцев за независимость и своё человеческое достоинство против несправедливого, жестокого, вооружённого завоевания их  царской армией. Об этом ученые высказывались даже по государственному  телевидению: гласность.
   Ляля тоже заинтересовалась личностью прадеда Хаджи-Мурата.  Внимательно прочитала то немногое, искажённое, что было написано о нём в советское время. Стала следить за всем новым, что начали публиковать историки, разыскивавшие ранее не издававшиеся документы и свидетельства его современников. Ляля выкраивала время для знакомства со всем этим, отдавая себя в основном работе в Институте микробиологии АН СССР.  Пользуясь электронным микроскопом, она исследовала лучистые грибки, (продуценты антибиотиков); защитила кандидатскую диссертацию;  опубликовала несколько статей в научных журналах страны и за рубежом. А когда Ляля вышла на пенсию, она целиком погрузилась в изучение личности Хаджи-Мурата. Перечитала заново и очень внимательно повесть Льва Толстого «Хаджи-Мурат». Связалась с литературным музеем Льва Толстого в «Хамовниках». Узнала, что писатель работал над этой повестью втечение сорока лет, с длительными перерывами. Хаджи-Мурат и резкие перемены в его деянии оказались сложными, порой не понятными, даже для великого писателя. Ляля съездила в Дагестан, в село Хунзах, на родину его и своей мамы Умы. Оказалось, что память о Хаджи-Мурате до сих пор хранится народом в легендах, сказаниях, песнях и байках. Его чтут как бесстрашного джигита, гордятся им как народным героем. Тщательно собирая материалы о нём в устных и письменных источниках, обдумывая их, Ляля поняла своего аварского прадеда по-новому. Сын крестьянина высокогорного аула, отрезанного от цивилизации, Хаджи-Мурат не получил никакого образования, научившись от своего дяди Османа лишь читать, писать по-арабски, прекрасно владеть оружием и  лихо скакать на коне. И быть верным народным обычаям: дорожить своей личной свободой, защищать её, свою семью и родственников; отвечать кровной местью убийце и его родне, захватив его собственность; быть справедливым во всем; не прощать оскорбления и обиды, то-есть строго следовать правилам адата, формам ислама, издавна принятого аварцами. Он невольно оказался втянутым в кровавую борьбу за Дагестан между русской армией и вооруженными мюридами, во главе с Шамилём. Хаджи-Мурат понятия не имел о национально-освободительной борьбе дагестанцев. Он защищал свою личную свободу и свободу своей родни. Из-за этого он вынужден был иногда переходить то к русскам, то к мюридам, в зависимости от обстоятельств. В народе он слыл бесстрашным, стремительным, неуловимым воином, героем, справедливым вожаком своих  соотечественников.

Выяснила так же, каким образом она является его правнучкой. Хаджи-Мурат погиб 23 апреля 1852 года, пытаясь спасти свою семью, похищенную и брошенную в яму Шамилём, от которого он отвернулся к тому времени. Там, в яме, в жутких условиях, родился его последний сын Хаджи-Мурат-младший. Когда тому исполнилось 53 года, он женился в третий раз на  двадцатилетней Зульхиджат Хозроевой. В 1905 году у них родилась дочь Ума будущая мама Ляли.
Разузнав свою родословную, по материнской линии, Ляля занялась так же и изучением отцовской  ветви. Решила изложить всё это на бумаге, чтобы её дети, внуки и правнуки знали, откуда они произошли. Будучи биологом, а не историком, не литератором, Ляля шесть лет собирала сведения разбросанный во времени и пространстве, обо всех своих родственниках с обеих сторон. И излагала их чётко, как выясниось, хорошим литературным языком.  Лялины дети и внуки, скинувшись, издали книгу «Непридуманная сага. Рассказы о родословии и истории семьи». тиражом в 3.000 экземпляров.  Книга интересна не только для потомков, но и для широкого читателя. Я очень рада за Лялю и восхищена её подвигом длиною в шесть лет, совершённом в таком преклонном возрасте.
Тебе, Тёмочка, наверное, интересно узнать, кем стали дети Ляли и Гена? Никита – архитектор, автор многих интересных проектов. Например, он был соавтором проекта здания Центра современного искусства, автором мемориала жертвам репрессий в Медном (вблизи с Тверью). Был соавтором проекта монумента жертвам Катыни - с советской стороны. Эта часть так и не была выполнена до конца из-за прекращения финансирования. Поляки свою половину завершили полностью. Никита был так же автором  серьёзнейшего проекта реконструкции здания Большого театра, первые два года даже руководил ею. Но со временем московские чиновники (под конец  даже сам всесильный мэр Лужков) стали влезать в конкретные дела реконструкции театра, отдавали свои распоряжения переделать что-то, часто в нарушение проекта, вплоть до того, например, что велели перенести гримуборные в другое место, не считаясь с тем, что они оказались далеко от сцены, что создало неудобство для артистов. «Хозяева» командовали  за спиной Никиты Шангина, автора проекта и  руководителя  реконструкции. Без его ведома исчезали какие-то ценные детали здания. Из-за каких-то переделок значительно удорожалась стоимость работ - часть средств уплывала в «командирские» карманы. Финансовых бумаг Никита не подписывал. Обнаруживая наглые выходки «хозяев», пытался сопротивляться. Но было тщетно. И однажды на одном из таких заседаний с начальством Никита, возмутившись, крикнул: «Да идите вы все в жопу!» - повернулся и ушел навсегда. Наотрез отказался руководить  реконструкцией Большого театра. Свою совесть сохранил в чистоте. Но защитить нетронутым свой проект был не в силах – тот был частично покорёжен. Сейчас Никита – главный архитектор проектного института ПИ-2 при Московском Архитектурном институте, в котором к тому же ещё и преподаёт, как профессор.
   Между прочим, Тёмочка, ты знаешь, что в 80-ые годы Никита Шангин был известен телезрителям страны, как руководитель одной из команд популярнейшей интеллектуальной телеигры «Что? Где? Когда?» был обладателем  приза «Хрустальная сова». Его команде  часто удавалось побеждать и получать в подарок книгу. Но однажды Никита порвал с командой и с Клубом Знатоков. Это случилось в Праге, где впервые проходила телеигра уже Международной ассоциации клубов «Что? Где? Когда?» Никита был удостоен главного приза. Впервые это был уже не книга, а гораздо существенней и намного дороже – персональный компьютер, редкость в ту пору в СССР. И тут в команде вспыхнула зависть к Никите.  Он продал компьютер и поделил стоимость между членами команды. И расстался с ними  навсегда, а так же  простился и с «Клубом знатоков», когда Клуб превратился в казино, где игроки собственным умом стали зарабатывать деньги.  А когда скончался Владимир Ворошило, основатель и длительный руководитель телеигры «Что? Где? Когда?»,  Никита Шангин почтил память о нём, став автором памятника на его могиле  на Ваганьковском кладбище.
        Лялина дочь Ксения ныне – преподаватель английского языка. Была замужем за учителем истории. Но им трудно жилось из-за разности характеров. Когда дети подросли, они развелась. Ксения вторично вышла замуж (по объявлению в интернете!) за англичанина-пенсионера, в прошлом рабочего-металлурга. Они живут недалеко от Манчестера, в его уютном домике. Она работает в колледже: преподаёт английский язык иммигрантам.
Ну, вот я рассказала тебе, Тёмочка, о своей подруге Ляле Хаджи-Мурат. Наша дружба продолжается до сих пор (шестьдесят лет), хотя давно живём в далёких друг от друга районах Москвы.

               

                РИНА  ОГАРОВА


     Сейчас ты узнаешь и о моей совсем недолгой  подруге Рине Огаровой. Вряд ли ты помнишь её: был ещё мал, когда я с ней дружила, а потом рассталась. Почему рассталась? Расскажу тебе позже.
В пору нашей краткой дружбы Рина была чудо, как хороша собой. Поражала,  своей идеальной фигурой: высокий бюст, тонкая талия, крутые бёдра, длинные стройные ноги, а такж сходством с сходством с актрисой-красавицей  Окуневской в молодости. Мужики впивались в Рину глазами, что нисколько не тревожило её, преданную жену. В этом она отличалась от своей матери Зельды, тоже интересной дамы. Той, напротив, нравилось мужское внимание. Мать даже запрещала взрослой дочери появляться там же, где была сама: стремилась выглядеть значительно моложе своих лет. Такая была у неё слабость. Пожалуй, Тёмочка, расскажу тебе о Зельде.
     Зельда, полуеврейка-полурусская, родилась и выросла в Германии. Будучи студенткой Художественного института, она заинтересовалась идеями социализма, которые «начали воплощаться в жизнь» в Советском Союзе. И когда в 1928 году Берлинский университет организовал многодневные семинары с советскими студентами, двадцатилетняя Зельда приняла участие в дискуссиях. Её особенно увлекли выступления довольно взрослого студента из Московского Института Красной Профессуры Алексея Огарова. Зельда познакомилась с Огаровым. Расспрашивала его о Советском Союзе. Они стали гулять по городу каждый вечер до  полуночи. Зельда узнала и его биографию. Он родился в Сибири, в крестьянской семье, в 1898 году. Алексей рос смышлёным парнишкой. Когда ему было лет четырнадцать, сельский сход направил его в Красноярск учиться на общинные средства. В семнадцать он уже стал учителем и одновременно вошёл в революционное  подполье. Вовлёк его туда ссыльный революционер Авель Енукидзе. И когда грянула Октябрьская революция, они оба приняли в ней самое активное участие. После Октября Енукидзе стал секретарем ЦИК (Центрального Исполнительного Комитета – главного органа власти между съездами Советов). Огаров работал в агитпропе ЦК ВКП(б) и повышал свои политические знания в Институте Красной Профессуры. Слушая рассказы Алексея во время вечерних прогулок по Берлину, Зельда, очарованная, влюбилась в него. И его, холостяка, тоже охватила любовь к этой восторженной девчушке. В Москву он возвратился уже не один - с любимой Зельдой.  В Москве она получила гражданство СССР просто на третий день, по рекомендации Енукидзе, к тому времени занимашего высокую должность председателя ЦИК (ЦИК.

 Зельда стала усиленно учить русский язык и поступила в Международную Ленинскую школу. Через два года родила дочку Рину. Молодой семье дали  хорошую двухкомнатную квартиру на Арбате, в Староконюшенном переулке. Их жизнь протекала распрекрасно. Алексей работал во  ЦИК заведующего отделом культурно-просветительской работы. Зельда растила их дочку Рину, занималась хозяйством и переводила на немецкий язык русскую классику и произведения современных советских писателей. Переводила пока «в стол».
Но семейная жизнь Огаровых оборвалась: ночью четвёртого июля 1937 года: Алексей, объявленный «врагом народа», был арестован и через три месяца расстрелян.  Для Зельды и Рины начались мытарства. У них отобрали  одну из двух комнат и вселили туда многодетную семью. Через год Зельду вызвали на Лубянку.  Там объявили, что её с дочерью выселят из Москвы в Казахстан через два дня. Видимо, не успели проверить все её родственные связи до седьмого колена. Закончив проверку, энкэвэдэшники обнаружили, что Зельда Огарова состоит в родстве с  известным немецким писателем Лионом  Фейхтвангером. Это, к счастью, спасло Зельду и Рину  от  ссылки.
Ещё бы! Фейхтвангер был любимцем самого Сталина, даже месяц жил  в  Москве, по приглашению вождя. Фейфвангера-гостя сопровождали повсюду закамуфлированные «чекисты». Они показывать ему только хорошее. И обманутый Фейхтвангер написал восторженную книгу, изданную гигантским тиражом под названием  «Москва, 1937».  Это про год-то большого террора! На Западе книга подорвала репутацию автора в демократических кругах. А Зельду книга Фейтвангера спасла от ссылки. Но жизнь её и дочери была очень трудной. тихо, не Она не знала, что муж был расстрелян через три месяца после ареста, что ужас будет продолжаться ещё многие годы. Они жили вдвоём очень экономно. Позже она стала продавать вещи и книги из их огромной библиотеки. Продавала через одну знакомую, с которой встречалась тайком. Остальные приятели, даже самые близкие друзья, в страхе за свою жизнь, отвернулись от Зельды, жены «врага народа».
Когда началась война с фашистской Германией, Зельда Огарова оказалась «чуждым элементом» двойне: жена  репрессированного «врага народа» и имигрантка из вражеской страны. Опять ей грозила высылка из Москвы. Соседи-антисемиты готовились заполучить её комнату. Но, на удивление всех, в том числе и Зельды, её  не тронули. Больше того, даже позвали на работу. И не куда-нибудь - в Совинформбюро. Ей доверили вести  антифашистскую пропаганду среди немцев: транслировать на Германию сводки с фронтов и переводить на немецкий язык разные агитационные материалы. Место работы её было на Всесоюзном радио. Так, Зельда Огарова с её безупречным немецким языком оказалась крайне ценным кадром для ЦК ВКП(б). 
Однако по ведомству гебухи, она по-прежнему числилась дважды «чуждым элементом».  И как было принято обращаться с «чуждыми», перед Первомаем и Октябрём к ней на квартиру являлся участковый милиционер с приказом:  выметаться из Москвы в течение 24 часов.  Первый раз мент принёс такую повестку перед седьмым ноября сорок второго года среди дня и вручил её одиннадцатилетней  дочери Огаровой для передачи матери. Перепуганная Рина помчалась к ней на радиостанцию. «Не бойся, моё начальство заступится за меня», - успокоила её Зельда.  Однако поздно вечером мент снова явился. «Отдала повестку?» - сурово спросил. «Нет, мама ещё не вернулась со  службы». В те годы рабочий день у многих был не нормирован.  «Где она работает?»  «Не знаю», - соврала Рина, боясь, что он попрётся с повесткой на радиостанцию. На самом деле, всякий участковый, как и дворник, всё знал про подопечных жильцов: обязательно служил на НКВД. «Где? Говори, фашистское отродье!» - озлился мент, что срывается приказ о высылке. И стал избивать ревущую девчонку. На шум высунулись соседи. И хотя они не любили Огаровых, но бросились оттаскивать ребёнка от озверевшего блюстителя правопорядка. Дрогнули сердца многодетных родителей. Спасли Рину. Она вскоре поплелась через силу на радиостанцию к матери. Её начальник разрешил им двоим оставаться там, пока не отпадёт для них угроза быть  высланными. Они спали на составленных стульях, как бывало иногда с Зельдой, если по работе ей требовалось остаться на ночь. Когда кончился срок «зачистки», они вернулись домой. Так повторялось от одной «красной даты календаря» до другой. Полезная  стране Огарова, оставалась «чуждым, враждебным элементом», по статусу в НКВД.
 После войны гебуха, наконец, оставила в покое Зельду Огарову. Она снова стала заниматься своим основным делом: переводила на немецкий язык произведения русской классики и советских  авторов. Её переводы, сделанные  «в стол» были изданы в ГДР, широко публиковались и все новые книги с её переводами. Она была принята в члены Союза писателей СССР. А в ГДР была удостоена премии: «Пропагандист советской литературы». Она легко получала командировки туда - стала выездной на десятилетия раньше большинства наших граждан. 
        Из поездок Зельда привозила всё, что нужно было не только ей самой, но и дочери, позже и внуку Сереже (он был на год старше тебя, Тёмочка). Позже заграничная серёжина одежонка переходила кмоему Сереже. Сызмальства он познал, что такое «импорт», его вкус развивался в лучшую сторону.
       Кстати, когда мой Серёжа начал ходить, я выводила его  на прогулку, держа на этаких ременных вожжиках, полученных в наследство от Сережи Огарова. Прохожие таращились на нас. Одни удивлялись. Другие возмущались:
     - Как собачонку, на поводке ведёт! Что за мать! 
     Такие детские «вожжи» в те годы были в Москве невидалью.
        Рина входила в наш круг, конечно, вместе с мужем Сашей. Они были странной парой, как-то не подходили друг другу. Рина была живая, деятельная натура. Он – безразличный увалень. Оба  преподавали экономику в  двух институтах. Рину   любили студенты. А Саша даже сам тяготился своей работой. Генеральский, единственный  сынок, избалованный с детства, он был сибаритом. Предпочитал побездельничать, поваляться на диване, шурша газетами, подремать, летом – позагорать на пляже. Рина старалась расшевеливать его. Он отмахивался, как от комара. Она прощала: жена. Но при этом переживала: «Ну, что он, чисто Обломов! Жизнь катит мимо него».
    - Тебе повезло с мужем, - завидовала она мне, вздыхая.
    Вот таков был круг наших друзей, сынуля.
       Между прочим, Маруся и Борис Ренские еще не входили в этот круг. Они тогда редко бывали в Москве – гастролировали по стране, работая в оркестре бориного отца. А ты, Тёмочка, уже дружил с их сыном Борей, которого растили бабушка с дедушкой. С двух с половиной лет вы с Борей состояли в прогулочной группе  Любови Романовны, ты помнишь. Ваша, сын, дружба насчитывает уже больше полустолетия. Тот юбилей мы отмечали дважды: один раз в Москве, во время твоей командировки,  другой  в Калифорнии, когда я гостевала у вас.
 


                ПЕРВАЯ  ПОПЫТКА



    До поры я растила тебя, сынуля, можно сказать, одна. Отец в первые годы твоей жизни редко бывал дома. Почти всё время проводил на сборах. А позднее, когда оборвалась его спортивная карьера, и он отдался изучению литературы и сочинительству, я раз и навсегда освободила его от отцовских и домашних обязанностей, оберегая его теперь уже «творческую» форму. 
  Бабушка и дед с самого твоего рождения игнорировали тебя. Демонстрировали свой протест против появления нежеланного внука. Уезжая на работу (два вечера в неделю), я доверяла сына Дусе, домработнице Зои Ефимовны.  Дуся кормила моего ребёнка ужином, заранее приготовленным мною.  В  течение первого года давала ему моё сцеженное молоко. Своих детей у Дуси не было. Она привязалась к моему сыну, как к родному. С наслаждением занималась им до девяти вечера, когда укладывала спать.
  Эту домработницу наняла для себя Зоя Ефимовна, когда наша большая семья разделилась надвое с рождением сына, и свекровь лишилась моей помощи по хозяйству. Относилась она к прислуге высокомерно, придирчиво, бдительно следила, чтобы у той не обнаружилось нескольких минут «безделья». Нагружала её под завязку. Даже в воскресенье умудрялась давать ей какое-нибудь надуманное задание, прежде чем отпустить её на выходной день. Дуся терпела такую жизнь пять лет. У некоторых писателей нашего дома домработницы служили пожизненно, становились почти членами семьи. От нас Дуся ушла.  Но обещала прислать вместо себя девушку родом из своей деревни.
      - Ей шестнадцать лет. Но она ядрёная, не по летам. Справится, - предупредила Дуся сомнение Зои Ефимовны. – Она обучена нашему делу. Уже полгода работает в вашем доме у молодой вдовы, не знаю фамилию. Теперь ищет, к кому бы уйти.
      На следующий день явилась к нам крепкосбитая, краснощекая крестьянская деваха. Действительно, она   выглядела старше своих лет.
     - Берёте приходящую прислугу, аль жилую? – деловито спросила она.
    - Жилую, - ухмыльнулась Зоя Ефимовна.
   - Спать тута, на складухе? – обвела рукой нашу просторную кухню.
   Зоя Ефимовна кивнула в ответ.
    - Ну и ладныть, - согласилась девушка.
    Теперь Зоя Ефимовна начала свой «допрос».
    - Почему уходите от своей хозяйки?
       - Сна нетути у ей. Подымаюся посередь ночи. Убираю складуху. Грею ужин. Кормлю хозяйкина мужа. Мою посуду. Сызнову лажу себе постелю. Ан, ужо и светает.
    - Почему он ужинает среди ночи? – удивилась Зоя Ефимовна.
     - Потому, как он приходящий муж.
      Зоя Ефимовна опять усмехнулась.
      - Работает Русланом в Большом театре, - добавила девушка.
       Тут Зоя Ефимовна не удержалась от смеха. Но девушку не наняла: та умела готовить всего лишь щи, котлеты да жареную «картоху».
      Найти домработницу было не так-то просто. Редким крестьянам, лишённым паспортов, прикреплённым к земле, удавалось вырваться в город. Горожане в прислугу не шли.
      Зоя Ефимовна часами висела на телефоне, обзванивала знакомых в поисках домработницы.
      У меня была проблема не легче: на кого оставлять тебя, Артём, пятилетнего ребёнка, уезжая на работу. Всего два вечера в неделю. Но одного ведь  не бросишь. Поневоле мне пришлось отказаться от своего правила: беречь «творческую форму» твоего отца. Отправляясь на работу, я передавала ему «родительскую вахту». Он принимал её, молча, не выражая ни энтузиазма, ни раздражения.
     А свекровь однажды выговорила мне:
      - В отличие от тебя, я в своё время  ни разу не скинула своего ребёнка на отца. Ни на час, ни на минуту. Уважала его творческий труд.
      - Но вы ведь не работали, - пожала я плечами. - И вам к тому же помогала племянница.
      Я не сказала ей, что знаю от её мужа, в какой сумасшедший дом превратилось их жильё, когда родился Влад, и поселилась у них племянница-помощница. Они жили тогда в престижном «пятом доме Советов» в Грановском переулке. Берковскому, инспектору орготдела ЦК ВКП(б), дали там комнату. В ней семья продолжала жить какое-то время и после перехода Бена на творческую работу. Новорождённый часто ревел, его мать и тётка громко переговаривались между собой, не обращая внимания на то, что писатель сочиняет. С тех пор и стал Бен звать своего сына «творческой смертью». Были, конечно. и другие причины для этой «смерти».
    Тогда я возразила (про себя) свекрови на её упрёк:
       «Читаешь мне мораль. А лучше вспомнила бы, что ты всё-таки бабушка. Вот и освободила бы сыну, будущему писателю, два вечера в неделю».
               Зоя Ефмовна всё никак не могла найти домработницу.  Я решила отдать сына  в детский сад. В литфондовский. Я была наслышана, что он значительно лучше районных, потому что получал от Литфонда гораздо больше средств, чем те - от РОНО. Писатели спокойно приводили в этот детсад своих детей и внуков – на пятидневку. Я решила отдать туда нашего пятилетнего сына, главным образом потому, что пришла пора готовить его к школе: к дисциплине, к выполнению заданий, к детскому большому коллективу.
        Влад с облегчением встретил мою идею с детским садом. Свекровь обрадовалась возможности напомнить в Литфонде, что Бен-Берковский -  не рядовой писатель. И она сумела-таки устроить внука в детский сад, вне очереди.
    Все были довольны, включая деда.   
    А ребёнок взбунтовался:
     - Не хочу в детский сад!
      - Надо, Артём! И кончен разговор! – сказала я непривычным тоном строгой матери.
    Ребёнок  умолк.
    Но когда в первый раз я стала собирать его в детский сад, всё же захныкал:
     - Не хочу, мамочка. Не надо в детский сад.
        - Надо, сынуля, надо, - поцеловала его ласково. – Никуда не денешься, так устроена жизнь. Иногда приходится делать то, что не совсем приятно.
     По его глазам увидела, что не убедила. Нашла новый довод:
        - Давай будем считать, что это твоя работа. Ты будешь туда ходить, как будто стал взрослым.
     Сработало. Кто из маленьких детей не мечтает поскорей повзрослеть?
     Ребёнок  бодро вышел со мной из дома.
        Но когда мы доехали в метро до детсада, вошли в раздевалку, он вдруг  сильно разволновался. Было из-за чего: он никогда не оказывался в такой жуткой шумной  толчее. Родители суетливо помогали своим детям раздеться. Каждый пытался что-то сказать - его не было слышно, он старался перекричать всех. Сущий бедлам, вавилонское столпотворение. Даже на меня это подействовало неприятно. А мой сын растерялся, испугался, вцепился в меня. Отказался раздеваться. Мне пришлось самой с трудом стягивать с него верхнюю одежду, переобувать в домашние тапочки.
        Все уже покинули раздевалку. Я не могла отодрать Тёму от себя. Он, крепко обхватив мою шею, рыдал навзрыд. Я уговаривала его, напоминала, что это его работа, что он взрослый и вдруг ревёт. Стыдила его, жалела, приказывала отпустить меня, идти в комнату к группе. Ребёнок не слышал - рыдал.
        Тут в опустевшую раздевалку вошла воспитательница. Погладила Тёму-новичка  по головке, сказала ласковые слова. Его мёртвая хватка слегка  расслабилась - я вырвалась, кинулась к выходу, успев на ходу крикнуть:
   - Сынуля, возьму тебя вечером. Сегодня!      
      Вечером я нашла сына в раздевалке. Тот стоял, втиснувшись в свой шкафчик для одежды. Завидев меня, выскочил, бросился мне на шею. Зацеловал всё лицо. Я – его личико. Он торопливо стал одеваться.
   Вошла воспитательница.
      - Он весь день простоял в своём шкафчике, - сказала она удивлённо и беспомощно. - Только вы ушли утром, он забился в шкафчик. Нам ничем не удавалась вызволить его оттуда. Мы вынуждены были приносить ему прямо сюда, в раздевалку,  и завтрак, и обед, и полдник. Но он не притронулся ни к чему. В мёртвый час рядом со шкафчиком поставили для  него раскладушку. Он не лёг. Никакие уговоры не действовали, - она сокрушённо и сочувственно качала головой.
   Так продолжалось втечение трёх дней.  На четёртый директор детсада объявила мне:   
      - Ваш ребёнок не детсадовский, он домашний. Бывают такие дети. Он не приживётся у нас. И к тому же учтите, что у нас он без конца болел бы простудами, гриппами, ангинами, прихватывая их от других детей. Наш врач изловчилась частично осмотреть его, забившегося в шкафчик. Она определила, что у него миндалины увеличены. Забирайте ребёнка, - сказала категорично. - Откровенно говоря, мне жаль вас: в школе вы долго будете мучаться с ним.
    Вот так мой сын сумел отбиться от детского сада, к своей неописуемой радости.



                ВПЕРВЫЕ  ВНЕ  ДОМА


  О том, что  у нашего сына увеличились миндалины, мы  знали до детского сада - от его доктора Зеленской. Она лечила ещё Влада и некоторых его сверстников в доме, а теперь пестует  их детей - писательских внуков. Зоя Ефимовна не хотела, чтобы соседи осуждали её, если она окажется безразличной к здоровью внука, поэтому наняла Зеленскую для него. Мы не часто вызывали доктора: наш ребёнок  редко заболевал, даже с тех пор, как стал общаться с детьми ежедневно и подолгу, потому что это было только на улице, в прогулочной группе. Но удалять его  миндалины всё же придётся. Нечего тянуть до школы, чтобы там постоянные инфекции не сваливали его в постель с температурой и болями.
  Ну, что ж, операция так операция. Сделаем и Тёмочке. Сама я в юности перенесла точно такую же. Помнишь, Тёма, я рассказывала тебе о ней. Видно, носоготку подпортили тебе мои гены. Извини.
 Операция для нашего пятилетнего ребёнка была испытанием и тройным: не известно, что она такое, и приходилось уехать из дому на время да ещё   в какую-то непонятную больницу, может, там  ещё хуже, чем в детском саду.
 - Уедешь всего на несколько дней. И при том, в самую лучшую больницу - Кремлёвскую, - успокаивала я сына. – Дедушка ложится туда охотно. Ему в «кремлёвке» очень  нравится.
  - Да, - подтвердил он. - Там хорошие условия и прекрасные врачи.
  - Такие, как твой доктор Зеленская, - добавила я. – Ты  же любишь её. Детей в той больнице очень мало, - поспешила порадовать, что не как в детском саду. – Живут всего по два мальчика  или по две двочки в комнате. Там очень много разных игрушек, игр, книжек, цветных карандашей, чистых альбомов. Тебе будет интересно и весело. И поедешь туда всего-то  на несколько денёчков.
  Я объяснила, как можно, проще, что такое операция:
  - Это совсем-совсем не больно. Тебе сделают укол. Ты ведь не боишься их. Ты заснёшь и ничего не почувствуешь. Глазом не успеешь моргнуть, как тебя избавят от миндалин, двух дурацких шишек в горле. И у тебя никогда не будет болеть горло, не будет ни насморка, ни кашля, ни ангины.
     Тут я преувеличивала значение тонзиллэктомии. Врачи в ту пору делились на сторонников  её и противников. Последние считали, что удаление миндалин не  всякого избавит от заболеваний. Хуже того, может привести к гормональным изменениям в организме, так как миндалины – это  железы внутренней секреции. Но такие медики-«перестраховщики» составляли меньшинство  в тогдашней медицине. Мы послушались мнения большинства вместе с доктором Зеленской о пользе операции. Да и мой собственный опыт доказал это.  У нас не было ни малейших сомнений: нужна операция.
После долгих, продуманных объяснений и уговоров сын позволил отвезти его в «кремлёвку», новую загородную клинику в Кунцеве. Во всяком случае, не подал виду, что ему страшно или хотя бы неохота. К сожалению, посещения пациентов родственниками были запрещены из-за карантина. Но палатная сестра по два-три раза в день соединяла по телефону маленького клиента с мамой. Он держался молодцом, когда я немного волновалась.
       Надо сказать, что тёмино испытание было скрашено потрясающим сюрпризом: в «кремлёвке» тогда лежал для профилактики… Юрий Гагарин.  Дети ходили за ним гурьбой, разинув рты, слушали героя, вернувшегося с небес, как из сказки. Он одаривал всех своим вниманием. По телефону Тёмочка, захлёбываясь, торопясь, пересказывал мне всё, что слышал от Гагарина
      В день операции я отправила сыночку на машине, курсировавшей между старой и новой клиниками, огромную, дорогущую корзину с красными розами и с красивой поздравительной открыткой. Смешно, конечно, такие корзины обычно преподносят на юбилей пожилым и старикам. Но я не знала, как порадовать ребёнка, что  первое испытание в его жизни прошло успешно и осталось позади.
           Возвратившись домой, сын долгое время рисовал только космические корабли, звёздное небо, космонавта в скафандре.  Любопытно,  Тёма, что нынче твой внук Алекс в этом же возрасте, тоже увлёкся космонавтикой и ещё космосом. Он даже знает названия спутников Земли, на каком расстоянии от неё крутится каждый из них. Может показать их на астрономической карте, развешанной папой в детской комнате. В подарок тоже любит получать игрушки на космическую тему. Поскольку прошло полвека между детством отца и внука,  игрушки очень усовершенствовались, особенно в Германии, где родился и растёт Алекс. Открытий в исследовании космоса становится всё больше и больше. Интерес детей к нему  в цивилизованных странах не утихает.



                ДЕТСАД


   С больницей, операцией у нашего пятилетнего сына, всё обошлось. Я вздохнула с облечением. Но вот приговор заведующей детским садом: «недетсадовский», «нешкольный» - не давал мне покоя. Допустим, без детсада сумеем как-нибудь выкрутиться. Но без школы не обойтись. Домашнее образование разрешалось только больным детям, прикованным к постели.
Вердикт: ребёнок не годен для детского сада, для школы - что значил? Асоциальный тип, индивидуалист. В ту пору коллективизма это звучало, как осуждение, проклятие. Отщепенец! Что за жизнь ждала ребёнка впереди?
Но не ошиблась ли заведущая-судья? В прогулочной-то группе мой сын  был общителен. Участвовал во всех играх, дружил с ребятами, особенно с Борей. Любовь Романовна хвалила Тёму. Так почему он не прижился в детском саду? Его напугали толпа, толкотня, гвалт? На него обрушилось нечто непривычное, громадное, грозное? Он был ошарашен? Наверное, так.
«Батюшки, да я и сама виновата!» - удивилась, вспомнив, как однажды Тёма  приставал ко мне:
- Поиграй со мной.
Мешал мне готовиться к урокам. Я резко, не подумав, брякнула:
- Вот отдам тебя в детский сад…
Ребёнок  не знал, что это такое, как устроено, для чего существует? Наверное, ему почудилось, что оно  - место для  наказания. Я никогда даже в угол не ставила Тёму. А тут пригрозила:
- Отдам в детсад!
В его детском, неподготовленном воображении это, видно, представилось,  как для нас, взрослых, ссылка, каторга, тюрьма. Дура я, дура, безмозглая мать! Надо было не пугать ребёнка детским садом, а завлекать туда. Ну, не всё было потеряно. Можно сделать новую  попытку. Но следовало подготовить ребёнка к ней постепенно, продуманно и тщательно.
Вскоре появилась возможность делать это, не спеша:  Зое Ефимовне удалось, наконец, найти домработницу. «Сарафанное радио» принесло ей добрую весть: от Туполева, известного авиаконструктора, уходит прислуга Маруся, которая  когда-то  поработала у Берковских. Покидала Маруся семейство Туполева потому, что там было слишком много работы. Зажиточный столичный дом, как водится, всегда был переполнен людьми. Жили родственники, близкие и дальние, кто постоянно, кто временно, приехав в гости из провинции. Каждый день ещё кто-нибудь приходил к хозяину – кто по делам, кто с просьбой,  кто навестить его и жену. Марусе приходилось обслуживать прорву народа, словно в гостинице и ресторане. Поваров и горничных у Туполева не было, как принято нынче у богатых людей. Всё выполняла одна Маруся. Измучалась она у Туполевых. Ушла от них, хотя они и были очень добрые хозяева. С радостью нанялась она к Зое Ефимовне, несмотря на то, что помнила, каков у той норов.
С приходом в наш дом Маруси, мягкой, заботливой хлопотуньи, жизнь у нас с  Владом опять наладилась. Он  освободился от отцовской повинности. Я, уходя на работу, могла оставлять сыночка на Марусю, с разрешения свекрови. Тёма  радовался, что с противным детсадом покончено. Не знал, что временно. Не заметил, как я начала подготовку к его новому вхождению в детсадовский мир.
  - Знаешь, сынуля, я согласна с тобой: тот детский сад был противный, – сказала ему однажды.
Я не подлаживалась к нему. Детсад, в самом деле, размещался скверно: в приспособленном помещении на первом этаже писательского кооперативного жилого дома. Занимал всего несколько комнат среднего размера. Каждая из трёх возрастных групп имела единственную комнату. Она была попеременно то игровой, то столовой, то спальней, когда столы и стулья убирали по стенам штабелями и вместо них  ставили раскладушки впритык друг к другу.
Литфонд строил специальное здание для детсада. Я поинтересовалась проектом. Он понравился мне. Переезд намечался уже на осень.
Я принялась исподволь, ненавязчиво расхваливать сыну будущий детский сад. Расписывала, как здорово будет там: просторно, светло, красиво.
- Будет много разных игрушек, конструкторов, машинок, стройматериалов. А книг… целая библиотека. Обязательно заведут для вас живой уголок со зверьками, с рыбками в аквариуме, с птичками в клетках. Ты будешь  кормить их. Представляешь, мягонького хомячка возьмёшь в руки, белочке дашь орешки. Она будет бегать в колесе, крутить его. У вас появится свой маленький зоосад. Гулять вы будете в собственном садике. Там чего только ни настроят для вас: избушку на курьих ножках, паровоз, грузовик, капитанский мостик, даже космический корабль. Влезай, куда хочешь, крути штурвал, как капитан. А ещё установят качели, горки, песочницы и прочее. Скучать не придётся.
Тёме нравилось слушать эти мои описания.
Когда строительство здания было закончено, двор оснащён малой архитектурой, а наше семейство только что вернулось с дачи, мы с тобой, Тёмочка, поехали посмотреть, что получилось. Всё было, как я обещала, по проекту. Ты заулыбался, запрыгал радостно.
– Хочу в детсад! – воскликнул.
И с первого дня стал ходить туда с большой охотой.
         А заведущая  через какое-то время призналась:
- Я ошибалась. Артём совершенно детсадовский ребёнок. Я рада. Он легко вписался в коллектив своей средней группы. Воспитательницы очень довольны им.
Я забирала сыночка на выходные домой в пятницу во время их прогулки. Он, завидев меня, бросался мне навстречу со словами:
- Познавачку привезла?
Всякий раз, собираясь ехать за сыном, я обдумывала, чем бы интересным, познавательным удивить и порадовать его. Обзавелась можно сказать, научно-популярной библиотечкой. Часто заглядывала даже в энциклопедии.
Кроме выходных, можно было брать детей домой ещё и в среду вечером до утра четверга. Тогда за Тёмой приезжал отец, потому что я была на работе. Сын  встречал  его тем же вопросом: «Познавачку привёз?» Позже он оценивал, чья «познавачка» лучше. Между мной и Владом шло как бы соревнование. Каждый из нас стремился получить высший балл от сына. Мы усиленно удовлетворяли его  любознательность, вообще характерную для детей в  «почемучкином» возрасте. Тёма выделялся в группе своими знаниями. Ребята звали его  «профессором». Об этом мы услышали не от него, а от мамы одного из ребят, Володи Голяховского. Он сказал ей:
- У нас Берковский профессор,  Куняев – поэт, как его папа.
- А ты? – ревниво спросила его мама, сама доктор медицинских наук.
- А я.. а я… орнаменты рисую.
В тот день Володин рисунок, как всегда, выделялся в стопке ребячьих работ, приколотой к стене. Володя явно отличался незаурядными художественными способностями. Знаешь ли ты, Тёма, кем он стал по жизни? Он с родителями  эмигрировал в США раньше тебя. Есть ли у тебя связь с Володей?
Стопки рисунков детей вывешивались для родителей в раздевалке. Рассматривать их было очень увлекательно. Один и тот же предмет, выставленный  воспитательницей для рисования, передавался каждым ребёнком по-своему. Скажем, мишка у одного был толстячок, у другого – худышка.  У кого-то свиду он свирепый зверь, у другого – уютный добряк.
Литфондовский детский сад был особенный – санаторного типа: с улучшенными условиями, с усиленным, научно обоснованным питанием. Заведующая Елена Борисовна содержала детсад в идеальном порядке. Бывшая фронтовик-десантник, она была, строга к персоналу и при этом внимательна к детям. На кухне у неё не воровали, как случалось в других детсадах. Елена Борисовна сама присутствовала при каждой закладке продуктов в котёл. Иногда при этом был еще и кто-нибудь из членов родительского комитета. С комитетом заведующая согласовывала все важные дела детсада. Например, комитет собирал с родителей деньги в летнее время, чтобы дополнительно закупать на рынке свежие фрукты и ягоды. Какие и сколько, определяла заведующая. Родители, у которых был собственный автомобиль (а таковых было очень мало) по очереди отвозили эти «витаминные» корзины в подмосковную  Малеевку на дачу детям.
Председателем родительского комитета избирали то Ирину Ильиничну Эренбург (дочь писателя, переводчицу), то писательницу Киру Аркадьевну Северову. К слову, у Ирины Ильиничны была в детсаду внучка Ира, дочка удочерённой ею Фани. А у Киры Аркадьевны – близнецы Саша и Серёжа. Между прочим, они мало походили друг на друга. Как ни странно,  было некоторое сходство у Сережи с нашим Тёмой. Некоторые родители, по незнанию, вас считали близнецами. Забавно, да?
Писательские дети были, само собой, хорошо воспитанными. Они пользовались, не по годам, значительным запасом слов нашего великого и могучего.  Не знали мата, с которым приходилось бороться воспитателям в районных детсадах.
Однако, настало время, злостные семена этого сорняка стали залетать и в стерильную речь наших детей. Среди родителей поднялась тревога. Они принялись защищать свои чада от пагубы.
Я тоже срочно провела разъяснительную работу со нашим сыном. Просветила:
- Слова, сынуля, бывают нормальные, хорошие. Ими мы пользуемся постоянно, разговаривая между собой. Этими словами пишутся книги, газеты, журналы. Их мы слышим в театре, по радио и телевидению. Эти слова называются литературными, культурными. Но изредка на улице можно услышать и плохие слова. От плохих людей: от хулиганов, от пьяниц. Сам понимаешь, такие слова произносить не надо. Если ты услышишь где-то на улице новое для тебя слово, прежде всего, узнай у меня, хорошее оно или плохое.
Сейчас, Тёма, трудно представить, но полвека назад именно так оно и было в нашей стране. Мат и тюремный жаргон были немыслимы в литературе, искусстве, СМИ. Нынче эта зараза въедается в них нещадно, как микробы «свиного» гриппа. Сам глава правительства, не стыдясь, даже бравируя, швыряет на весь мир слова-гнильё из подворотни (там он вырос). Увы, увы…
Но вернёмся в начало шестидесятых, когда сын получил от меня «лингвистическую установку». Однажды вдруг пожаловался мне:
- Ты была на работе. Я спросил у бабушки: «Что такое «хир»?» Она как расхохочется: «Даже не донёс правильно». И хохочет, не отвечает мне, а хохочет, хохочет. Я обиделся. И не стал спрашивать у Маруси.
«Педагог твоя бабушка тот ещё!» - подумала я с горечью.
А самому  сказала:
- Не обязательно у бабушки спрашивать. Дождись меня или папу. Договорились?
- Да.
И в следующий раз сын спросил у меня:
- Слово б…дь хорошее или плохое?
Я опешила, ужаснулась. Кое-как придя в себя, ответила:
- Оно плохое, очень плохое, скверное. Нелитературное. Забудь его навсегда.
- Ладно, забуду, - пообещал.
Но через неделю в пятницу, когда я пришла за ним  во время их вечерней прогулки, услышала, как мой сын распевал, подпрыгивая:
- Утка, утка, она большая проститутка!
- Что ты поёшь, Артём!? – возмутилась. – Ты же обещал мне, что новое слово…
- А что? Нельзя?, – виновато взглянул на меня. - Саша Гончаренко сказал мне, что проститутка – литературное слово.
- Так-то оно так. Но обозначает не птицу, а женщину, очень плохую.
- Почему она плохая?
Как объяснить?
Немного помешкав, я надумала:
- Она одному мужчине говорит, что любит его, второму, третьему… пятому… десятому. Но нельзя же любить многих сразу. Ты ведь видишь, что я люблю только  папу.
      - А меня? – спросил, готовый обидеться.
          - О, конечно, люблю, очень-преочень, - зацеловала его.– Но эта любовь другая, особенная. Бабушка любит тоже одного дедушку. Значит, проститутка - обманщица, врунья. И хуже того, от каждого мужчины требует деньги. Ещё и  – грабительница.
- А вот и не так, - ребёнок  решительно возразил мне. – Проститутка  - это такая женщина, которая голым передом трётся об голого мужчину.
- Откуда ты это взял?
- От Саши Гончаренко.
- Неужели ты считаешь, что Саша, твой ровесник, знает больше, чем я, взрослая. Ты думаешь, что он умнее твоей мамы?
- Нет, не считаю. Нет, нет!
- И кого же ты должен слушать: Сашу или меня?
- Тебя, мамочка, - поцеловал меня в щёку. – Тебя!
Я вздохнула с облегчением.
         Но в следующий раз он задал мне новую задачку:
- За Настей раньше приходил папа Олег. А теперь он забирает её редко. Часто – дядя Ким.
Да, я слышала, что Настина мама Ирина Мазурук, падчерица писателя Вадима Кожевникова, развелась с артистом Олегом Ефремовым и вышла замуж за журналиста Кима Бакши.
- У Настиной мамы два мужа. Она любит двоих. Значит, она проститутка? – спросил меня Тёма.
- Что ты городишь? – испугалась я.
         И поспешила объяснить:
- Нет, у Настиной мамы не два мужа - один. Сначала это был Олег. Она любила его. У них родилась Настя. Потом они разлюбили друг друга. Так бывает иногда с людьми. Ирина и Олег разошлись. Через какое-то время Ирина полюбила Кима. Теперь он стал её мужем. Они живут вместе. И Настя с ними. Папа Олег иногда навещает Настю или берёт её в свой дом, водит в кино, театр, парк.
- Значит, у Насти два папы?
- Да, выходит, так.
- Завидки берут, за кишки дерут.
- Чему завидуешь? – удивилась я.
- Два папы лучше, чем один.
Ах да, у детей принято вести подсчёт: у кого чего-либо больше.
- Разве тебе одного папы мало?
- Нет, не мало. Он хороший.
- Вот и прекрасно! – обрадовалась я.
Конечно, мне повезло. С Настей был простой вариант, без закавык. А ну, как пришлось бы объяснять про «треугольник»? Попыхтела бы я. Но пока обошлось.
О Саше Гончаренко я, понятно, поговорила с его матерью. Она обещала принять меры.
Но через неделю всполошилась другая мама – Лариса Симонова. Забирая дочь из детсада на выходные дни, она нашла Саню в слезах.
К слову, раньше Лариса была женой поэта-фронтовика Семена Гудзенки. Помнишь, Тёма, я вскользь упоминала о том, как в Дубултах с нею познакомил  меня твой будущий отец. С нею и с Галиной Лукониной. Семён Гудзенко вскоре скончался от ран.  Лариса вышла замуж за Константина Симонова. Саня – их общая дочь.
- Кто тебя обидел, детка? – обнимала она рыдавшую дочь.
- Никто, - всхлипывала та.
- А почему плачешь?
- Да, Саша Гончаренко знает пять матерных слов. А я только два.
Тут уж поднялись родители всей нашей группы. Сколько можно терпеть Сашино «тлетворное влияние» на детей? Вызвали в родительский комитет детсада Сашиного отца -  «на ковёр». Допытывались, откуда Саша набирается дурных словечек? Выяснилось: от старшего брата-пятиклассника. Он приносит их с улицы и из школы. И «просвещает» младшего. Родительский комитет внушил их отцу: усилить воспитательную работу среди своих сыновей. Предупредил: при первом же «лексическом срыве» Саша будет исключён из детсада. Отец, видно, «усилил». У Саши не было ни единого «срыва». Он удержался в детском саду до самой школы.




               



                ПО КОМАНДЕ




Раз в год в детском саду устраивался день открытых дверей для родителей. Он проводился по возрастным группам. Расскажу о том Дне, когда Тёма  уже был в старшей.
Мы явились к девяти утра. В большой комнате, которая выполняла для старшей группы роль столовой, игровой и учебного класса, мы уселись на низких скамьях вдоль длинной стены в ожидании, когда придут сюда дети на завтрак. Столы уже были накрыты нянечкой. Мы не увидели, как в спальне просыпались дети, сидели на горшках, умывались, переодевались, застилали постели, делали зарядку в физкультурном зале. Это происходило до нашего прихода.
В группу дети вошли строем. По сигналу воспитательницы остановились, замерли, проскандировали: «Здравствуйте!» Не бросились к папам, мамам на шею. Чинно расселись за столы, каждый на своё постоянное место. И приступили к трапезе. Ели культурно, не чавкая, умело пользовались столовым прибором. Сидели пряменько, не вертелись, не разговаривали друг с другом. Кто съел завтрак, выходил из-за стола и мог заняться, чем хочет: кормил рыбок в аквариуме, поливал цветы в горшках, играл с машинками, куклами. Тёма взял с полки книгу и стал читать: «профессор». Володя Голяховский приступил к сооружению дворца из громадных цветных деревянных стройматериалов. Это было личное время ребёнка. Чем быстрее поест, тем больше получит его. Оно продолжалось до тех пор, пока нянечка не уберёт со стола посуду.
 Столы очищены.
   Раздалась команда воспитательницы:
   - Строиться!
    Дети мигом прекратили свои занятия, встали в затылок друг другу по росту, каждый помнил своё место. Тёмино было где-то посередине, за Сашей Гончаренко. Первой была самая длинненькая девочка - Таня Вафа, внучка индийского писателя-иммигранта.
       - Возьмите свои тетради, карандаши и счётные палочки, - велела воспитательница. – Будет урок арифметики.
      Без толкотни, уступая дорогу друг другу, дети приблизились к полкам, взяли из своей ячейки всё, что велено. Сели за столы.
   Урок арифметики продолжался полчаса.
   После него наступила пауза в пятнадцать минут –  снова личное время детей.
     И опять команда:
     - Строиться!
      Все мигом заняли свои места в строю. Один Володя Голяховский продолжал сооружать свой дворец.
   - Володя! – окликнула его воспитательница.
    Он, увлечённый строительством, не слышал.
  Тут очень некстати вошла заведующая детсадом. Она обходила все группы.
  Увидела здесь непорядок.
- Голяховский! – воскликнула с удивлением.
Он и её, строгую начальницу, не услышал – продолжал кладку дворца.
- Голяховский – с металлом в голосе повтороила Елена Борисовна, уперев руки в боки.
Он, не взглянув на неё, водрузил на крышу завершающий красный брусок и отправился в строй, который несколько подзадержался из-за него.
Вот таким невозмутимым, независимым был этот ребёнок, Володя Голяховский. Общую картину он несколько смазал, не сознавая того, устроил лёгкий прокол своей любимой воспитательнице.
Она, не подав вида, что огорчилась, повела детей опять строем в физкультурно-танцевальный зал – на урок пения и танца. Вслед за ними туда переместились и  родители.
Следующий час открывался уроком английского языка. Он бывал два раза в неделю. Кстати, Тёма однажды пропустил урок: остался дома из-за лёгкой простуды. Когда пришёл в детсад, во время полдничания соседка по столу Саня Симонова, взяв в руку ложку, сказала:
- Спун.
- Сама – спун, засоня, - огрызнулся Тёма, не зная нового английского слова: ложка.
После урока детей строем вывели на прогулку. Во дворе детям всех групп дали уже полную волю на целых два часа: играй, во что хочешь, бегай в догоняшки, пятнашки, скачи, прыгай, рули, катайся с горки, качайся на качелях, карабкайся на руках-ногах вверх-вниз по замысловатым конструкциям. Дети получили то, что им положено, прежде всего, иметь по возрасту: движение, свободу, раскованность.
Тут, в садике, наблюдая, как резвятся дети, я вздохнула с облегчением. Наконец-то кончились для них принудиловка, построение и шагистика.  Там, в группе,  я жалела их маленьких  солдатиков. Отряд, строй, командир, ни шагу в сторону. Армия с малых лет. Но как быть? В школе их ждёт то же самое: жизнь классом, учитель – командир, дисциплина – не пикни.  Скованно сидеть за партой придётся уже не полчаса, а сорок пять минут, перемена  - всего пять минут. Четыре-шесть уроков в школе. Дома задание выполняй, сидя за столом, ещё столько же времени или даже больше. А во взрослой, трудовой жизни опять коллектив, обязаловка, дисциплина, начальство. Личность зажата, подмята. Коллектив, общественный долг – главное. Таков наш строй, советский, социалистический. Он самый справедливый на свете – внушала нам пропаганда. А так ли это? Ничего иного увидеть нам не дано было из-за «железного занавеса».
Вот до чего я додумалась после родительского дня. И долго ещё размышляла: разумна ли методика воспитания в детских садах? Надо ли так рано «строить» детей? Так, конечно, удобно для воспитательниц. Легче сорганизовать, собрать детей, направить их действия в нужном направлении. Ну-ка, дай всем двадцати полную волю: каждый делай, что хочешь, весь день.  Такой возникнет бедлам!  Никакого обучения не проведёшь, никаких правил не привьёшь. Кто-нибудь кого-нибудь ушибёт, не дай бог, покалечит. Дисциплина нужна. И в детском саду. И позже – в школе. В разумных размерах годится и во взрослой жизни.
Но хорошо ли подолгу держать дошколят сиднем на стульях? Может, кому-то из них требуется движение в этот миг – зов природы.
Это моё сомнение рассеялось только тогда, когда я побывала в Америке, в гостях у вас, Тёма. Когда я водила вашего пятилетнего Колечку в киндер гарден, видела, что дети сидели там не за столами, а на полу, покрытом ковролином или ковром. Размещались в кружок вместе с воспитательницей. Ребёнок мог, при желании,  даже прилечь. У Коли и его друзей вошло в привычку заниматься на полу: выполнять домашние задания, читать, писать. Правда, меня беспокоил и недостаток этой привычки: почерк у внука сложился плохой, буквы неровные, скачут. Ты, Тёма, успокаивал меня: «Ерунда, почерк ему не понадобится». Я знала, что уже с нулевого класса детей учили  пользоваться компьютером. Что видим сегодня? Почти все американцы перешли на электронное письмо в личной и деловой  переписке или на аудиосвязь.  Рукой по бумаге водят  крайне редко. В нашей стране это тоже начинает внедряться понемногу.
Другое время - другие возможности и  понятия.


               
                ОДНОКАШНИКИ

               
Однажды поздним осенним вечером мы с Владом откуда-то возвращались домой. Вдруг на углу Большой Ордынки и Климентовского переулка его неожиданно окликнул какой-то  солдат:
- Эй, Влад! Здорово! Не узнаёшь друга детства?
- Лёшка!? Ты? – вытаращил глаза Влад. – Что за маскарад?   
- Никакого маскарада. Рядовой Банталов! – выпятив грудь, он чётким движением вскинул руку к пилотке.
- А, понятно, вживаешься в образ, артист, - расхохотался Влад.
- Нет, служу я, служу в армии,  в самом деле.
- Ты же как-то говорил, что поступил в школу-студию МХАТа.
- Фьють, - присвистнул Алексей, - Вспомнил! Я уже успел отучиться там. Даже попал в труппу  МХАТа. Вот оттуда-то меня и замели в солдатики.
- Ну, дела! – недоумевал Влад. - Да ладно, разыгрываешь, как всегда.
- Правду говорю, чистую правду, - бил себя в грудь Алексей. - Честное пионерское! – отдал салют. – Вот те крест, - шутливо перекрестился.
После таких заверений Влад, тем более, не поверил ему:
- Но почему ночевать-то идешь  домой, - кивнул в сторону Ордынки, - а не в казарму?
- Послабление нам такое, тем, кто служит при Центральном театре Советской Армии.
- А-а-а, где твоя мама работает! – ухмыльнулся Влад. – Тогда совсем другой разговор.
- Никакой не другой, - возразил Алексей. – И по-пластунски ползаю, и в строю шагаю, и стрелять учусь, как все солдаты. К тому же мы ещё и театр обслуживаем…
- Это как? – заинтересовался Влад.
- В двух словах не скажешь. Пора мне… - запереступал он с ноги на ногу.
- Верно, отпусти друга отдыхать, - я впервые подала голос. – Пригласи как-нибудь в гости – тогда и расспросишь.
- Кстати, знакомься, моя жена Дина, - Влад, наконец, вспомнил о моём присутствии.
- Я всё жду, когда представишь, - укорил его Алексей.
До этого он частенько взглядывал на меня.
- Очень приятно, - поклонился мне.
- И мне тоже, - я  протянула ему руку для пожатия, но он поцеловал её, что было не принято в те годы, поцеловал изысканно, как аристократ на сцене.
Я растерялась, зарделась.
Алексей не обратил внимания на моё смущение.
- Между прочим, я тоже женат, - сказал.
- Вот вместе с женой и приходите к нам в гости, - пришла я в себя.
- В какие «гости»? Ты что? – одёрнул меня Влад. - Он ведь служит в армии. Под ружьем. Дисциплина.
- Но Алексей ночует дома, - напомнила ему.
- И увольнительные дают в армии, - подхватил Алёша.  – Придем с Ирой, придём. Пренепременно. А сейчас позвольте откланяться, - он, словно царский офицер, щёлкнул каблуками… в кирзовых сапогах и заспешил домой.
А я принялась расспрашивать о нём Владика :
- Банталов? Уж не сын ли он артиста МХАТа Николая Банталова? Того, что сыграл Макаренку в знаменитом фильме «Путёвка в жизнь» и Павла в «Матери»? 
- Нет, тот – лёшкин дядя. Отец, правда, тоже артист, тоже мхатовец. Но играет небольшие роли. У него псевдоним: Аталов. Отсёк первую букву от фамилии. Во МХАТе работала и лёшкина мать Нина Ольшевская. Вообще у него там полным-полно родственников: Андровская, Станицын, Щербинина, ещё кто-то, не помню. Лёшка хвастался: девять артистов. Во МХАТе ему уготовлено собственное место. Между прочим, в школу-студию он попал, конечно, по блату. Директор Станицын - его дядька. Взял племяшку к себе на курс. По-честному, Лёшка ни в жизнь не прошел бы при том страшном конкурсе. Хотя бы сочинение на пять ему ни за что не написать. В школе он учился шаляй-валяй.
- Почему ты, Владик,  никогда не рассказывал мне о нём, о друге детства?
- Собственно рассказывать-то нечего, - отмахнулся он. - Да и друзьями мы не были. Просто обстоятельства часто сводили нас вместе. В детские и отроческие годы.
- И всё же…
- Ладно, дома расскажу. Пошли скорее. Есть охота. Зверски.
После ужина он сдержал обещание.
         Начал:
- В детстве мы с Лёшкой ходили в один детский сад…
- Ты был в детском саду? Ну, ещё одна новость! – прервала я его. – Такой домашний, писательский  ребёнок, при неработавшей маме и при няне в придачу ходил в детский сад?
- То был не обычный сад - частный. Его содержала бывшая гувернантка. Её хозяева-аристократы после революции сбежали за границу. А гувернантка, трудящаяся, получила под жильё самую большую из их комнат. Нас приводили к ней на целый день. Она читала нам книжки, учила рисовать, петь, танцевать, прививала хорошие манеры, кормила обедом и полдником, дважды выводила на прогулку. Словом, всё было, как в обычном советском детском саду. Только воспитательница была уникальная, и группа была маленькая - всего пятеро ребят. Они подбирались самими родителями из среды знакомых, друзей.
- Ну, тогда понятно. Дети были из писательского дома?
- Да, но не из этого, не из Лаврушки. Его еще только строили. Из первого писательского дома, в Нащокинском переулке.
- А артист Аталов как оказался там?
- Никак. Лёшкина мать разошлась с ним, когда сыну было года четыре, вышла замуж за писателя Виктора Ардова. Они стали жить в Нащокинском. Отчим  вырастил и воспитал Алексея.
- Виктор Ардов – сатирик, он? В «Крокодиле» печатается чуть не в каждом номере? Иногда в «Правде» с фельетонами, в «Литературке»?
- Он самый.
- Я слушала его как-то на вечере в ЦДЛ. Иногда встречаю на улице. Такой красавец, цыганистый: чёрная бородка, черная  шевелюра с проседью, гордый взгляд. Вышагивает степенно,  элегантно выкидывая вперед тросточку.
- Расписала, - хмыкнул Влад, готовый приревновать меня.
Я поспешила  переключиться на главную тему, о детском саде:
- Тебе, наверное, нужно было общение с детьми? Нравилось играть с ними?
- Нисколько! Я терпеть не мог детский сад. Нянька тащила меня туда каждое утро чуть не силком, разными уговорами да посулами. А вечером домой я мчался, как конь к стойлу после тяжкого труда.
- Что тебе там не нравилось? Или кто?
- Воспитательница не нравилась, хотя мама ценила её, называла гувернанткой (не при отце, конечно). Противная была гувернантка.
- Чем?
- Да хотя бы тем, что принуждала нас есть всё, что она приготовит.
- Конечно, дома ты мог повыламываться: «Это не хочу, дайте то, что люблю…» Чок рассказывал мне.
- Правду говорил, было такое. Мать и нянька сдавались перед моим буянством. А воспитательница детсада– нет. Поучала нас, детей: «Неприлично, неуважительно отказываться. Надо есть, притом хвалить, благодарить: делать приятное человеку, который трудился ради тебя». И, бывало, не отстанет, пока не очистишь тарелку. Во всём  была строгой. Только и слышишь от неё: «Не положено!», «Не так!», «Подумай!», «Переделай!». Чуть что – «Иди в угол!». Одного Лёшку любила. Его всегда ставила в пример. И не только она. От матери я то и дело слышал: «Вот Лёшенька!  Учись у него, как вести себя, - наставляла меня,  даже позже, уже в школьные годы. - Он, войдя,  шапку снимет, поздоровается. Никогда не забывает про хорошие слова: «спасибо», «пожалуйста». Всегда  вежливый. Пока старшие говорят, он молчит, не перебивает, не встревает. ама войдёт - он встанет, стул отодвинет для неё, если она хочет сесть.  В дверях пропустит вперёд. А ты… Ничего не усвоил от гувернантки. Учись теперь у друга», - даже в присутствии Лёшки расписывала его превосходство передо мной. Я давно невзлюбил его. Друг, - скривился. – А во время войны в эвакуации в Татарии в Чистополе мы с ним оказались в интернате в одной палате и в одном классе.
Влад и там с трудом терпел  присутствие Лёшки. Его  раздражало, что тот всегда выставлялся вперёд. Перед  учителями щеголял прекрасными манерами. Они улыбались ему, звали Алёшенькой, не по фамилии, как всех. Отворачивались, когда он контрольные списывал у соседа по парте. Верили в «уважительность» причин, когда он прогуливал уроки.
Перед ребятами Лёшка тоже выкаблучивался. На переменах подражал разным артистам или каким-нибудь  животным. Все ходили за ним толпой, просили:
«Покажи Чарли Чаплина»… Он показывал.
Закажут ему изобразить то Чапая, то индюка или слона, то спеть под Утесова или Вертинского. Он тут же исполнял и всегда вызывал неописуемый  восторг у ребят. Даже у  Влада, хотя он по-прежнему не любил Лёшку.  Но уж очень здорово, смешно тот показывал. Все были уверены: будет артистом и непременно комиком. Да еще при его-то родственных связях…
- А почему ты потерял Алексея из виду после эвакуации? Почти ничего не знаешь о нём. Ведь и теперь живёте  по соседству.
- Да как-то разминулись наши пути.
В школу в последнем классе они оба уже не ходили. Влад сдавал экстерном экзамены на аттестат зрелости. Алексей куда-то исчез после девятого класса.  Потом они поступили в разные вузы – у каждого появились свои  друзья, новые интересы и обязанности. Изредка на улице встречались на  бегу. «Привет! Как дела?!» «Порядок!» - и, не тормозя, двигали дальше, каждый своим маршрутом. Ещё реже оказывались в общей компании.
- В компании он, бывало, даже не заметит меня. Войдёт и сразу начинает высматривать, какая из девиц нравится кому-нибудь из парней. Обнаружит таковую – непременно распустит перед ней павлиний хвост. И ну, красуется, обаяет её  - обязательно отобьёт у претендента.
- Прости, но прежде этим отличался и ты, - улыбнулась я. – Девчонки в Красновидове предупреждали меня.
- Да мало ли чего дуры напридумывают! Ладно, хватит трепаться, спать пора. 



                ОБАЯНИЕ ТАЛАНТА


     Алексей Баталов, спустя какое-то время,  сдержал слово: пришёл с Ириной в гости к нам.
    Одетые простенько, бедновато, они смотрелись, однако,  привлекательной молодой парой. Оба были стройны и красивы. Держались непринужденно, почти по-детски. И как-то очень подходили друг к другу. У Алёши особенно хороши были светло каштановые волосы с заносчивым пышным чубом и глаза -  голубые, ярко-ярко голубые глаза. Ира так и примагнитилась к ним восторженным взглядом. Алексей отвечал ей несдержанным обожанием. Они выглядели молодожёнами. Но постепенно в застолье из реплик выяснилось, что они женаты уже пять лет. Первые два года неофициально, тайком.
- С моих шестнадцати, - Ирина шаловливо блеснула глазками и аппетитно отправила в рот ложку с салатом оливье.
«Ничего себе!» - удивилась я. – Училась в школе, в восьмом классе! И уже…»
- Алёше, правда, исполнилось уже девятнадцать, - продолжила Ира, - он был студентом, когда мы…
          - … встретились в одной компании, - подхватил Алексей, перестав жевать. – Мы взглянули друг на друга - и словно молния пронзила нас обоих. Влюбились, как сумасшедшие. С того вечера и началось…
          - Между прочим, мы ведь не тогда познакомились, - отметила Ира. – На восемь лет раньше, года за два до начала войны. Это было на  Клязьме.
             Ирины родители и их друзья (художники Кукрыниксы и писатели: Илья Ильф, Евгений Петров, Борис Левин) - всегда снимали там дачи по соседству.
- Однажды в дождливый день, - продолжает Ира, - мы, ребятня,  играла на веранде у Ильфов. И вдруг на участок въезжает верхом на белом коне красивый мальчик, подросток. Он молча объехал вокруг дачи и исчез. Мы сидели, разинув рты. Первым опомнился Петька Петров, закричал: «Я знаю его! Это Лёшка Баталов, воображала!»
В  Москве они жили в одном доме в Нащёкинском. А дачу Ардовы сняли на Клязьме впервые и въехали туда в тот самый день. 
   - Белый конь, - усмехнулся Алексей, откусив кусочек сёмги. – То была старая, слепая водовозная кляча. Я пообещал возчику помыть, почистить её, если он разрешит прокатиться на ней верхом. Мне хотелось перед знакомством с ребятами  произвести на них впечатление.
- Произвёл-таки. А меня, самую младшую в компании, восьмилетнюю малявку, просто сразил наповал: примерещился принцем из сказки на арабском скакуне.
     С тех пор каждую весну Ира радовалась приближению лета – на даче опять будет видеться и играть с Лёшенькой. А потом война раскидала их в эвакуацию по разным краям востока страны. Дачу после войны ирины родители уже не снимали. Ира и Лёша взрослели, менялись внешне и внутренне отдельно друг от друга. И вот, спустя несколько лет, случайно оказались в одной компании.
  Алексей не узнал Иру - принял за незнакомку-прелестницу. И был сражен наповал.  А Ира - во второй раз влюбилась в него, уже не по-детски. И понеслось…   
- Наверное, страшно вам было первые два года? – с сочувствием спросила я. – Если б открылось… «Малолетка» и «совратитель».  Одной - позор, другому - тюрьма? Какие вы храбрецы!
- Да мы ни о чём таком не думали, - возразил Алексей. - Огонь жёг нас изнутри. 
 Бросались друг к другу, при любой возможности. Не оторвешь. Ира запустила учёбу, спала на уроках, прогуливала, хватала двойки. Осталась на второй год в девятом классе. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, они сходили в ЗАГС. Алёша был студентом третьего курса театрального института. А  Ира только ещё кончала школу. Получив аттестат, выбрала для поступления слабенький институт: библиотечный.
- Аттестат был слабоват? – предположила я.
- Не столько аттестат, сколько анкета. Она была даже с очень серьёзным изъяном, - за жену ответил Алексей. - Ира – дочь «врага народа». Её отец  - известный художник-карикатурист Константин Ротов - был арестован летом сорокового года. Он по сей день отбывает срок, причем, уже второй. По суровой пятьдесят восьмой статье.
    Я взглянула на Иру с состраданием, на Алексея – с пониманием-одобрением: он, как и я, не побоялся испортить собственную анкету - ради любви.
Имя художника Ротова я услышала впервые. Мне ведь было всего десять лет, когда его упрятали за колючку. Почему упрятали? Наверняка, публиковал слишком острые, разоблачительные карикатуры. Расспрашивать Иру при первой встрече об аресте отца я сочла неуместным.
         Но Ирина сама заговорила об этом:
- Ту ночь, двадцать второго июня сорокового года, ровно за год до начала войны, я не забуду никогда. Мне было девять лет. Мы жили на даче. Я жутко боялась воров. В ту ночь вдруг кто-то загрохотал по  двери. Но вместо жулика в дом ввалилась целая толпа мундиров. Переворошили всё вверх дном. Я с ужасом поняла: папу арестуют. Слышала, как это бывает. Но он, уходя, подошел ко мне, поцеловал и сказал бодро: «Я уезжаю в Тулу. В командировку. Скоро вернусь. Что привезти тебе в подарок? Хочешь, самовар? Или преогромный пряник?»  Моей матери, как часто бывало с женами «врагов народа», тоже  грозил арест, а мне – детский дом. Нас спас друг семьи Николай Александрович Коварский, критик театра и кино. Он женился на маме. Исправил её анкету. Но при этом мы поддерживали недозволенную связь с моим папой. Во время войны мама посылала ему из Ташкента, из эвакуации, продукты, выменянные на его рисунки. И это спасло папу  от голодной смерти в ГУЛаге.   
- И тебе отчим исправил анкету. И ты смогла поступить  в институт? – спросил Влад. – В каком году?
  - В сорок девятом.
 Нет, в том страшном году Ирину не приняли даже в Библиотечный институт.  Сперва допустили к экзаменам. В личном листке  в графе об отце Ира написала данные отчима.  И уже сидела на первом экзамене, писала сочинение, как вдруг вошел в аудиторию какой-то тип, увёл её в какой-то кабинет и грубо отчитал: «Как не стыдно обманывать государство? Мы знаем, кто твой отец. Он враг народа, безродный космополит. Он отбывает наказание, мы знаем, где. Забирай документы и вали вон из института!»
  У Иры осталась единственная возможность получить высшее образование: попробовать поступить в Пушно-меховой институт  в Балашихе. Там был огромный недобор студентов: было мало желающих ездить на занятия за город, а потом многие годы жить и работать в лесу. Туда её всё же приняли.
- Да, анкета у нас - страшная сила. Мне это хорошо знакомо, - Влад, видно, готов был начать свою исповедь, но Алёша прервал его:
- То ли дело в армии. Там анкета - никчёмная бумажка. Кто ты, откуда,  сын колхозника, дворника, профессора или уже сам артист, не важно. Все обриты. Все по струнке - перед командиром, приказом,  уставом.
Он выскочил из-за стола, вытянулся, козырнул, замер. Ну, чисто солдат! Даже будто в мундире. И принялся рассказывать-показывать, как ему служится при театре Советской Армии.
- Охраняю театр, - будто стоит на посту с винтовкой, примкнутой к ноге, всматривается в лица идущих зрителей.
- Собираю, разбираю станковый пулемет, - выразительно показал жестами.
- Изготавливаю декорации. Расписываю задник, - словно маляр водил кистью по полу, на котором, якобы, было разложено полотнище с набросанным  эскизом. – Сколачиваю лестницу. Делаю окно. Дверь, - показывал изготовление декорации.  – Выпала удача: играю в массовке, - тут уж он разошелся вовсю.
- Снимаюсь в учебных фильмах для солдат: «Как заправлять кровать»,  - показывает. -  И другой - «Учебная тревога», - воет сиреной, вскакивает, бешено, комично одевается – в « гимнастерку» задом наперёд.
Мы с Ирой хлопали в ладоши, ахали, восхищались. Влад был безучастным,  не довольный тем, что Алексей заслонил его собою. А тот упивался собственным успехом и превосходством. Но, наконец, увидел кислую мину поверженного друга, сжалился над ним - резко оборвал свой спектакль, выкрикнул:
-Танцы! – включил радиолу.
Влад сразу повеселел.
Мы то танцевали доупаду, меняясь партнерами – вальс, танго, фокстрот. То, утомившись,  повалясь в кресла и на тахту, дурачились, острили, вспоминали что-нибудь смешное из своего детства. Алёша попутно оформлял сюжет живой картиной. Мы, включая покорившегося Влада, хохотали, хватаясь за животы.
- Помнишь,  - обратился к нему Алёша, - как однажды в детском саду мы уже пообедали, нам разрешили немного поиграть перед мёртвым часом, один ты всё сидел над полной тарелкой чего-то…
- Винегрета, - подсказал Влад. – Я его терпеть не мог.
 Гувернантка выставила Владика в коридор. Тарелку с  винегретом водрузила на сундук рядом с вешалкой. И сказала: «Пока не съешь, не выйдешь отсюда».  А дети (всё-таки злой народец) заглядывали к наказанному, высовывали языки, ставили носы, пока их не уложили спать в «мёртвый час».
   - Всё-таки ты съел свою мерзость. Вошёл в комнату. Гувернантка тебя доконала, -  закончил Алексей.
- А вот и нет. Я одолел её. Винегрет не съел - свалил его в свои валенки. Вечером домой еле волочился в них. Нянька испугалась, что со мной?
- Подумала, что ты в штаны наделал? – Алексей изобразил в глазах «её ужас».
Затем выдал сценку: маленький толстячок с перекошенной рожей тащится дурацкой походкой, растопырив ноги.   
Мы с Ирой расхохотались.  Я взглянула на Влада. Он сидел, насупившись. Я тоже умолкла. Но  Влад  взбодрился. В отместку Алёше, рассказал, как в Чистополе, в  интернате они, парни, расправились с Лёшкой, который у всех поотбивал девчонок.  Допёк парней. Они сговорились.  Ночью подкрались к спящему Лёшке и под корень отстригли его гордость - чуб-завлекалку.
     - Да? Было такое? – натужно улыбнулся Алеша. 
      Изображать эту сцену не стал. И заспешил домой.
Повернулся ко мне:
 - Спасибо, хозяюшка, за угощение. Всё было отменно вкусным.  Извините, хозяева, если что не так, - взглянул на Влада. -  Премного благодарны вам!  - поклонился «по-купецки».
В прихожей, прощаясь с ними, я искренно пригласила их приходить к нам.
Влад демонстративно промолчал.
Когда за гостями закрылась дверь, я попеняла ему за это.
- Не хочу больше видеть его, - ответил, - С меня довольно. Я убедился сегодня: он по-прежнему неприятен мне.
- Но чем, почему? Мне он показался, напротив, обаятельным, ярким парнем. С ним как-то легко, весело, беспечно. Я понимаю Ирину.
- Ага! И тебя он сшиб! Умеет бить по глазам и по ушам. Втюрилась!?
- Нисколько, - растерянно ответила я.
В самом деле, Тёмочка, я не влюбилась. А растерялась потому, что меня поразила  интонация Влада. В ней не ревность послышалась, а резко прозвучали зависть и даже злоба к человеку, который с детства был рядом с ним.  Я удивилась, неужели такие постыдные чувства способны корениться в его душе? Быть не может! Мне померещилось. Неприятные подозрения я заглушила в  себе.
А с Ирой и Лёшей мы так и не виделись больше. Дружба не сложилась, к моему огорчению.
И позднее, когда Алексей с блеском взошел на экран, начав сниматься в фильмах Иосифа Хейфица, стал любимым киноартистом у зрителей всей страны, обзавёлся тысячами поклонниц, Влад никогда не радовался его успехам, можно сказать, не замечал их. Я с трудом уговаривала его пойти в ближайший кинотеатр «Ударник» на новый фильм Хейфица с Алексеем Баталовым («Большая семья», «Дело Румянцевых», «Дама с собачкой», «Дорогой мой человек», «День счастья»). После просмотра Влад отмалчивался. Не заговорил он и о роли Алёши в картине Ромма об ученых «Девять дней одного года», хотя тема задела его. Даже когда известность Алексея Баталова перемахнула за рубеж вместе с фильмом Калатозова «Летят журавли», Андрей пропустил мимо и этот его грандиозный успех. Зато, посмотрев «Мать» Марка Донского, заговорил - в пух и прах раздраконил Алексея в роли Павла Власова.
- Вот его дядька Николай Баталов в экранизации «Матери» Пудовкина, в двадцатых годах, - вспомнил, - это был шедевр. Куда там Лёшке! Да он опозорил фамилию.
         Я попыталась возразить ему:
- Время отдалило от нас самого горьковского героя, сделало его не столь ярким, не столь близким нашей душе. Трудно сейчас…
- А Шекспир из шестнадцатого-начала семнадцатого века становится ближе к нам?!
С тех пор я никогда не заводила с Владом  разговора об Алексее Баталове. На фильмы с ним ходила теперь одна, в одиночку восхищалась его актёрскими удачами и огорчалась, если изредка ему приходилось сниматься в слабеньких фильмах.
Сейчас, Артём, я перечитала это письмо и подумала:
«Надо бы Марусю Ренскую, мою подруженьку,  порасспросить, что она помнит о Лёше в детстве и юности».
Ты вряд ли знаешь, что Маруся до замужества жила на Ордынке, в одном доме с Ардовыми.
Оказалось, Лёша и там был любимцем девчонок, которые были года на три-четыре младше него. Они  сызмалу  обожали его.  Бывало, хором орали: «Лёша!  Лёша!» - зазывали во двор поиграть в лапту, догонялки, прятки. Он игнорировал малышню, даже с издёвкой вывешивал трусы на оконной занавеске. Они не обижались. Когда он проходил по двору, дарили ему чеканки: тряпочки, набитые монетками, которыми играли в биту. Каждая девчонка делалась счастливой, если он снизойдёт настолько, что немного прокатит её по двору на перекладине велосипеда. Обладал велосипедом только Алёша.
Маруся помнит его и в военной форме. Согласна со мной, что пилотка была ему очень к лицу. И Иру помнит, хотя та, уже став женой Лёши, не всегда жила с ним в его крохотной комнатушке. Когда приезжала к Ардовым гостевать близкая подруга лёшиной матери – знаменитая Анна Ахматова, ей отдавали его  келейку. Ира уходила к своим родителям, а Леша перебирался в детскую к младшим, сводным братьям, Мише и Боре. Рассказала мне Маруся, что в пятьдесят шестом году обычно она прогуливала в коляске сына Борю, твоего, Тёма, будущего друга, за компанию с Ирой, у которой в коляске спала Надя, ее и лёшина дочь. Позже Маруся потеряла из виду чету Баталовых, потому что, выйдя замуж, Маруся съехала из родительского дома на Ордынке. Слышала, что Лёша с Ирой вскоре разошлись.
Как ширилась с годами слава Алексея Баталова в кино, я наблюдала постоянно по СМИ, не пропустила ни единого фильма (из тридцати двух) с его участием; ни одного из трёх спектаклей, поставленных им; ни одной из множества передач, которые он вёл по радио и телевидению; прочитала обе его книги: «Судьба и ремесло», «Диалоги в антракте». Всякий раз радовалась его творческим успехам. А также наградам и почестям. Он получил их почти все, какие существовали в советское время, включая звания народного артиста СССР и Героя Соцтруда с орденом Ленина, лауреата всех премий страны (кроме Ленинской) в области искусства. Отмечен и российскими орденами.
     А вот как сложилась его личная жизнь, я, Тёма, ничего не знала и заинтересовалась ею только сейчас, закончив это письмо. Вошла во всезнающий Google и узнала всё из его и ириных интервью.
Алексей с Ириной, действительно, разошлись. Почему? Потому, что их отношения серьёзно осложнились из-за того, что они стали жить в разных городах.  В 1957 году Алёша переехал в Ленинград, чтобы сниматься на Ленфильме у Иосифа Хейфица. Кстати, познакомил их ирин отчим, кинокритик Николай Иванович Коварский, когда Хейфиц никак не мог найти артиста на роль положительного молодого рабочего для «Большой семьи».  Коварский порекомендовал посмотреть начинающего артиста Алексея Баталова. Хейфицу он понравился, пришёлся по душе, да настолько, что режиссер снял Алексея еще в четырех своих фильмах. 
Да, так вот, Алёша стал жить в Ленинграде. Ире, студентке, молоденькой жене и матери, доводилось всего лишь изредка, ненадолго приезжать к мужу. К тому же его постоянно осаждали толпы поклонниц. В конце концов, Ира устала от всего этого, разошлась с Алексеем и вышла замуж за человека, который с детства обожал ее. Он обеспечил ей нормальную, спокойную, семейную жизнь, помог вырастить, воспитать Наденьку.
А Алёша в ту же пору влюбился в юную  цыганку Гитану Леонтенко, цирковую карьер-наездницу, танцовщицу Цыганского театра. Её родители запретили дочери брак с нецыганом, угрожая убить его. Влюблённые встречались тайком и редко, поскольку Гитана часто уезжала из Питера на гастроли. Родительский запрет был снят лишь спустя 10 лет. У молодожёнов родилась дочь Маша. На беду, с врождённым церебральным параличом. Прикованная к постели, Маша, целеустремленная, волевая, сильная личность, трудоголик, больше сорока лет мужественно одолевает тяжкий недуг. Самостоятельно освоила французский язык, заочно окончила сценарное отделение ВГИКа. Занимается переводами, драматургией, пишет прозу, поставила спектакль по своей пьесе. Жизнь её трудна, однако, чрезвычайно насыщена и интересна.
А её отец, Алексей Баталов, в последние тридцать лет, увы, стал реже сниматься в кино, и в основном не в главных ролях. Он перенёс туберкулез глаза. Целый год лечился в больнице. Несмотря на это, мощный и длительный свет софитов не безопасен для его зрения. Но на пенсию Баталов не вышел. Основной его деятельностью стало преподавание. Профессор, заведующий кафедрой актерского мастерства Всероссийского института кинематографии, он передаёт свои знания и опыт одарённой молодёжи.
Извини, сынуля, что я, старушка-говорунья, так пространно разболталась о своих всего лишь двух встречах с Алексеем  Баталовым, правда, закруглилась краткими сведениями, почерпнутыми из интернета. И не подумай, Артём, будто я  бахвалюсь   своим знакомством со всемирно-известной личностью. Нет, это не так. Как и в случае с Георгием Владимовым, я не хвастаюсь.
Дело тут вот в чем. Я приступаю к главному вопросу, ради ответа на который столь долго пишу тебе подробные подготовительные письма к ответу на вопрос: почему мы разошлись с твоим отцом?



                ЗАВИСТЬ


Наблюдая отношение Влада к успехам Алексея Баталова, я всё больше убеждалась в том, что, увы, мой любимый Владик способен на зависть. Да ещё какую! Свирепую, глухую, не смолкавшую годами.
Это открытие огорчило меня. И слегка поколебало моё фанатичное обожание Владика.               
Но постепенно я уговорила себя, что напрасно расстраиваюсь. Это я сама в своей безоглядной любви к Владику возвела его в идолы, а он ведь, как все, просто человек, «из плоти и крови». Кроме достоинств, у него могут быть и недостатки. Имеет право на них. Да и всегда ли зависть бывает недоброй, разрушительной? Иногда она, напротив, способна приносить пользу – подталкивать завистника:  добивайся и ты своей цели.
Так случилось однажды и с Владом. Когда он узнал, что нашумевшая «Большая руда» была первой повестью в жизни Владимова, зависть подвигла Влада попробовать себя в прозе. И он написал повесть, тоже на рабочую тему. Мы были уверены, что ее публикация станет началом его литературного пути. Зависть к Владимову оказалась «голубой», стала импульсом к деятельности.   
Но вот ошеломительная слава однокашника Баталова вызывала совсем другую реакцию у Влада - застила ему глаза тяжелой, чёрной завесой. 
И вот эту его зависть  я не могла оправдать, как ни старалась. Не красила она его, нет. Я задумалась: а раньше такое-то бывало ли с ним? Припомнила, да, примерно так же относился он к Гену Шангину-Березовскому. Они с Лялей влились в нашу компанию, когда все мы были еще студентами МГУ. До их появления Влад был лидером в нашей компании. Непререкаемым авторитетом. Сразу выяснилось, что Ген тоже претендовал на первенство. Между ними возникло соперничество. Каждый норовил отличиться собственным, причем, неожиданным мнением о том или ином событии или предмете, стремился выглядеть в наших глазах самым умным, самым свободным во взглядах, способным отринуть любые каноны. Неизменно они схлёстывались в споре – искры летели враспыл! Прощались чуть не врагами. Но от встреч не отказывались: и тот и другой жаждал собственной победы.
Если для Влада полем битвы за первенство была всего лишь  наша  компания, то Ген уже успел утвердиться как заметная личность на целом биофаке. Мы знали от Ляли, что Ген (они учились на одном курсе) на семинарах ставил самые смелые  научные вопросы; на комсомольских собраниях, выступая,  умел увлечь за собой всех, куда угодно. Но главное, чем выделялся Ген на своем факультете, а позднее и во всем университете, так тем, что сочинял песни на свои тексты или на стихи однокурсника Дмитрия Сухарева. Эти песни распевали не только на вечеринках их знакомых, но даже на концертах в МГУ,  на студенческих стройках, в турпоходах. «Царевна Несмеяна», «Листопад» и другие его песни вскоре зазвучали в молодёжной среде даже по всей Москве, записанные на «рёбрах» (отработанных рентгеновских снимках).
Гену было чем похвастаться. Владу - нечем. Он тяжело завидовал сопернику, потому так ожесточённо сражался  с ним в словесных баталиях.  Иногда одерживал верх. Тогда торжествовал так, словно достиг первенства не в словах, а в делах, притом, каких-то очень серьезных, значительных.   
В сущности, Влад, видимо, страдал «комплексом неполноценности». К такому предположению  я пришла, когда мы с ним открыли для себя учение Фрейда (оно очень долго было под запретом в нашей стране). Наверное, наша компания избаловала Влада своим непомерным почитанием. А в словесных схватках с Геном он не всегда мог предъявить доказательство своего превосходства над ним. В таких случаях в нём взыгрывал «комплекс неполноценности». Конечно, я не сказала Владу о своей неприятной догадке. И сама старалась не думать о ней.
Но был еще случай, когда я столкнулась с его «комплексом».  Как-то мы с Владом шли по коридору университетской библиотеки, из читального зала вышел  худенький блондин.  Влад, понизив голос,  удивил  меня:
- Это мой двоюродный брат Олег.
- У тебя есть брат? - поразилась я.
Приготовилась к знакомству.
      Но братья прошли мимо друг друга.
       Я  обомлела:
      - Брат… и я не знала о нём… и  сейчас вы прошли…
        Влад открылся, что у него даже два двоюродных брата. Этот, Олег, года на три старше него. Кончает мехмат, сталинский стипендиат. Другой, родной брат Олега - Сергей, старше Влада на восемь лет. Он физик. Наверное, кандидат, а, может, уже и доктор наук.
       - И вы с Олегом, не поздоровались, не остановились, словно чужие, - не понимала я.   
       - А мы и есть чужие. Никогда не общались семьями. Наши отцы еще до нашего появления на свет стали врагами.
       - Врагами?! – моему удивлению не было края. – Как так врагами? Родные братья? Почему? Когда?
    - В семнадцатом году, - ответил Влад.
      Не помню, сынуля, слышал ли ты когда-нибудь эту странную историю от меня или папы? На всякий случай, расскажу.
      То случилось в бурную пору, за несколько дней до Октября. Твой будущий дед Вениамин и его брат Михаил встретились в Москве – неожиданно.  До того дня они не виделись шестнадцать лет, с тех пор, как шестнадцатилетний подросток Беня сбежал из дому. За эти годы, Тёма, ты знаешь, он прошёл тяжёлый жизненный путь пролетария и включился в борьбу за свободу своего, рабочего класса. Про жизнь брата и вообще всей семьи он ничего не знал. 
       И вот два брата нежданно-негаданно свиделись в предоктябрьской Москве. Беня был всё ещё вынужденно одет в военную форму. Напоминаю, Артём, его забрили в солдаты в Харбине и с эшелоном таких же новобранцев привезли в Москву, чтобы оттуда бросить их на фронт первой мировой войны. Но Вениамин, вступив в РСДРП(б), включился в антивоенную борьбу, солдаты полка  избрали его своим депутатом в Московский Совет.
Миша был одет в бедноватый, но отутюженный костюмчик.  Свиду, интеллигент-разночинец.
Встретились они на бегу, чуть не столкнулись лбами. Беня торопился на большевистский митинг: «Долой войну!»
- Мишка! Ты?  Вот это да! Ты кто? Где? Куда бежишь? –  он бестолково палил.
Но тот понял: «Ты кем стал, где живешь и работаешь, куда сейчас направился?»
- Живу в городе Ливны Орловской губернии. Я - учитель словесности в гимназии. Сейчас спешу на фронт.
- Сдурел? Какой фронт? Зачем идёшь?
- Защищать русскую культуру.
- Ты что, мишигинер!? Власть не подпускает нас к ней, а ты…
- А меня допустила.  Так вот я…
Беня прервал его:
-  Допустила? Да ты, еврей, пробился туда. Небось, с жутким трудом.
- Да, труда вложил много. Одолел процентную норму в гимназию, потом в институт. Да,  нелегко далась мне русская культура, поэтому она особенно дорога мне. Иду на фронт защищать её от немцев, - сказал с гордостью.
- Культуру?! Вижу, царская власть да богачи успели оболванить даже тебя, грамотея. Ты готов убивать  немецких пролетариев, таких же бедняков, как мы. Брататься надо с ними, а не стрелять в них. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Слышал?!
- Я вне политики. Для меня русская культура…
- Мишигинер! Болван! Ты переметнулся к буржуям! К моим врагам! Ты – не брат мне! Ты – мой классовый враг! Ненавижу! Не желаю видеть тебя! Никогда! Классовый враг! –  рассёк воздух рукой: граница, рубеж.
Февральская революция (а позднее и Октябрьская) развели братьев по разные стороны баррикад, что произошло и с немногими другими семьями. С тех пор Беня и Миша, действительно, никогда больше не виделись.  Их сыновья вообще не знали друг друга. До Влада долетали со стороны лишь отрывочные сведения о неведомых двоюродных братьях. 
 Узнав об их существовании, я несколько раз пыталась свести Владя с ними. Он противился.
Наконец, году в шестьдесят втором сдался. Мы пригласили в гости старшего кузена - Сергея с женой. Он был уже профессором Военно-воздушной академии имени  проф. Жуковского.
Я во все уши слушала его. Ещё бы! Оказалось, он был знаком с самим Юрием Гагариным, недавно обаявшим всё человечество. Более того, Сергей Михайлович был учителем Гагарина в академии. В ту пору тотальной секретности было большой редкостью узнать из первых уст, каким был в общении Герой Мира. Я жадно слушала, расспрашивала Сергея. Влад же был безучастен. Зависть к успешности  брата закрыла его уши. Таким же глухим он оставался к сведениям Сергея о достижениях младшего брата Олега в высшей математике.
Спустя несколько дней мы были в гостях у Сергея с женой. Влад томился за столом, молчал, плохо слушал. И дома наотрез отказался поддерживать дальше отношения с ними.
С Олегом не пожелал встретиться ни разу, невзирая на все мои уговоры. И зря, как выяснилось много лет спустя, когда ты, Тёмочка,  готовился к поступлению в Физико-технический институт, Олег был ректором этого престижнейшего ВУЗа  страны, куда поступить могли только ребята, очень способные по этим предметам.
Напомню тебе, сынуля, когда ты учился в девятом классе, возникла проблема, как обзавестись учебником по физике для десятого класса. В вашей спецшколе № 2  при МГУ физику и математику изучали по специальным учебникам, составленным профессорами университета. Те учебники, единожды изданные малым тиражом, с годами обтрепанные,  передавались выпускниками школы ученикам, перешедшим в десятый класс. Иногда одного-двух учебников нехватало. А в том году в выпускном классе учился сын Олега Михайловича Берковского. У меня возникла идея позвонить отцу и попросить о передаче дефицитного учебника моему сыну.
Но ты сразу усёк мою уловку.
- Нет, мамуля, не мудри.  Мне не нужен блат ректора-родственника. Я сам буду стараться поступить в физтех.
Своей честностью ты устыдил меня.
Через год, весь июль я волновалась: пробьёшься ли в физтех? А ты спокойно прошел собеседование. Когда тебя спросили, участвовал ли в олимпиадах по физике или математике, ты выложил на стол пачку дипломов. Приёмная комиссия оценила  твое первенство на всех олимпиадах по этим предметам, начиная от районной, кончая всесоюзной. На экзаменах спрашивали тебя почти формально. Ты стал, как и хотел,  студентом факультета общей и прикладной физики, единственного, который не был связан с армией. Там не было сверхострой проверки родственных связи абитуриента. К тому же ты поставил перед собой цель: учиться на физика-теоретика. Надо было на третьем курсе попасть в группу из пяти человек. А для этого требовалось освоить и сдать экзамен по книге Ландау и Лифшица «Теоретическая  физика» в трёх томах. Ты заранее сдал экзамен по первому тому ещё будучи студентом  первого курса, второй том – в следующем году, а третий том – на третьем курсе. И был принят в заветную пятёрку. Институт окончил по специальности физика-теоретика, был рекомендован в аспирантуру. После защиты кандидатской диссертации был принят на работу в Институт теоретической физики имени Ландау АН СССР.
Ну, что это я? Ты сам знаешь и помнишь лучше меня, как добивался поставленных целей.
Забрела я не в ту степь, отклонилась далеко от своей темы: об отношении Владика к родственникам. Он не почитал их, что  осуждается у евреев. Я оправдывала его: он  жертва революции и отцовского воспитания. Да и вообще мало ли как складываются отношения между родственниками в любом народе. Я сама в те годы чуть не потеряла самого близкого родного человека -  отца.
Но тёмная зависть к чужому успеху или везенью – совсем другое дело. У Влада она проявлялась вновь и вновь. Он «заболевал чужим здоровьем», по выражению Даля. Я молчала в таких случаях, ни слова не говорила ему. А про себя расстраивалась: «Ну, зачем он так? Он ведь хороший, у него не должно быть ни малейшего нравственного изъяна. 
               


                ДОСАДА


Однако, к сожалению, однажды я с горечью узнала, что мой обожаемый Владик способен не только на зависть, но даже на неблаговидные поступки. Больше того, скверно обошёлся он не с посторонним человеком, а с другом – с Юрой Постниковым. Притом, в ответ на Юрин дружеский жест. 
У Юры появилась возможность издать в «Молодой гвардии» серию книжек для детей дошкольного возраста на тему, новую в ту пору – космическую. Юра позвал Влада в соавторы. Предложил: физхимик Влад будет предлагать научные темы, разрабатывать их они  будут вместе, при этом Юра будет приспосабливать рассказ восприятию малышами. Иллюстрации обещал делать сам Семёнов, главный редактор  журнала «Весёлые картинки», где работал Юра. Благодаря Семёнову, издательство «Молодая гвардия» обещало  выгоднейший договор с ними, троими.
Влад, не раздумывая, согласился. И они приступили к работе.
В договорный срок вышла в свет первая книжка. Вслед за ней вторая – продолжение. Хотя то были всего лишь книжки-малышки карманного формата, в мягкой обложке, но на них впервые стояла фамилия: Берковский, как автора, пусть и вкупе с другой фамилией: Постников. Повесть «В почтовом вагоне» пока ещё была рукописью. А тут произошло значительное, радостное событие – начало творческой  биографии Влада Берковского.
Но, к сожалению, праздник не получился. Вместо него Влад учинил скандал. Заявил Юре, что вложил в книжки труда гораздо больше, чем он – тот обязан приплатить ему (от себя) к договорной сумме. Юру это задело за живое. Они начали трудное разбирательство.
Я попыталась урезонить Влада:
- Может, надо бы следовать договору…
Он оборвал меня:
- Не тебе судить. Ты не знаешь, как было.
Действительно, не знала, потому что работали они в редакционном кабинете Юры в его служебные часы (после выполнения журнальных дел у него оставалось немало свободного времени). 
          Я не продолжила вслух:
«Вряд ли возможно измерить, кто и сколько труда вложил в книжки. Да велика ли та доплата, может, крохи? Из-за них-то спорить с Юрой? И вообще без него не было бы договора».
Я смолчала. Расстроилась. Правда, в те дни даже про себя резко не осудила Влада: «Жмот!» Напротив, постаралась объяснить, не оправдать, а объяснить его некрасивый поступок – опять тем же «комплексом неполноценности»:
«Он, глава семьи, временно не приносит в дом ни копейки. Когда пришла удача заработать творческим трудом, оценил его по меркам своего высокого мнения о себе, которое  прежде не мог подтвердить делами. Невольно он повёл себя не по-дружески, не прилично».
Спор Влада с Юрой кончился, увы, полным разрывом.
Они расстались навсегда. 
Я переживала. Но смирилась. Ничего не могла изменить. Как жена Влада вынуждена была, к сожалению, тоже прекратить отношения с Юрой.
Какое-то время спустя, Владу вновь выпала возможность стать соавтором. На сей раз – со своим отцом. К его 75-летию «Советский писатель» готовил издание двухтомника. Он должен был открываться автобиографией. У Бен-Берковского издавна лежал в столе, на всякий случай, краткий её вариант, всего на трёх страничках. Издательство предполагало дать пространную биографию - в печатный лист, то есть в двадцать четыре машинописных страницы. Очень богатой, насыщенной была жизнь Бен-Берковского.
Старик засел было за автобиогрфия - ничего не получалось. Голова была тупой, мысли разбегались, нужные слова ускользали. Хозяйничал проклятый склероз.
Редакторша названивала: сроки поджимали.
Бен нервничал.
Зоя Ефимовна нашла выход из положения. Предложила ему, осторожно, вкрадчиво:
- Пусть Владик напишет.
- Что?! – взвился Старик, как ужаленный.
- С твоих слов, конечно, - примирительно уточнил Влад. – Я и так много раз слышал…
- Писать вместо меня?! Наглец! - не унимался Старик.  -  Подумаешь, накрапал всего лишь короткие подписи под картинками для двух детских книжонок… и то не один. Лезешь в писатели, думаешь встать вровень со мной?! Да как смеешь?! Кто ты такой? Недоучка! Ничтожество! – вдруг выпалил любимое словечко жены.
Влад молча снёс оплеуху. Ему хотелось получить эту работу. Он был уверен, что докажет отцу, как глубоко тот ошибается.
Сделав безразличную мину, Влад бросил небрежно:
- Как знаешь, папа. Пиши сам, - и вальяжной походкой удалился из кабинета.
Старик ещё долго кипятился. Не разговаривал с сыном допоздна.
Однако, после бессонной ночи, оценив всю безвыходность положения,  утром сдался:
- Черт с тобой! Пиши. Но под мою диктовку.
Это была шумная работа. Сплошная склока. Старик, прочитав очередной отрывок Владова текста, неизменно вскидывался:
- Я не так говорил!
- Нет, так, - спокойно возражал Влад.
- Ты выдумываешь, врешь!
- Ну, прибавил немного, чтобы усилить эффект.
- Да на кой чёрт твоё усиление? Без него  я хватил в жизни лиха.
- Литература позволяет творческий домысел.
- Яйцо курицу учит! Сопляк!
Иногда не сдерживался Влад – дерзил отцу, огрызался. В ответ получал новые оскорбления.
Я не вмешивалась в их свару, потому что роль миротворца взяла на себя Зоя Ефимовна. Она металась от одного к другому -  охлаждала, умоляла, настаивала:
- Угомонитесь. Срываете сроки. Поймите,   двухтомника не будет.
В результате, ей удавалось смирять обоих. Работа возобновлялась. До нового взрыва.
В конце концов, автобиография всё-таки была готова в срок, сдана в издательство, принята, пошла в производство вместе с рукописью всего двухтомника.
Влад драл нос.
Старик помалкивал. Не попросил прощения за неверие и оскорбления, не поблагодарил за выручку. Но когда Влад заявил право на гонорар за автобиографию, Старик вскипел:
- Бесстыжие твои глаза! Тебе платить?! Да это моя жизнь, а не твоя! Мои трудности, мое одоление их.
- Что ж, так случилось, что тебе, а не мне, повезло родиться в такое время. Революция…
- Да ты не дожил бы до революции на моём месте, согнулся бы, забился в дальний угол, и вообще сдох. Сотой доли не вынес бы. А революция? Одни митинги, знамёна что ли? Стреляли. Убивали. Я ранен.
- Знаю. Расхвастался. Сквозная рана в ногу.
- Нахал! Циник! – отец скрежетал зубами. -  Наконец, это мой текст под диктовку!
- Диктовка! Текст! – всхохотнул Влад. – Наговаривал жалкие сумбурные обрывки. Отчего сам-то не изложил на бумаге этот свой «текст»… – съязвил, вызвав новый поток отцовского гнева. 
Несколько дней они скандалили, не уступая друг другу. Если сцеплялись на кухне при мне, я  уходила в свою комнату.  Мне было противно. В конце концов, при содействии Зои Ефимовны Старик согласился отдать часть гонорара за автобиографию  - сыну. Я не спросила, в какую сумму вылилась эта часть. Не знаю, куда Влад потратил эти деньги.  В нашу семейную кассу они не попали. Да я вовсе и не ждала их, очень не приятных мне.


         
                ПРОЗРЕНИЕ


Меня волновало, что Влад опять затеял тяжбу из-за денег, как было в подобном случае с Юрой.
«Жадный мой муж и склочник», - на сей раз осудила я его, молча.
А тут ещё всплыло из памяти, как в своё время Влад заинтересовался тем, что Юра Постников работает в «Весёлых картинках» - журнале издательства «Молодая гвардия». Теперь понятно, почему он решил восстановить знакомство с Юрой: понадобился, поможет публиковаться в издательстве. А до того дня годами слыхом не слыхивал, где Юра, что с ним.
«Меркантильный мой муж, в дружбе бывает  неискренним. Корыстник. Скряга. Сутяга», - открыла я для себя новые щербины, появившиеся на лике моего идола. Переживала.  Уже не могла поклоняться ему, как прежде.
И в который раз мне припомнился стихотворный подарок однокурсника Васи Крупнова к моему двадцатилетию. Опять я задумалась, почему Вася грустил, глядя на нашу с Владом любовь? Конечно, намекал, что сам неравнодушен ко мне. Но что-то ещё звучало в подтексте. Возможно, он горевал, что я ослеплена своим избранником, который не столь хорош. Вася желал, чтобы я тоже увидела это - стряхнула с себя наваждение.
Кажется, началось это моё прозрение. Розовая пелена постепенно сползала с моих глаз. Я стала переоценивать поведение Влада и его поступки.
По-иному взглянула и на его былую тяжбу с директриссой ШРМ. Писал бы те планы уроков, как требовалось от учителя по всей стране. Не лишился бы  работы. В конце концов, подготовка учителя к урокам (в том числе, почему бы и не составление плана урока?) входила в его зарплату. Пусть и низкую, но официально входила в  зарплату. Теперь я по-иному оценила тот отказ Влада от «писанины». Не как  борьбу за справедливость, а как склочничество.
Порой задумывалась и над категорическим нежеланием Влада устроиться на какую-нибудь работу после увольнения из ШРМ, а потом после неудачи со спортивной карьерой. Он продолжал обвинять антисемитскую власть в том, что она сломала его жизнь, лишила  доступа к науке.  Всё было так, увы: власть-система покорёжила его жизнь, как и многих евреев. И будь она проклята за это! Однако Влад не замечал, что большинство его друзей по несчастью стойко пересиживали худую пору, учительствуя в средней школе, ФЗО, ПТУ. Кто-то из них притерпелся, кто-то  увлекся педагогикой. Кто-то вышел в методисты или даже авторы учебников и пособий. Кто-то трудился на заводе, вышел в рационализаторы, изобретатели. А были и такие, что сумели сделать научную карьеру в Сибири, на Дальнем Востоке – в филиалах Академии Наук СССР. Влад не желал видеть, что после ХХ съезда  обстановка постепенно менялась. Изредка евреев стали уже принимать в научные институты, даже в Москве. Влад категорически отказывался уезжать на время в провинцию или повторять попытки в столице войти в науку, уверенный, что опять столкнётся с антисемитским унижением. Но ни о какой официальной работе с зарплатой вовсе не думал.
 Старики продолжали настойчиво наседать на сына:
 - Ищи работу!
          Но я, по инерции, защищала Влада:
- Оставьте его в покое. Пусть пишет. Мы сыты. Нам почти хватает того, что получаём в «кремлёвке». Спасибо вам, Чок! На остальное - на продукты из бакалеи и с рынка, на одежду, обувь, отдых и развлечения - моей зарплаты, конечно, маловато. Но ничего страшного. Будем донашивать то, что есть, обойдёмся без моря -  будем и дальше отдыхать на даче. Дождемся же когда-нибудь, что Влада начнут публиковать…
- Раньше вы дождётесь, что кто-нибудь настучит на него: не работает - тунеядец, - прерывал меня Старик.
- Некому настучать. Нас окружают приличные люди, - возражала я.
- А посторонние, соседи? – вставляла Зоя Ефимовна. - Найдётся какой-нибудь «доброжелатель». Сообщит, куда следует.
- Поспособствует. Вышвырнут тогда из Москвы твоего Владика-золотце, - взглянул в мою строну Старик. – Турнут его за милу душу. И, между прочим,  будут правы. Он и есть тунеядец, нахлебник.
От этих разборок Влад уходил.
А у меня в голове мелькнёт, бывало, слабое сомнение:
«Может, прав Старик. По-мужски ли это – годами сидеть на чужой шее, освободив себя от долга содержать семью?»
Но тут же окорачивала себя:
«Творчество требует жертв. Ничего-ничего, перетерпим. И вообще живется нам совсем не плохо».
Когда в «Советском писателе» приняли рукопись повести Влада к изданию,    сомнения больше не возвращались ко мне. Я вздохнула с облегчением:
«Получит хороший гонорар, потом пойдут другие книги. Достоинство Влада как главы семейства не будет больше страдать».
Даже старики  успокоились, особенно после того, как Влада приняли в группком литераторов при «Советском издательстве». Появился документ, что он  занят литературной работой.  Теперь никто не посмеет объявить его тунеядцем.   
            


                НЕСОГЛАСИЕ


 Но меня стало настораживать другое: критическое отношение Влада к тому, что происходило в нашей стране. Долгое время я смотрела на мир его глазами, разделяла его мнение, о чём бы ни шла речь.  Но с некоторых пор стала отмечать, что он абсолютно все события в окружающей среде видит только в мрачном свете. Даже, когда пришла «оттепель», он не желал видеть её. Если что-либо вокруг светло блеснёт, он хмурится. Ищет, к чему бы прицепиться, и если находит, то радуется. Для него было: «чем хуже, тем лучше». Мне это не нравилось. Становилось тяжко жить, словно в беспроглядной тьме, в зловонье и грязи. С души воротило. Я отмалчивалась. Но невольно понемногу отдалялась от Влада.   
Я уже не интересовалась, о чём говорят они с Владимовым при их редких встречах. Иногда Влад пересказывал мне их беседы. Я слушала в пол-уха. Мои мысли всегда были заняты моим маленьким сыном.  Заботы о нём, о его здоровье, воспитании почти целиком поглотили меня. Остальное стало казаться несущественным, мелким, в том числе и политика. Она отошла для меня на какой-то задний план. Филиппики Влада проскальзывали мимо моих ушей, словно зарница, погромыхивавшая где-то далеко-далеко. 
Но однажды к моему слуху пробились странные слова Влада:
- Мы въедем на белом коне!
- Кто «мы», куда, на каком коне? – я встрепенулась.
- Ты что? Вообще не слушаешь меня? Это Жора сказал. Ещё вчера вечером я говорил тебе, что он вовлекает меня в диссиденты.
- Куда? В диссиденты? – разволновалась я.
- Да, - он ответил спокойно. - Владимов убеждён в победе диссидентов. Образно сказал: «Однажды мы въедем в Кремль на белом коне».
- И он втягивал тебя в тайную организацию? Ты согласился?   
- Я ответил, что мне надо подумать.
- Ты соображаешь, что говоришь? Примкнуть к диссидентам – это то же самое, что раньше означало бы стать народовольцем, воевать с царем, с его двором, метать в них бомбы.
- Ну, у диссидентов не совсем так.
- Послушай, одно дело балаболить на кухне, другое – вступить в активную борьбу с могущественными властями. Она расплющит вас, оставит только мокрое место.
- Никто не собирается ложиться под каток властей. Поначалу мы будем втайне, «на кухнях», разрабатывать программу и тактику, накапливать свои силы, соблюдая конспирацию. Потом перейдем к работе с массами.
- «Мы будем?» Ты уже готов пойти в диссиденты!?
Я испугалась насмерть.
Надеюсь, сынуля, ты не считаешь меня трусом. Знаешь ведь, что спустя почти тридцать лет, во время Карабахского освободительного движения, я ничего не боялась, меня не останавливали ни бомбы, ни даже «град» - я была под обстрелами вместе  с карабахцами. Однако к тому времени я уже распоряжалась только собственной жизнью. Ты стал взрослым, отцом семейства, прочно стоял на ногах. А в начале шестидесятых был ещё малым ребёнком. Я была ответственна за тебя. 
- Ты забыл про свой отцовский долг, - укорила Влада. - Не имеешь права идти в диссиденты.
- Я же не дал пока согласия. Ответил, что подумаю.
- О чём думать? Отказ, категорический отказ! Немедленно позвони Жоре, откажись.
- Но как объясню?
- Донкихотство – вот и всё объяснение.   
Влад, не сопротивляясь больше, позвонил Жоре:
- Я подумал. Я отказываюсь.
- Понятно, -  сказал тот и повесил трубку.
Что прозвучало в его тоне, я не выясняла у Влада. Это могло быть одно из двух.
Или:
«Я знал, что ты всего лишь кухонный болтун».
Или:
«Не всякий способен на жертвы».
В любом случае тон был, наверное, не лестный для Влада. Но он не расстроился. Напротив, взглянул на меня  с немой благодарностью: я помогла ему не ввязаться в трудную жизнь, полную  риска.
А в себе я, к удивлению, обнаружила разительные перемены: перестала быть послушной Владику во всём, начала высказывать собственное мнение. Причем, порой оно было новым, неожиданным даже для меня самой. Так, я стала сомневаться в правоте общепринятого постулата коммунистической морали: общественное стоит несравненно выше личного. Да, это справедливо для военного времени. Каждый обязан забыть о себе – защищать Родину, даже ценой собственной жизни. Это  оправдано и для эпохи революции. Революционер сам делает выбор, добровольно лезет в петлю, в топку - ради лучшего будущего всего народа. Он герой. Он заслуживает почёта и доброй памяти. Но прав ли он, когда не считается с родными и близкими, причиняя им боль, создавая трудности, ставя и их под удар? Размышляя над этим, я прочувствовала, что судьба моего единственного маленького родного существа, твоя судьба, сынуля, для меня поднялась выше любого общественного, гражданского, классового долга, сделалась куда важнее судьбы целой страны.  Материнство говорило во мне  сильнее всего остального.
Оно помогло мне довольно рано усомниться в справедливости советской  морали, утверждавшей, что даже в мирные времена интересы государства, общества должны быть выше интересов личности. 
Нет, нет, так не должно быть!  Мать рожает в муках своё дитя, растит, воспитывает его не для того, чтобы вмешательство высоких общественных идей распоряжалось его жизнью, корёжило его судьбу. Я стала догадываться, что отдельная личность, человек – великая ценность, ею надо дорожить. Стала сомневаться в справедливости социалистической морали.
Поддавшись материнскому чувству, я удерживала Влада от диссидентства. Объективно говоря, поступала эгоистично. Кто-то ведь должен посвящать себя борьбе за прогресс общества. Почему не Влад? Почему другие отцы? Ну, что поделать? Так уж властно сработал  мой материнский охранный инстинкт.
Он же воспротивился и новой затее Влада: бежать за границу.
Став безработным, ожесточившись против власти, но притом получив много свободного времени, Влад порой часами сидел, припав ухом к «спидоле», вслушивался во «вражьи голоса», вылавливая обрывки фраз сквозь вой и шум глушилки.
- Эх, там свобода!- восклицал с завистью. - Можно говорить, писать, делать всё, что угодно. Можно реализовать себя, в чём угодно. Оттуда, наконец, можно эффективно бороться за перемены в нашей стране.
Я поддакивала, хотя сама редко присаживалась к приёмнику, будучи слишком занятой.
- Эх, хорошо бы попасть на Запад! - стал мечтать Влад.
- Маниловщина, - улыбалась я.   
Но когда он решительно заявил: «Надо свалить за кордон!» - я разволновалась: нашёл новую рискованную цель.
И принялась разбивать её логикой:
- Интересно как? Где найдёшь щелочку в железном занавесе?
В ту пору, сынуля, напоминаю, простым смертным путь за границу был заказан. Нельзя было выехать из страны, как сейчас, ни по приглашению, ни по командировке, ни по турпутёвке. Заграничный туризм слабо обозначился лишь редкими круизами номенклатуры и избранных представителей народа. Об одном из круизов  я поминала тебе в пересказе Паустовского. Так что никаким путём нельзя было проникнуть за кордон, чтобы поселиться там, испросив политическое убежище.
Но Влад принялся искать «щель». И нашёл однажды:
- Через Карелию можно попасть в Финляндию.
- Интересно, это  как же? Куда ты убрал государственную границу?
- Никуда. Просто надеюсь найти в ней где-то прореху. В Карелии много озер и рек,  разлившихся и в Финляндию, невзирая на границу. Вряд ли через них протянута колючка. Надо предварительно поразведать. Изучить досканально карту Карелии. Поплавать на надувной лодке по её рекам и озерам, вроде как туристом. Найду лазейку, приеду за вами, подготовимся и потом однажды ночью проберёмся на лодке в Финляндию.
- Интересно, кто это тебя пустит поплавать в приграничной полосе? Живо арестуют. Запрут за решёткой. Тогда не видать тебе ни Финляндии, ни родной страны, ни нас с сыном, ни родителей.
- И всё-таки летом отправлюсь в Карелию на разведку, - упрямился Влад.
Я не стала больше возражать:  до лета ещё надо было дожить.
А поздней весной Влад сам отказался от своего плана. По «Голосу Америки» услышал, что Финляндия возвращает советских перебежчиков властям. Оказывается, было заключено такое соглашение между ней и СССР. Понятно, маленькая Финляндия не хотела ссор с сильным  соседом, памятуя о прошлой неравной войне сорокового года.
Однако, Влада не отказался от своей цели: «свалить за кордон».  Но перенёс место переброски с севера на юг.
Затеял плыть в Турцию.
- На чём? - усмехнулась я.
- На плоту.
- На плоту, через Черное море? Это тебе не озеро, не речка Карелии.
- Пересекать море не потребуется. Отправимся из Батуми вдоль берега. Оттуда до Турции рукой подать, - развернул передо мной карту.
- Ну, допустим. Где возьмёшь плот?
- Сам построю…
- Ясно, - прервала его, - как Тур Хейердал, - ухмыльнулась.
К тому времени, Тёма, «Путешествие на Кон-Тики» Тур Хейердала было издано у нас. Мы зачитывались им. Кстати, помнишь ли, сынуля, что ты сам прочел эту книгу, когда пошел в первый класс. Наверное, именно с тех пор стал мечтать о собственных путешествиях. Они начались для тебя с участия в моих журналистских командировках: в Великий Устюг, Архангельск, Вологду, Новороссийск, на Байкал…А  после окончания школы свои каникулы, потом и отпуска ты проводил с друзьями в походах по нашей стране. То вы отправлялись пешком по  горам Крыма, Кавказа, или Закарпатья. То катались на горных лыжах в Карпатах, в заполярном Кировске; или на конях в Курганской области; или на велосипедах в Прибалтике. То плавали на байдарках по Онеге или Мещёрским озерам.
Но, извини, Тёма, я отвлеклась.
Так вот я усмехнулась, сравнив Влада с Тур Хейердалом.
- Где возьмешь бальзовые брёвна для строительства плота? В Перу, как Тур?
- Не смейся. Я знаю, чем заменить бальзу. Конечно, её древесина непревзойдённо лёгка и прочна. И всё-таки можно обойтись и без бальзы. Не океан придётся одолевать - небольшой отрезок морского прибрежья. Кстати, я видел однажды на Клязьме, как один умелец соорудил плот из досок, под них привязал две кишки, сшитые из мешковины, заполненные надутыми волейбольными  мячами. Получился катамаран. Не тонет. Легкий. Взял на плечо и неси на берег. Ночью.
- Хитроумно, это правда. Но где будешь строить плот? Где скроешься от любопытства приграничной публики?
- Во дворе у Резо.
Он имел в виду своего грузинского приятеля, с которым  подружился на велосборах в Сухуми. Резо  тоже был членом сборной команды «Динамо». Его родители жили  на окраине Батуми в собственном доме с садиком.  Влад побывал  у них в гостях.
- Ты всё хорошо продумал. Но не учёл одного пустяка. Я с сыном ни за что не сяду на твой плот.
- Почему?
- Прежде всего, тебе не удастся даже силком затащить Тёму на плот.
Я напомнила ему, какой страх пережил ребёнок прошлым летом во время нашего крымского тура. Мы возвращались в Коктебель из Севастополя после экскурсии. Плыли на «Ракете». Такие суда на подводных крыльях совсем недавно появились на Чёрном море.
 Помнишь ли, Темочка, тот случай? Когда мы стали отплывать от севастопольского причала, капитану почему-то никак не удавалось поднять катер на подводные крылья. Матрос перемещал нас, всех  пассажиров, то на корму, то на нос, то велел собраться в центре. Мой пятилетний сын  был напуган, крепко вцепился в мою руку. Не сразу сознался мне, чего он боится:
- Вдруг нас увезут в Турцию.
- Ну, так что? – рассмеялась я. – Даже интересно попасть в другую страну. Узнаем, чем она отличается от нашей.
- Можно в книжках прочитать.
Я не стала разуверять ребёнка в том, что не всё можно. Придёт пора, вырастет - сам узнает о могуществе цензуры и пропаганды.   
        Я продолжала:
 - Своими глазами увидим, как живётся там людям.
         - Да, а если нас, не выпустят оттуда, заставят навсегда жить в Турции? - в детских глазах вспыхнул ужас.
Я прижала к груди бедняжку.
- Успокойся, сынуля. Капитан не собьётся с курса. Даже без крыльев, медленней, доставит нас именно в Коктебель. А через неделю мы с тобой вернёмся домой, в Москву. Всё будет, как всегда.
Что ждало бы нас в чужой стране? Полная неизвестность. Она вызвала страх у малыша. Мне, взрослой,  тоже сделалось не по себе. Я представила, каково пришлось бы нам жить на чужбине без крова, без денег, без знания тамошнего языка – свободными от всего этого. Не нужна мне такая свобода. Я впервые обострённо ощутила это.
И в тот час, когда Влад стал разворачивать передо мной свои конкретные планы побега за границу, я категорично заявила:
- Отправляйся один, на чём хочешь, когда хочешь. Но перед бегством ты дашь мне развод, - впервые произнесла это слово.
Но тогда оно было всего лишь абстрактным предупреждением. Впрочем,  в нём и нужды-то не было. Влад и сам понимал, сколь утопична его заветная грёза:  «слинять за кордон». И хотя он не отрёкся от неё, но разговоры о бегстве прекратил.
А я призадумалась, не становится  ли Влад, в самом деле, «лоботрясом», в чем обвинял его отец? Не ищет ли он такого сладкого места, где от него не потребуется много труда? Может, поэтому и в литературу пошёл? Хочет пишет, хочет нет, в ожидании вдохновения. И в «загранке» надеется на такую же жизнь. Не особенно утруждая себя, зарабатывать в средствах массовой информации гонорарами,  разоблачая советскую власть. К тому же быть на виду, как и в писательстве. Не затеряться в толпе - выделяться. Ох уж этот фрэйдовский «комплекс неполноценности»! 
К слову, Артём, о разводе. В отличие от большинства женщин, я была начисто лишена страха перед ним. Не заню, почему. Ведь долгое время любила Влада,  полностью отдавшись ему. Развестись – это было бы то же, что лишиться своей руки или ноги. И всё-таки иногда меня посещала неприятная мысль: вдруг когда-нибудь он полюбит другую женщину. Ну, так что? Нет, не стану цепляться за него, унижаться – сама отпущу его к ней. А что будет со мной, с   сыном? А …  не пропадём! Я самостоятельная, сильная. Меня к тому же будет поддерживать сознание, что не помешала Владу быть счастливым. Пусть уже не со мной, пусть с другой женщиной он будет счастлив. Так рассуждала я, альтруистка. И заранее гордилась своей жертвенностью, своим великодушием и крепким духом.   




                СМЯТЕНИЕ


Но вскоре для моей стойкости, сынуля, пришло некое испытание.
Случилась такая история. Надвигался Новый Год. Кажется, шестьдесят первый. Мы собрались встречать его, как всегда, у нас, в привычной компании.
Накануне Рина вдруг попросила меня:
- Давай пригласим еще и моего Витю.
Я обомлела: Виктора Батова, её поклонника-коллегу? Я не одобряла её тайные игры с ним, однако помалкивала: от Сашки-«обломова» поневоле загуляешь. Но что бы придти в нашу компанию с ухажером - это уж слишком!
- А как же Витина жена? – я спросила Рину. - В Новый год останется одна дома?
- Зачем дома? С ним придёт.
- Увидит тебя, соперницу? А твой Саша? - недоумевала я.
- Успокойся, никто ничего не заподозрит. Мы с Виктором не дадим повода.
Предложение Рины мне было неприятным.  Хотя их «служебный роман» не дошёл до точки кипения, но всё-таки праздновать вместе с потенциально обманутыми супругами? В ту пору такое считалось немыслимым. Не то, что теперь, после «сексуальной революции», когда даже «про это» нам всё разъясняют «ящик», видеофильмы и множество книг. Нам внушают терпимость ко всяким таким штукам, учат быть продвинутыми, раскованными, «экспериментировать» в интимных делах - во имя «свободы личности» и даже во имя «укрепления семьи», ха-ха.
Когда я спросила у Владика, что ответить Рине, он удивил меня:
- Тебе-то что? Не ты изменяешь и обманываешь. Они не маленькие. Пусть поступают, как им вздумалось.
Я, нехотя,  согласилась.
И действительно, как обещала Рина, в новогоднюю ночь всё прошло шито-крыто: никто ничего не заметил. Народ без памяти веселился. Одна я с трудом скрывала напряжение. Вздохнула с облегчением только под  утро, когда гости разошлись.
С Риной я не обсуждала прошедший праздник. Она тоже не обмолвилась о нём. Более того, вообще перестала откровенничать со мной по поводу своих любовных интрижек с Батовым, что меня вполне устраивало.
Так прошло несколько месяцев.
И вдруг однажды тёплым майским днём Рина, прибежала ко мне в панике, предварительно узнав по телефону, что я одна дома. С порога выпалила:
- Кошмар, катастрофа! Твой Владик выдал нас с Виктором – его жене!
- Не может быть! Не верю! Владик порядочный человек, глубоко порядочный.
- Я тоже считала его идеальным человеком.
Рина всегда ставила Влада в пример своему мужу, особенно когда разозлится на того. Вчера она опять принялась прорабатывать мужа, перебравшего с алкоголем:
«Посмотри на Владика: он всегда знает меру. И вообще он - умница, воспитанный, начитанный человек,  хороший семьянин, любит жену, сына».
Саша тупо слушал привычную нотацию Рины, потом как сорвётся:
«Говоришь, семьянин… любит жену? Да  знаешь, с кем он вчера загорал… в обнимку… в Серебряном бору? Я приехал туда, увидел – очумел. … Он обжимался с Галькой, с женой твоего коллеги Батова! Во как! Твой образцовый семьянин  Владик!»
Рина была потрясена этой новостью.
А я, услышав от неё, обессилено упала в кресло.
Мой Владик с другой женщиной! И с кем? С Галиной! На пляже... полуголые… в обнимку… на виду у всех. Неужели опять амуры, как было с Фанеркой? А я-то тогда поверила его раскаянию: «Это была случайность, нелепый срыв, я запутался, заигрался, я люблю тебя, одну тебя, мне никто не нужен, кроме тебя! Ты на всю жизнь – моя единственная! Ты самая-самая лучшая!»  И вот снова?..
Я была растеряна, напугана, пришиблена. Не стала выспрашивать у Рины никаких подробностей, доказательств. Попросила её уйти и не звонить мне, какое-то время.
С той поры я замкнулась в себе, стала молчаливой, мрачной. Влад прикидывался, будто ничего не замечает но, может, догадывался, что Саша проболтался своей жене Рине, а та – открыла это мне.
Влад избегал трудного объяснения. Я тоже. Старалась забыть неприятную новость, не пыталась выяснить, серьёзно ли это? Совсем не думала, как мне самой  быть дальше.
Я словно одеревенела.
Несколько дней  пребывала в прострации.
Постепенно пришла в себя. Во мне вспыхнулось желание: надо всё узнать, надо решать…
Позвала Рину.
         Она с  первых слов поразила меня:
- Всё началось еще в новогоднюю ночь. Именно тогда Владька стал ухлёстывать за Галькой.
Оказывается, он танцевал с ней чаще, чем с другими, и подолгу торчал возле неё. Но я не заметила этого: глаз не сводила с Рины и Виктора. А Рина - с Гальки: боялась, как бы та не догадалась про неверность своего мужа. И вот Рина,  с удивлением, заметила другое: Влад расстилается перед Галиной. Увидела, как она сняла с пианино мохнатого мишку-крошку, любовалась им. Влад взял её ладонь  вместе с игрушкой,  опустил  к ней карман. И не скоро вынул оттуда свою руку - без мишки.
Ты, Тёма, наверное, подумал сейчас, что я, содрогнулась,  представив, как ладонь Влада легла на её бедро, гладила, ласкала его? Нет. Меня задело совсем иное:
– Ребёнка обокрал! Своего! Предал сына! Подарил его игрушку  бабе! Какая гадость! И она тоже хороша!
Мы-то с ревущим малышкой на следующий день обыскались: куда пропал любимый мишка?
Рина продолжала:
- Я видела,  как Галька, получив подарок, вынула из сумочки карандаш губной помады и что-то написала им на ладони Влада. Конечно, свой телефончик. Теперь  уже понятно, что сразу после праздника он стал названивать ей и выклянчивать свидание.
Во время недавней семейной разборки у Батовых Галя уверяла мужа, что она долго отказывала Владу во встрече. Но когда он сказал, что у него есть важная для неё тайна, не устояла: женщина, любопытство. Пришла на свидание. Он, взяв с неё обещание молчать, сообщил, нагло соврав: «Ваш муж спит с Риной».
Как восприняла это Галя? Мне было не до того. Меня, Тёмочка,  возмутило, что мой муж-интеллигент, способен не сдержать слово, способен на ложь, на шантаж. Мало того, оказывается, он и дальше выманивал чужую жену на свидания: дескать, появилась  ещё  новость.
К слову, я поняла, куда заодно пропал и тёмочкин водный пистолет – второй редкий подарок деда из Праги, где он тогда жил и работал. Вслед за пистолетом туда же исчез мой изящный маникюрный несессер, тоже присланный мне папой. Влад, не останавливаясь, совершал свои пакости.
- Он пошёл даже на подлость, - клеймила его Рина, - стал завлекать  Гальку в койку. «Отомсти мужу!» - уговаривал.
Какая мерзость: домогаться женщину, да  таким  способом!
- Удалось ли это ему? - гадала Рина. – Не знаю. Известно только, что они часто встречались. До тех пор, пока мой Сашка не наткнулся на них в Серебряном бору. Сказал мне, а я в панике - Виктору. У Батовых вспыхнул скандал.
Виктор закатил сцену жене: «Изменяешь!»
Она в ответ: «Докажи! А ты сам?!» 
Он: «Ну, я всего-то романтически увлёкся красивой дамой».
Она: «Спишь с ней – Влад сказал!»
Он: «Врёт! Не сплю».
Она: «Не верю тебе! Развод!»
Он: «Ты что?! У нас двое детей».
Она: «Выкормлю. От алиментов откажешься, пойду в партком».
Он: «Не откажусь ни от детей, ни от тебя. Ни за что! – Виктор бил себя в грудь. – Виноват! Извини меня, чуть бес не попутал!»
Она тоже раскаялась в своём грехе.
Оба простили друг друга - сберегли семью. Сами. Без постороннего вмешательства. В ту пору, Тёма, сохранять семью было  незыблемым принципом морали, не важно, каким образом сохранять: под давлением общего собрания  коллектива или под угрозой быть исключенным из партии, а это означало конец карьере.  Что было потом  со сбережённой  семьёй, никого не интересовало. А чаще всего её разъедали отчуждение, неприязнь, озлобление и даже ненависть. Главное было – сберечь «ячейку общества».   
Виктор и Рине объявил, что ему дороги семья и партбилет. Такое предпочтение немного обидело Рину, но было неизбежным. И это признание Батова положило конец возникшим неприятностям.
А Саша даже выгадал от того скандала: жена перестала мордовать его «идеальным» Владом. Они помирились и тоже остались вместе.
Всё быстро уладилось в двух семьях.
А в нашей?
Только через несколько дней я решилась объясниться с Владом.
- Как ты мог... – начала.
Он понял, о чём я. Не дал мне договорить – стал виниться: 
- Грех! Прости! Больше не буду! Никогда в жизни!
         И опять взялся за своё:
- Зато я убедился, что ты самая лучшая на свете. Самая-самая! Другой такой нет! Я понял, что Галька рядом с тобой – тьфу!
- А ей ты об этом сообщил? – спиявила я.
- Нет. Зачем обижать женщину?
- А зачем устраивать охоту на неё?
- Ну, дурак, болван! Прости! Думал всего лишь немного развлечься, нервы себе пощекотать:  выяснить, удастся ли загнать бабёнку в силки?
- В койку, – ухмыльнулась я.
         Он, пропустив мимо моё уточнение, продолжал:
- Она увёртывалась, а я, как охотник, распалялся. Втянулся, вошёл в азарт…
- Стоп, хватит! – остановила его.
Не хотела выяснять: удалось ли «загнать»? Сохранила вероятность:  нет! От этого мне было бы легче.
И принудила себя поверить его клятвенным словам: «Ты самая-самая…» Не  подпустила к голове даже мимолётную мысль о разводе. Вот тебе и сильная, самостоятельная…
        А Рине её мудрая Зельда-мать дала совет:
         - Ты должна с Диной расстаться. Ей неприятно видеть тебя, как напоминание о том, что её муж, возможно, изменил ей. Правда, бывают такие женщины, которым даже точно известно о неверности супруга, но они делают вид, будто этого нет. Живут  себе, как ни в чём не бывало, с мужем-гулякой. Но Дина не из таких. Она - человек с достоинством. Она больно задета даже подозрением. Чтобы вернулось к ней спокойствие, чтобы, не приведи бог, не распалась их семья, ты должна принести в жертву свою дружбу с ней.
Рина послушалась матери: рассталась со мной, при моём молчаливом согласии. 
Лишь через много-много лет после нашего с Владом развода, после разных перемен в моей жизни мы с Риной однажды случайно встретились на улице. И вдруг бросились друг другу в объятия. Разрыв был забыт. Наша дружба возобновилась.
Извини, Тёмочка, я побежала впереди паровоза.

               

                РЕВНОСТЬ


При расставании  с Риной  меня покоробил намёк её матери на то, что, возможно, муж изменил-таки мне, и я смирилась с этим. Слова Зельды иногда бередили мне душу.
«Нет, нет, всё не так! - твердила себе. - Я осталась с ним потому, что уверена: Владик  любит меня по-прежнему. У нас сын. Мы – семья», - всё-таки подкрепила свою уверенность более веским, общепринятым аргументом.
Однако временами я терзала себя, представляя Влада в объятиях с Галиной - в постели, голыми. Но тут же одёргивала себя:
«Довольно! Прекрати самоистязание! Может, не было этого. Точно, не было!»
Успокаивалась. Увы, ненадолго.
Моя жизнь дала трещину. Я была уже не я - не стойкая, не покойная, не уверенная в своей правоте и силе, не твёрдая в поступках. Обнаружилось, что я умею ревновать. Мне это было странно и неприятно. По натуре я не собственница. Мужа не считала своей вещью, как некоторые жёны. Была убеждена, если он захочет уйти  к другой женщине – без колебаний отпущу.
«И вот ведь не отпустила…» - укорил меня мой Второй голос.
«Но Влад сам не захотел уходить, - оправдывал Первый. -  Он убеждал, что я дорога ему, меня он любит. Поверила ему, потому и осталась с ним».
«Может, он не любит тебя. Это у него всего лишь привычка? - усомнился Второй. - Удобно жить с тобой, привычно. Ты для него, как шлепанцы. А другие женщины манят, властно влекут его к себе. Он тайком изменяет тебе. Может, начал давно, еще до Фанерки, не угомонился и после неё?»
Я начинала теребить свою память, перебирать  разные случаи, чьи-то намёки и кривые  улыбки, которым в своё время не придала значения.
Вспомнила возмутительный выпад Миловцева, будто мой муж не стоит меня. Зря я заткнула ему рот тогда. Наверняка, услышала бы, что Влад изменяет мне. Узнала бы конкретно, с кем. А с кем? Неужели с Пампушкой, учительницей литературы? Мы с ней не были подругами, а она почему-то хвалилась мне, что изменяет мужу. С каким-то вызовом кичилась этим, а надо бы стыдиться, скрывать. Со смехом изображала, как при появлении своего мужа  подсовывала ногой под тахту туфли, подаренные любовником. Может, Владом? Неужели она нагло надсмехалась надо мной, крутя шашни с ним? Нет, нет, у него же нет денег на такие подарки.
А та журналистка, автор статьи о Куце для «Молодой гвардии»? Почему она с такой лёгкостью дала Владу, незнакомому автору, почитать свою рукопись, не опасаясь, что он украдёт её  мысли? И с какой стати они встречались позже несколько раз, якобы, потолковать на спортивные темы? Влад не познакомил меня с ней, не приводил её к нам домой. Даже не пожелал знакомиться с Куцем. С ним, чемпионом-рекордсменом,  такие беседы были бы куда интересней и полезней, чем с журналисткой. Что-то тут было не то. Не то, не так, нечестно. «Как он посмел обманывать меня? Но лгал ли? Да было ли что между ними?» - рвала я душу сомнениями.
Вдруг и с Катей, молоденькой секретаршей из «Молодой гвардии», которую корыстно очаровывал, он зашёл далеко? Ну, это уж я загнула, совсем скверно подумала о Владе. Не мог он пойти на совращение несовершеннолетней - безнравственно и наказуемо законом. С Катей, конечно, всё было чисто.
Но вот случай с ленинградкой, нашей соседкой по комнате в Новом Афоне, мне казался теперь подозрительным. С чего это она однажды свалилась на нас в Лаврушке? В Афоне мы не сдружились с ней и не обменялись адресами при расставании. А тут как-то в октябре прихожу после утренней смены домой, ба! Сидит эта обгорелая жердь за нашим  обеденным столом, а моя свекровь улыбается ей во весь рот, вплоть до золотых коронок. Довольна: её любвеобильный сынок, аж во время свадебного путешествия, изменял её негожей невестке, то есть, мне.  Неужели в Афоне, когда я таскалась по жаре в поисках продуктов для больного Владика, он сладко забавлялся с соседкой? Передо мной капризничал, раздражался совсем не из-за болезни, а потому что показывал ей свою неприязнь ко мне? Видно, он соврал ей, будто у нас с ним всего лишь случайная курортная интрижка. Она, возвратившись в Ленинград, соскучилась и примчалась к нему… сюрпризом. Но и сама схлопотала сюрприз: узнала, что я – его жена, и ей нет места рядом с ним. Возможно, так оно и было. А, может, не так?
Вспоминалась мне и раздражённость Влада в Абрамцеве. Не смягчился даже, когда получил от меня в подарок персональную лыжную трассу. Почему он злился? «Ищите женщину»? Я увезла его в Абрамцево от неё, мне не известной?
Не ведала же я до поры, слепая, доверчивая, ни сном, ни духом не чуяла флирта Влада с Фанеркой. Да уж, «флирт»! Я чуть не ушла от любимого мужа, беременная, чуть не угодила в одиночки-брошенки. Тогда была готова.  Он искаялся - я поверила, простила, осталась.
Та былая беда вдруг всколыхнётся во мне, как наяву – мучает. Пока не знала я ревности, она лежала где-то на дне. Теперь временами принималась терзать меня. То она, то какая-нибудь другая догадка из серии: «шерше ля фам». Я с трудом заглушала эти приступы ревности. Уговаривала себя:
«С Фанеркой было – прошло, навсегда похоронено, а   остальное – мои выдумки».
«Чем докажешь? – сомневался мой внутренний «Фома неверущий». - Что-то, возможно, случалось: тут или там флиртовал. Надя Тан, к примеру, совсем недавно».
Это была приятельница по нашей дачной компании. Ты, сынуля, наверное, помнишь её. Очень красивая девушка: статная, степенная, величавая, серые глазищи в пол-лица, густые брови - черный бархат, смуглота почти индийская. Нездешней красоты создание. И вдруг однажды слышу её имя из младых уст моего сына. Я готовилась к урокам, сынок сидел за своим столиком и накручивал номера на игрушечном телефончике. Вдруг прорвался к моему отключённому слуху его голосок:
«Надю Тан… попросите, пожалуйста, Надю Тан. Ещё не вернулась? Нет, спасибо! Перезвоню. До свидания!» 
Я оторвалась от работы, пошла в комнату Влада.
- Знаешь, что сейчас говорил Тёма по своему телефончику?
Пересказала.
         Он всплеснул руками:
     - Ну и ну! Надо поосторожней говорить при нём.
     - И это всё?
- Да ничего не было с Надюхой. Хильнули с ней вчера днём по Полянке. Поболтали о том, о сём. У Серпуховки простились. Я убедился лишний раз: хотя и чертовски красива Надька, но пустовата, самодовольна и очень корыстна. Ты лучше неё во стократ. Ты самая-самая…
- Знаю, - оборвала: меня это уже не тронуло.
Ушла в нашу комнату, даже снова уткнулась в учебник.
«Ну, прошёлся по улице с нашей приятельницей. Что такого? Забудь!» - приказала себе.
Однако вернуться к работе мне так и не удалось.
«Эгоист, даже на свидание не хочет тащиться куда-нибудь. Назначает поблизости, - заслонилась от главного: изменяет ли мне? - И ведь припомнить, он, лентяй,  всегда сорит где-то рядом, в нашем близком окружении. Не хочет тратить времени на поиски знакомств, на транспорт. Пробует ухватить только то, что у него под рукой. И совсем не боится напороться  на меня. Уверен, что отбрешется привычно: «То был лёгкий флиртик. А ты - моя самая-самая...» Что ж, удавалось ему околпачивать меня. Пора перестать быть дурой!»
Но тут вступил мой Главный голос - защитник:
«Однако с точностью известно лишь про одну его измену - с Фанеркой. Влад сам одумался, срочно «заделал» ребёнка в подтверждение своей любви ко мне, позже уличённый, глубоко раскаялся, стал внимательным, предупредительным.  Остальные случаи не доказаны. Могут числиться в невинных ухаживаниях.  А ими грешат даже самые преданные супруги. Между прочим, вспомни,  как сама соблазняла Владимова». 
«Однако у меня была серьёзная цель: покончить с пренебрежением Георгия ко мне как к человеку. Я отстаивала своё достоинство».
«Может, и Влада подталкивает к флиртам ущемлённое достоинство – мужское. Он чувствует, что  тебе его маловато. Вот и  ищет, с кем он будет на высоте. Тебя обманывает. Но ты тоже лжешь ему: прикидываешься удовлетворённой».
«Но я-то лгу во благо: боюсь ранить его, люблю его, дорожу им, не хочу потерять его. К тому же, заметь, не изменяю ему».
«Что ж, он не такой стойкий, как ты – сорвался один раз: увлёкся Фанеркой».
Фанерка, Фанерка… Собственный муж Кролик так назвал её, худющую, плоскогрудую. Я долго не могла понять, что Влад нашёл в ней. И даже в свое время не обратила внимания, как на моё замечание по поводу одной худющей акртисы: жердь, -  он  бросил небрежно: «Сухие дрова хорошо горят». Но теперь я вспомнила его слова, и меня как прострелило: «С Фанеркой он жарко воспалялся. Она подходила ему в постели – не я».
        И я стала оправдывать Влада:
«Виновата наша сексуальная несовместимость. Она толкает его погуливать на стороне. Он ищет самоутверждения. А я, эгоистка, держу его на привязи. Должна бы отпустить в свободное плаванье».
«Расстаться  что ли с ним? Но он не просится - он держится за меня. Видно, любит. Не разумно разводиться».
«Значит, надо жить вместе, но при этом не замечать его  загулов».
«А если какой-то из них перерастёт в настоящее чувство, тогда что делать мне? По-прежнему оставаться с мужем, делать вид, будто ничего не происходит? Поверить Зельде, что так поступают все разумные жены? Нет, это не для меня. Порву с ним. Непременно порву!»
«Ой, ли? Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь!»
Так, я то спорила сама с собой, то рассудительно уговаривала себя, то копалась в прошлом, представляя измены мужа, то  урезонивала себя: «Прекрати грызть самою  себя, скорпион!  Ничего нет, всё будет в порядке». Успокаивалась. Лишь на какое-то время.
Внутри у меня  поселился непривычный непокой, какой-то разлад. Да и внешне, в наших взаимоотношениях с  Владом произошли перемены. Я иногда отказывала мужу в интимной близости, ссылаясь на усталость. Мы с ним стали жить несколько обособленно друг от друга: он сам по себе, я сама по себе. Делились между собой не всеми мыслями и проблемами, рассказывали не обо всех своих делах. На выставки, спектакли, фильмы, концерты я ходила часто без Влада - он отлынивал. Рина уже не позавидовала бы мне, если б узнала. Правда, «за освежающим дуновением культуры» я отправлялась не в одиночку - приглашала друзей, а иногда - своих учеников. Желающие всегда находились. В выходные иногда устраивала турпоходы с ними. Конечно, сыночка непременно брала с собой. Порой за город мы отправлялись даже только  с ним вдвоём.
Я с трудом привыкала к новому образу семейной жизни. Грустила о прежнем.
С болью медленно прозревала: мой муж - не идеал.
Иногда тревожилась: что будет с нами дальше? 



                ВОЗЛЕ ПРУДА


Мы с Владом только что позавтракали на террасе, после стариков. Ты, Тёма, был на даче детского сада, в Малеевке. Я, вымыв посуду, села штопать носки. Влад рядом со мной развалился в плетёном кресле.
- Кажется, Дина, я сделал открытие, - удивил меня.
- Открытие? – встрепенулась, готовая к забытой радости за него. - В науке, в химии? Как сумел, оторванный…
- Причём тут химия? - охладил меня. - Пройденный этап. Забудь навеки. 
- В литературе что-то открыл? -  догадалась спокойней.
- Может, и в ней. Для себя. Кажется, пригодится.
- Рассказывай, не томи, - как в добрые времена, во мне проснулся интерес к его раздумьям.
- Я открыл, что нынешняя молодежь другая, не похожая на нас в юности.
- Старик, - усмехнулась,  – в тридцать четыре года!
- А  что? Рядом с семнадцатилетним? Могу стать его отцом. Выходит, между нами целое поколение. Скажу тебе, они другие - не мы.
- Чем же?
- Пока не могу сформулировать. Надо побольше набраться наблюдений.   
- Где? Дачное окружение у нас – наши сверстники, «старики».
- На цековском пруду исследую юность. Езжу туда купаться.
- Я думала, что ты плаваешь в кратовском пруду.
- Что я дебил, по-твоему? Пачкаться в этом грязном, вонючем болоте, забитом людскими телами? Куда ни шло еще, ездить на далёкий котлован. Но я поблизости освоил прекрасный водоём - цековский.
Мы знали о существовании пруда в Кратовском дачном поселке ЦК партии. Случалось проезжать на велосипедах мимо его высоких заборов. Если ворота открывались, мы видели издалека часть пруда.  Облизывались. Но даже  в мечтах не смели искупаться в нём.
- Как удалось тебе проникнуть туда? Нашёл где-то дырку в заборе?
- Там дырок нет и априори быть не может. Я подъехал прямо к проходной, сошёл с велосипеда,  свысока взглянув на охранника небрежно кивнул ему и нагло, не задерживаясь, шагнул в калитку. Он, видно, решил, что я новый отдыхающий или друг кого-то из них.
Представляешь, Тёма, в высокопоставленной среде был установлен особый порядок. Охранник их дачного посёлка не имел права спрашивать: «Кто вы?» или «К кому идёте?» Обязан  был знать в лицо всех шишкарей и их чада. Если же спросит, то есть оскорбит подозрением, приняв за чужака-простолюдина – нарвётся на неприятности. Эту «лазейку» и стал использовать Влад, «по нахалке» ежедневно. Намелькал, стал «своим» для охраны. А я не решилась бы на такой «подвиг» ни разу, даже после того, как услышала от Влада, что за прелесть тот пруд. 
Вода там прозрачная, берега песчаные, чистые. Нигде ни соринки – уборщица тут же подбирает всё, что господа небрежно бросят. Пляж прекрасно оборудован: раздевалки, удобные лежаки, столики, стульчики, тенты, зонты, на привязи лодки, водные велосипеды. Этого и в помине не было на Кратовском пруду - для народа. А тут, для его слуг - пожалуйста! Всего в достатке, в красивом исполнении и бесплатно. Купальщиков мало.
- Кстати, теперь у меня есть там друзья. Могу сослаться на них, если появится новый охранник. 
«Друзья? Он  же презирает номенклатуру. Впрочем, их нет на даче  среди дня: трудятся в Москве, «слуги народа». На пруду отдыхают их детки, жены, бабки, няньки.
- С кем же ты подружился? С чьими сыночками?
- Не с сыночками – с дочками. С двумя абитуриентками. Они готовятся к экзаменам в Иняз.
- На пляже? – усомнилась я. - Самое подходящее место, чтобы начинять голову знаниями до пятёрок.
- Пятёрки? Им этого не требуется. Ответят кое-как по билету, остальное обеспечит им звонок сверху - к ректору. Поступят,  «позвоночные». За них не волнуйся.
- Не буду. Значит, тебя заинтересовала современная молодёжь. Чтобы изучать её, ты подружился с двумя девицами. Почему не с парнями?
- Потому что девицы изъявили желание познакомиться со мной, а не парни.
- Как ты узнал об этом их сокровенном желании?
-  Очень просто. Впервые увидев на пляже меня, нового мужчину…
- Красивого, - уточнила я.
- Ну, может, поэтому… они повскакивали с лежаков, кинулись ко мне и, «безо всякого якова», бух: «Как вас зовут? Нас - Мила и Лера» - протянули ручки. Я опупел. В наше время, помнишь ли, чтобы  девушка сама подошла к чужому мужику, заговорила с ним,  познакомилась…
- Да, такого быть не могло! Нас сдерживала «девичья скромность».
- А моим юным подружкам начхать на вашу старомодную «скромность». Вот эта-то их раскованность и заинтриговала меня. Хочется узнать, как далеко она простирается? И является ли особенностью двух данных девиц или свойственна  вообще современной молодёжи?
Мне понравилось, что Владик стал открытым передо мной, как бывало раньше. Каждый день, возвратившись с пруда, он делился наблюдениями за своими «подопытными кроликами».
         То словесно рисует передо мной их портреты:
- Милочка – складная, яркая, броская. Черты лица безукоризненно правильные. Кожа сметано-белая, нежная. Она прячет лицо от солнца. Фигура у неё точёная. Такую красавицу редко встретишь на улицах. Так и тянет любоваться ею, как   античной статуей. Лерка, напротив, неприметная, мелковатенькая, с кривоватыми ножонками. Глаза невыразительные, подёрнутые плёнкой, нос пупочкой,  губы тонкие, как лезвия.
Мне, Тёма, даже стало жалко бедняжку: как негуманно обошлась с ней природа.   
         То отметит Влад разницу в их поведении:
- Милочка избалованная, томная барышня. Совсем не напрягается.  Знает, что красива - мужик сам падёт ей в ноги, когда она того захочет. А Лерка юркая, суетливая, угодливая. Этакая рыбка-лоцман, что сопутствует акуле, держится всегда рядом, кормится её объедками и поедает с её поверхности всяких паразитов. 
Он так образно расписывал их, что в какой-то миг мне захотелось взглянуть на них, проверить, совпадают ли портреты с оригиналами, стал ли глаз у Влада по-  писательски острым? Но не могла же я просить его провести меня туда при содействии девчонок.
         То признается он мне:
- Сегодня они вдруг  раскокетничались со мной в пух и прах. Даже ледяная Милочка разогрелась. Обе строят глазки, зазывно улыбаются мне, роняют рискованные намёки. Без зазрения совести вводят в искушение мужика.    
- «Старика», - уточнила я.
- Я даже забыл о разнице в возрасте.
- Захлестнуло?
- Похоже. Но вскоре опомнился: им семнадцать, малолетки, как бы в тюрягу не загреметь за совращение.   К тому же я женат, отец.
- Спасибо, что вспомнил, - усмехнулась я. – Но, пожалуйста, старайся не забывать про их возраст, - перешла на серьёзный тон. - Они всё-таки дети.  Многого не знают, не понимают. Не искушай. Не ломай их представление о  жизни.
То сообщит мне Влад об отцах своих новых подружек. Милочкин – зав каким-то отделом ЦК КПСС. Недавно получил повышение из замов. Причем, благодаря собственной супруге. Она усердно обхаживала свою школьную подругу (та замужем за чином очень высокого полёта) - упросила о содействии. Чин, привыкший покоряться своей половине, замолвил весомое словечко – зам стал завом. Леркин отец возглавляет Союз журналистов СССР, значит, тоже входит в номенклатуру ЦК КПСС. Этот свою жену ни во что не ставит. Больше того, открыто  путается с актёрками-травестюшками: он ростом не вышел. Сослуживцы между собой назвали его «мышиным жеребчиком». Жена не только закрывает глаза на измены мужа, но всячески угождает ему. Например, тащит с рынка сразу три арбуза в расчёте, что хотя бы один будет хорошим - он брезгует теми, что  вырезаны для проверки качества. Служебную машину он ей не даёт. Семейными делами интересуется мало. Правда, дочь-абитуриентку обещал протолкнуть в институт в случае чего.
- Откуда ты всё это взял? – удивилась я.
- Как откуда? От девчонок, конечно, от их дочек. Они всюду вынюхивают, подслушивают бабьи сплетни и ночные разговоры родителей – копят информацию, в нужный момент используют её для себя.
- Фу, как гадко!
- А мне, писателю, наоборот, пользительно. Узнаю о закрытой сфере, номенклатуре, и о современной молодёжи. Пригодится в моём творчестве.
- Но почему девицы вываливают всё это перед тобой, посторонним человеком?
- Я признался им, что я писатель. Изучаю жизнь. А номенклатура для меня – терра инкогнито. Они кинулись открывать её передо мной.   
- Да, откровенность твоих юных подружек удивительна. Стыдиться надо кое-чего, а они хвалятся. Не понимают что ли?
- Понимают, они отнюдь не дуры. Даже воображают себя умнее предков, как принято у подростков.
- А навредить карьере папочки они не боятся, да и себе  заодно?
- Нет! Они полагаются на мою порядочность.
«Не ошибиться бы им», - ухмыльнулась.
- Я обещал мамзелькам непременно поменять все имена в своём будущем произведении.
- Смотрю, ты полностью вошёл в их доверие. 
- Да, это точно, - ответил хвастливо.
- Но будь осмотрительней с ними, - вновь  предупредила его, на всякий случай. – Вдруг одна из них влюбится в тебя, а ты не свободен. Это будет катастрофа для отвергнутой девочки: разрушишь в ней веру в существование любви, отвратишь от мужчины, оставишь пожизненно одинокой, сломаешь ей психику, искалечишь всю жизнь. Может случиться даже такой кошмар.
Мысль об опасности для себя, для нас с сынулей, даже не мелькнула у меня в голове. Во мне вдруг  заговорила исключительно училка.
- Влюбиться, страдать? По-моему, это им не грозит. Они такие практичные, до цинизма.
- Это может быть у них напускное, подростковое. Они ещё не знают себя, не ведают, куда могут завести их игры в любовь, где и  как возникает чувство, что с ним делать? Помни, Владик, ты ответственен за них.
- Ладно, буду помнить. Пожалуй, изложу для них на бумаге, что такое любовь и как с ней бороться, - улыбнулся.
Вскоре он действительно засел за это изложение, невзирая на  правило: на даче никакого труда - только отдых. Недели через две дал мне своё сочинение перепечатать на машинке. Назвал его с юмором: «Любовь не картошка – не выбросишь в окошко. Трактат».         
Но изложение было вполне серьёзное, даже с претензией на философию, с некими  ссылками на классиков  литературы и искусства.  Смысл сводился к тому, что любовь между мужчиной и женщиной бывает двух видов: влюблённость и любовь духовная. Влюблённость - это высший прорыв эротических сил. Она, волнующая, преображающая всё вокруг, захватывающая человека целиком, способна  вдохновлять его, на что угодно. Даже когда влюблённость внешне романтична, застенчива, скромна, подспудно ею движет секс. Его не надо чураться. Он естественен и всегда нравственно прав. Более того,  обогащает человека, помогает ему понять многое в самых высоких материях, хотя взрывается из его нижнего  этажа.   
Второй вид любви – это полное срастание душ: двое становятся такими близкими, что превращаются как бы в единое существо. Так, настоящая любовь супругов делает их словно кровными родственниками. Со временем некоторые такие пары даже внешне начинают походить друг на друга. Эта любовь долговечней, несравненно крепче на разрыв, чем влюблённость, которая неизбежно рано или поздно, увы, проходит.
Влад вручил «Трактат»  своим «подопытным кроликам» в тот день, когда они, «позвоночные», конечно же, были приняты в институт. При этом он торжественно произнёс:
- Поздравляю! Ваше детство кончилось. Вы вступаете во взрослую жизнь. Я хочу помочь вам подготовиться к ней. Дарю свой «Трактат». Читайте, размышляйте, делайте выводы.
Они тут же впились в текст. Влад сидел рядом, следил по лицам за их реакцией. Проглотив одним духом все двадцать с лишним страниц, читательницы  стали выплёскивать автору свои чувства: удивление, сомнение, восторг. Он был доволен. На целую неделю растянулось жаркое обсуждение «Трактата». Девчонки по-настоящему растревожились. Особенно Лера, рыбка-лоцман. Мила-Венера была чуть спокойней. 
Влад ходил гоголем.



                К  МОРЮ!


  Однажды, под настроение, Влад воскликнул:
  - Эх, хорошо бы поплавать в море!
- А пруд? Ты так хвалишь его. Я с удовольствием плескалась бы в его чистейшей воде, чтобы снимать  усталость.
Он пропустил мимо мой намёк на то, что я  нуждаюсь в отдыхе.
- Что пруд? Вот море, море! Размах, солёная вода. Кругом пальмы, магнолии! – стал парить в эмпиреях, даже вспомнил о смоковницах нашего медового месяца.
 - Спустись на землю. У нас нет денег, ты же  знаешь,  – напомнила.
- Возьму у матери.
- Неужели ты всерьёз надумал поехать на юг?
- А что?!
- Нарвёшься на скандал. И денег Старик не даст.
- А я взаймы попрошу. Под гонорар за книгу, - и отправился просить. 
          Старик расшумелся, как я и думала:
- Утомился, лоботряс! Пол-лета пробездельничал на даче. Этого мало ему! Моря подавай! Да ты годами ни копейки не зарабатываешь, захребетник!
- Нет, ты забыл. Я год имел получку в шэрээмке. Потом  повесть создавал.
Про деньги за книжку-малышку и биографию отца разумно промолчал.
- Вот получу гонорар за повесть - верну тебе долг, - пообещал Влад.
- Получишь? Это когда же? Может, когда рак на горе свистнет? Уж я-то знаю, бывает, книга на мази, ан, фук, слетает с плана.
- Верно, Владюша, съезди-ка в издательство. Узнай, как продвигается рукопись, напомни о себе, поторопи, - посоветовала мать.   
- Ладно, в понедельник съезжу.
А меня он укорил за то, что не сшила ему блузон из чесучи: 
- Всё картинки показывала. Прособиралась. Очень кстати было бы прогуливаться в нарядном блузоне по набережной взморья.
Я, виноватая, пообещала ему сшить обнову за полтора дня.
И успела-таки сделать этож в промежутках между хозяйственными делами. Гладила уже за полночь. Утром Влад нарядился в блузон. Я повязала ему на шею яркий шелковый шарф. Отступила немного, залюбовалась:
- Красавец!
Он милостиво подставил мне щёчку для поцелуя и укатил в Москву. 
Вернулся на дачу возбуждённым, потрясая пачкой бумаг:
- Гранки! – воскликнул, погладил их любовно. – Лежали у редакторши несколько дней. Она  без толку названивала к нам домой. Я должен вычитать гранки до среды, иначе книга вылетит из  плана
- А я что говорил? – подхватил отец. – Ты, разгильдяй, даже не интересовался, что происходит с твоей рукописью.
Он долго ругался, но, в конце концов, разрешил жене выдать сыну деньги – взаймы.
- Успокойся, я скоро верну, - сказал Влад отцу. – Получу  аванс – и верну.
- Когда обещали аванс? – поинтересовалась мать.
- Когда, когда… Да уж теперь дадут, коли гранки есть. Ну-ну, поезжай, дитятко, побултыхайся в море, – скривился Старик.
Я же, как в наши добрые времена, радовалась за Владика: с книгой и авансом всё в порядке, и отцовый кредит у него в кармане. Но беспокоилась, сумеет ли он достать билет на поезд до конца курортного сезона на море?
Однако в среду, сдав гранки, Влад вернулся на дачу с билетом.
- Как это тебе удалось? – удивилась я.
- Сообразил заглянуть в кассу возврата брони. Засыпал девицу комплиментами, одарил улыбками. Поклянчил билетик, когда и куда угодно, лишь бы на море. И представь, у неё  обнаружился билет. Единственный. В Одессу. На завтра, на семнадцать ноль-ноль.
- Завтра уедешь? Ты забыл про телеграмму от Резо?
Это был друг Влада по сухумским велосборам. Помнишь, Тёма, я рассказывала тебе, что Влад фантазировал, как будет в Батуми строить плот во дворе друга Резо для нашего бегства в Турцию. Да, кстати, Резо дважды присылал нам посылку с домашними соленьями и с фруктами из их сада. Влад  в ответ благодарил его и приглашал в гости к нам.
И вот вчера пришла от Резо телеграмма. Извещал, что в среду (то есть, сегодня) вечером приедет, на неделю. 
- Резо? А-а, да… - Влад почесал затылок. – Ты встретишь и примешь его. Он парень свойский. Вы сразу подружитесь, - сказал, довольный, что нашёлся.
И без промедления засобирался в дорогу. Побросал в чемодан всё нужное ему для курорта и умчался в Москву, на ходу бросив:
- Кое-какие дела накопились в городе перед отъездом.
Я даже не успела сказать:
«Завтра переделал бы их, приехав в Москву несколько раньше, чем надо к поезду. А  сегодня вечером повидался бы с Резо на даче».
       Увы, Влад упорхнул.



                НЕ ОДИН


Мы с Резо приехали на дачу довольно поздно. Тёма уже спал. Да, забыла оговорить, что за неделю до того (в конце июля) мы вывезли его с детсадовской дачи досрочно, чтобы спасти от кори:  заболели двое детей младшей группы.
Резо оказался человеком лет тридцати пяти. Живые карие глаза, густые чёрные сросшиеся брови, крупный кавказский нос. Высокий рост, накачанный торс – типичный твердокаменный спортсмен. Но с манерами неожиданно мягкими.
Он, естественно,  огорчился, что не застал Влада, решил, что утром поедет в Москву повидаться с ним в нашей квартире.
- Потом обязательно возвращайтесь к нам на дачу, – сказал Бен. - Будете нашим гостем на всю неделю. Извините, что мой сын так безобразно обошёлся с Вами.
- Ничего, всякое бывает. Спасибо за приглашение. Остаюсь.
Я была довольна.
 Утром Резо, смешливый, весёлый,  сразу расположил к себе Тёму. Он умел обращаться с детьми, будучи тренером детской спортшколы.
Тёма, не отходил от него.
И вдруг заявил:
- Поеду в Москву вместе с Резо. Хочу проводить папу.
Я поняла, он не хотел расставаться с Резо даже на пол-дня, и к тому же ребёнка  тянуло  на вокзал. Он любил ходить со мной на Кратовскую станцию, ждать, когда пойдёт какой-нибудь поезд, считать его вагоны.  А уж попасть в спальный вагон, полазать в купе по лесенке на верхнюю полку и обратно, потом с платформы махать папе, бежать за удаляющимся окном – это желание было ещё сильней. 
         Я попыталась отговорить сына:
- В такую жару париться в электричке,  в метро в два конца  -  устанешь.
Но он не отставал от меня.
Пришлось сдаться. Я надумала тоже поехать в Москву, чтобы сходить в кремлёвскую столовую за продуктами (они у нас кончались). Решила заодно и Владику в дорогу отделить что-нибудь из пайка.  Понимала, что в магазин он не сходит. Привык надеяться на меня. А на станциях по дороге, знала,  нечего купить. Пришлось бы ехать голодным.
Во время долгой поездки в душном транспорте Тёма, конечно, утомился. Я решила не таскать ребёнка с собой в столовую, а проводить его с Резо до дома.
Когда мы, наконец, оказались у двери нашей квартиры, я смогла лишь приоткрыть её ключом: она  оказалась внутри на цепочке. Я нажала на звонок - раз, другой. Не скоро в дверной щели появилось лицо Влада, почему-то испуганное.
- Я не один! - выпалил.
На Резо никак не среагировал, словно,  тут не появился его друг. 
«Ну, наглец! Оскверняет наш дом!» -  возмутилась я, но ему сказала  совершенно спокойно:
- Впусти Тёму. Он устал, пускай полежит у себя.  Я схожу в столовую.
- И я с тобой, - услышала я сзади Резо.
Влад, не пришедший в себя, по-прежнему оставил друга без внимания.   
Дверь открыл. Тёма нырнул в квартиру.
Мы с Резо пошли в столовую. Я делала вид, будто ничего не случилось. Резо, без сомнения, слышал Влада  из-за моей спины – понял всё. Но промолчал.
По дороге до столовой и обратно я без умолку щебетала, о чём попало, как заводная, даже острила, смеялась. Почему так вела себя? Не знаю. Наверное,  опять сработал охранный инстинкт, как было в случае с Галиной. Но тогда я ушла в себя, внутренне занемела надолго. А тут, наоборот, растрещалась, как сорока. Однако думаю, именно это помогло мне сдержать себя.
Когда мы вернулись из столовой, с тяжелыми сумками, которые нёс Резо, Влад был уже избавлен от компромата. Валялся на тахте с ребёнком, рассказывал ему что-то любопытное.
При виде Резо он, наконец, осознал, что друг приехал в гости. Бросился обнимать его, заизвинялся, увёл в свою комнату.
Во время проводов, в вагоне Влад продолжал беседовать с Резо. Сын осваивал купе, был возбуждён. Я - безучастна.
Прощаясь с Владом, я не поцеловала его, но щёку подставила.
И дальше всю неделю, пока Резо гостил у нас, я ни разу не вспомнила испуганное лицо Влада, его жуткие слова: «Я не один». Больше того, о нём самом вообще не думала. Возможно, таким образом, я сдерживала себя, чтобы ненароком не распуститься в присутствии Резо.
А он оказался чутким, внимательным, тонким человеком. Продолжал делать вид, будто Влад ничего плохого не причинил ни мне, ни ему. Старался помогать мне по хозяйству: приносил воду из колодца, ходил с нами на рынок, таская тяжеленные сумки с овощами и фруктами, спешил вымыть посуду, мог покараулить у керосинки, чтобы не сбежало молоко или не пригорела каша. Он сызмалу привык помогать матери, не считал домашнюю работу немужским делом, что было редкостью среди грузин, да и среди русских тоже, таких, как  Влад.
«Повезёт будущей жене Резо»,  - подумалось мне. 
А пока повезло нашему Старику. Он, многолетний затворник, получил редкую возможность делиться своими воспоминаниями со свежим человеком. Резо с интересом слушал его торопливые рассказы из своей бурной жизни. Внук усаживался  рядом с ними.
Когда я освобождалась от хозяйственных дел,  старалась, как можно больше, внимания уделять  гостю. Мы с ним, прихватив Тёму, ходили к Саше на участок, играли в пинг-понг. В Грузии этот спорт ещё не был известен. Резо-спортсмен быстро освоил его и выигрывал чаще других. Мы втроём ездили купаться в  котловане. Тёму  возил Резо на перекладине владиного велосипеда. Резо  с разбегу кидался в холодную воду, но моментально выскакивал греться на солнышке – южанин. Ездили мы и в лес по грибы. Я, с удивлением, узнала от Резо, что грибы он никогда не собирает, словно все они – поганки. Но когда я пожарила подосиновики и подберёзовики, он уплетал их за милу душу, нахваливая.
Неделя проскочила незаметно.   
         Покидая нас, Резо сказал мне:
- Я благодарен тебе за гостеприимство. Ты принимала меня, как грузинка, - поставил мне высший балл. - Ты теперь мой друг, - заключил. 
Но не добавил: «...как Влад».
- Ты сильный человек. Очень сильный. Я удивлён и восхищён, - крепко пожал мне руку. – Желаю тебе счастья. Ты заслуживаешь его. Будешь счастлива, я уверен.
Не знаю, что он имел ввиду: Влад не станет впредь так скверно обходиться со мной или я буду  счастлива с  другим человеком? 
На следующий день из Одессы пришло письмо от  Влада. Он писал:
«Я восхищаюсь Дина, твоей выдержкой, твоим благородством. От души благодарю!» 
Дальше он сообщал о жаркой погоде, ласковом море, об удачно снятой комнате. Посетовал, что в спешке взял всего две рубашки - стирать некому.
Ничто не затронуло меня в письме, кроме последних слов о рубашках. Чувство долга жены-хозяйки автоматически заговорило во мне. Наверное, инстинкт оберегал наше пошатнувшееся супружество. Я стала соображать, как бы по-быстрому переправить Владу дополнительные сорочки. Посылка из сельской, кратовской почты будет тащиться полмесяца – доползёт лишь к его отъезду. Из столицы, да авиапочтой посылка долетит за два дня.
Я поехала в Москву.
В электричке вспомнила, что Марина Грантовская раздобыла себе путёвку именно в Одессу, всего на две недели. Она должна отправиться туда в ближайшие дни.
С Казанского вокзала я позвонила ей. Оказалось, она отбывает прямо сегодня, даже через час. Я перебралась в метро на Курский вокзал. Успела к её поезду, Вручила ей пакет для Влада с его одесским адресом. Вздохнула с облегчением.
Через день пришла от него телеграмма:
«Получил тчк тронут».
Когда он вернулся с морей, я не стала спрашивать, как отдохнул. Ответ был виден на лице – загорелом, откровенно сиявшем радостью. Не заговорила я и об его чудовищном: «не один!» Надеялась, что он сам покается. Но он не спешил. Наверное, думал, что я простила его, коли позаботилась о сорочках и даже не заикаюсь об его поступке.
Нет, я не простила.
Каждый день его молчания еле заметно отодвигал меня от него. Моя душа становилась холоднее. Нет, нет, сынуля, не подумай, будто я закоченела. Тепла во мне оставалось ещё много. Но теперь я отдавала его - свою горячую любовь - одному сыну, своей единственной отраде. Я стала жить только для него, только им. Извини, Артём, за выспренность, но это было именно так.

               

               
                ОМУТ
               

А в остальном на душе у меня было муторно. Из-за Влада. Прежде всего. Да  ещё из-за работы, когда кончился мой отпуск. Она уже не радовала меня, не доставляла мне чувство выполненного долга. Уроки сделались  для меня вынужденной неприятной повинностью, потому что к этому времени сама ШРМ постепенно стала   совсем иной, выполнив, можно сказать, свою высокую миссию: успела дать среднее образование большинству тех взрослых людей, кто из-за войны не смог своевременно получить его. В ШРМ-ах почти некого стало учить. Следовало бы закрыть их. Но не закрыли. Они начали заполняться «выбросами» из обычной общеобразовательной детской школы. Это были двоечники, лодыри, тупицы, разгильдяи, хулиганьё, неуправляемые наглецы – те, кто доставляли своим учителям массу неприятностей, переживаний и дополнительной, бесплатной, индивидуальной работы с отстающими. Детским школам разрешили теперь избавляться от таких учеников, но с условием, что те поступят куда-нибудь на работу и непременно продолжат учебу в школе рабочей молодёжи. В стране существовал закон об обязательности  среднего образования.
И вот «мусор» дневной школы повалил в ШРМ. Справки о работе у многих были липовые. В ШРМ они  так же бездельничали, хулиганили, хамили. Но мы, учителя, вынуждены были терпеть их выходки, чтобы иметь работу.  Оценки ставили им тоже липовые, ни за что, по той же причине. Диктат директорши над учителями уже не требовался. Наша  Черкасова, «за ненадобностью»,  даже убралась на пенсию. А новому директору, молодому разгильдяю, было всё по фигу.   Так, ШРМ по всей стране стали выдавать фальшивые аттестаты зрелости, как и исполнение того закона получалось фальшивым. Впрочем, ложь, показуха не были редкостью в  любой совковой практике.
В ШРМ переходили из дневной школы и немногие успевавшие ученики, надеясь «на халяву» получить в «ШеРеМышке» аттестат зрелости. Здесь они не утруждали себя, даже редко посещали уроки. Свои основные усилия и время они отдавали  изучению предметов, необходимых им для поступления в ВУЗ. Их  родители тратили немалые деньги на репетиторов. 
Преподавать в такой ШРМ стало неприятно, морально тяжело,  даже оскорбительно. Перейти в дневную, детскую школу было невозможно. Там сокращались классы – своим-то преподавателям уже еле-еле хватало часов. Искать себе работу в каком-нибудь другом месте у меня не было времени и каких-то идей.  Терпеливо тянула тяжелую, противную ношу. Терпеть, что угодно, было принято в совковую пору для всех и повсюду.
И неизвестность с соперницей я тоже терпела. Хотя на душе у меня было прескверно, я продолжала откладывать неприятный разговор с Владом, не допытывалась, кто она, серьёзно ли у него с ней?
Но когда мы переехали с дачи в Москву, соперница сама стала досаждать мне. Каждый день звонила по телефону моему мужу. У нас  было два параллельных аппарата: один стоял в нашей комнате, другой – в кабинете Бена. Она звонила всегда в одно и то же время, когда Старик отправлялся на прогулку, а его жена – по магазинам.  Позвонившая просила позвать Влада. Я не спрашивала, кому, зачем понадобился мой муж - звала его к телефону. Он уходил в кабинет отца, поднимал трубку. Я клала на рычаг свою. Считала постыдным подслушивать. Их разговор продолжался ровно час.
Своими звонками она изводила меня. Всякий раз, когда приближалась та отвратительная минута, я, замерев, ждала, заклинала: «Не звони, не звони!» Но эта  стерва звонила. Весь час я не находила себе места. Кипела, готовая сорваться -  схватить трубку, высказать всё, что  думаю о ней, о них. Но, стиснув зубы, подавляла порыв, брала себя в руки. Проглатывала горькую пилюлю. 
   А соперница, неблагодарная, всё больше наглела.
Как-то раз я возвращалась домой в полночь после вечерней смены. Выйдя из вагона метро на нашей Новокузнецкой станции,  я чуть было не споткнулась о парочку, застывшую в тесном объятии и поцелуе, что в те, пуританские,  годы невозможно было увидеть в метро. Я хотела проскользнуть мимо, но девица, оторвавшись от  мужчины, выступила из-за него и впилась в меня вызывающим, наглым взглядом. Маломерка, заморыш, ничем не приметная блондинка. Безликая, белёсая - моль. Глаза подёрнуты плёнкой. Совсем молодая, наверное, школьница, и такая распущенность! А что же мужчина? Я перевела взгляд на него и обомлела -  Влад!
Ни звука не обронив, я пустилась в бегство.
Меня колотило.
Так это Лерка, рыбка-лоцман! Я узнала её по описаниям Влада. Вот с кем крутит роман мой муж! Вот к чему привело его «писательское исследование»! Я ведь упреждала  его. Ослушался. Ну и мерзавка! Сопливая ещё, а уже такая наглая, прёт  напролом! Является на свидание чуть не к нашему порогу, а, может, даже прямо в квартиру прорывалась? Видели её старики? Бабка, наверное, рада. Старик негодует. Нет, Влад не посмеет привести её в наш дом. Наверное, гуляли по ночным улицам. Он, лентяй, как всегда, свидание назначает поблизости к своему дому. Пошёл провожать её в метро. Не взглянул на часы. Она, конечно, уже разузнала у него, когда я возвращаюсь с работы - подстроила каверзу.
Ну и стерва - эта Лерка! Настырно лезет в чужую семью. Для неё нет никаких моральных запретов. Неужели вся молодёжь нынче такая? Быть не может!
Вот тебе и рыбёшка-лоцман! Нет, она не жалкое подчищало. Она - хищница, акула. Сама ведёт охоту.  И ведь заглотит Влада. И поделом ему! Затеял побаловаться с рыбёшкой. Да угодит в пасть акулы. Туда ему и дорога!
У самого подъезда он меня догнал.
- Хочу объяснить… - начал.
- Не надо. Я устала. 
Дома свалилась в постель. (Напоминаю, что я спала в одной комнате с сыном, а не с мужем).  Меня бросало то в жар, то в холод. Мысли наваливались, путались, ускользали.
То вдруг отчётливо вставали перед глазами одна за другой недавние сцены.
Как я оглядываю себя в зеркале, примерив только что сшитое платье по новой моде: цельнокроенное, без отреза по талии. Влад, проходя по коридору, бросает:
- Паршиво! У тебя и так нет талии.
Не правда, есть, уже не «муравьиная», как раньше, но есть. 
Другая сцена. Я в чем-то возразила Владу.  С некоторых пор  иногда из меня выскальзывало собственное мнение. Ему не нравилось - он всегда спорил, злился. Я затыкалась.
На сей раз он сразу грубо оборвал меня:   
- Ерунду прёшь! - ошпарил презрительным взглядом, высокомерным, как у матери.   
Такого я не ожидала от него. Опешила. Не нашла слов - ушла в ванную. Он не бросился за мной с извинениями. Я, раздевшись, встала под душ, включила мощный напор  воды, чтобы смыл с меня обиду и боль.
  Но сейчас, воспоминив это, да ещё и недавний ощер Лерки-акулы в метро, я почувствовала, что боль и обида опять захлестнули меня, даже сильней.
    В эту ночь я металась без сна.  Сразил он меня только под утро. Будто ураган сшиб меня с крутого берега в омут. Водоворот подхватил меня, закрутил, потащил вниз, на дно. Я барахталась, суматошно била руками, ногами по воде, стремилась вырваться вверх, захлёбывалась, меня опять утягивало вглубь. Беда, жестокая беда выматывала силы мои во сне. И наяву. 
  Справляться с ней в одиночку я уже не могла. 



                РАЗЪЯСНЕНИЕ
   

  В полдень я уехала к Марине.
  Выложила ей всё,  как на духу.
  Мне полегчало.
 Марина, выслушав меня, возмутилась:
  - Какая мерзость эта Лерка!
  И, помедлив, сказала:
  - Ладно, открою тебе, раз ты узнала о ней. До сих пор молчала: щадила тебя.
  - Ну! – поторопила я.
  - Он был в Одессе не один - с Леркой. Твоё описание совпадает: она.
  - Он представил свою любовницу тебе, моей подруге? Какая наглость!
  - Ещё большую наглость проявила она. Было так.
  Приехав в Одессу, Марина, чтобы передать от меня рубашки Владу, нашла дом, который он снимал. Но задержалась у калитки:  во дворе огромная собака  рвалась с цепи и грозно лаяла.
  - Хозяева есть? – Марина перекричала собачий лай.
  Никто не откликнулся. Она уже собралась уходить, когда на пороге дома, наконец, появился Влад, на ходу натягивая на себя блузон. 
   «Если б знала, для кого он хотел нарядиться, пальцем не пошевелила бы», - мельком подумала я, слушая Марину.
   Влад подбежал к калитке, открыл её, наскоро поздоровался с Мариной, взял пакет с рубашками. Не успел поблагодарить, как сзади к нему подскочила девчонка в халатике, повисла у него на шее. Он отослал её обратно. Она, недовольная, поплелась в дом.
   - Ноги колесом, рахитичные, вислый зад, - явно  преувеличила Марина. – Где он нашёл такую уродину?!
  - На пруду, - ухмыльнулась я. – Он что-нибудь сказал тебе про неё?
  - Да, сокрушался, что она излишне молода.  Уточнил:  восемнадцать ей исполнится только через три с половиной  месяца.  «Она влюблена в меня. До безумия, - похвалился. - С ней приходится обращаться осторожно,  бережно. Она как изнеженный цветок, анемон. Нельзя отказывать ей – свихнётся, погибнет.  Первая любовь!»
  «Моими словами заговорил, умник, - усмехнулась я. - Вспомнил бы их раньше».   
  - Анемон! – скривилась я. – Это про такую-то замухрышку!
  - Изнеженный цветок! – ухмыльнулась Марина. - Да она оголтелая горлохватка! Выскочила из дома, обхватила его за шею: он мой, любуйся! А с тобой что творит, сволочь! Измором берёт. А он ничего не видит? Ослеп от страсти ошалевшей малолетки?   
  Мы с Мариной долго ещё костерили их обоих.
  Вечером Влад, наконец, сам стал объясняться со мной.
  Я, стиснув зубы, слушала его исповедь:
  - Ты помнишь, я рассказывал тебе, что обе девицы  откровенно кокетничали со мной, возбуждали меня. Я захотел узнать: это просто детские игры во взрослых, или одна из них, а то и обе, способны отдаться мужику? Неужели нынешним девицам это – раз плюнуть? Не то, что в наши времена. Я надумал разговорить их на эту тему -  преподнёс им  свой трактат. Ну, ты знаешь.
  Тракт они обсуждали очень горячо, особенно раздел про влюблённость. Когда речь зашла о  том, что сексуальная близость еще ярче раскрывает возникшее чувство, сильней распаляет его, у девчонок разгорелись глазёнки, задрожали ручонки. Влад, полушутя, предложил: «Ну, кто попробует?»  Они захихикали, потом вызывающе бросили: «А, что? Слабо?! Дай срок!» Дня три при встречах на пруду Влад   спрашивал: «Ну, кто решился?»  «Скоро-скоро бросим жребий», - хихикая,  отвечали.
  - Когда у меня уже  появился билет в Одессу, утром, в самый канун отъезда, я, забавляясь, объявил: «Назначаю свидание на своей московской квартире сегодня в восемь  вечера». Написал им адрес.  Поэтому я, извини, так поспешно укатил с дачи, даже проигнорировал встречу с Резо. И, представь, в условленный час прикатила ко мне…
 - Та, что плюгавка. Решила, с чужого стола крохи сгрести, - я, не стерпев, съязвила.
 - Нет, осечка у тебя, - улыбнулся Влад, довольный. – Милочка явилась. Во всей своей античной красоте и …
- Надеюсь, ты избавишь меня от подробностей, - я сурово взглянула на него.
- Да, конечно, я не садист. Напротив, порадую тебя: я провозился с ней всю ночь – никак не давалась, стервушка. Что случилось утром, ты знаешь. Меня чуть кондрашка не хватила, когда я вдруг увидел тебя в дверной щели. Ждал крика, обвинений, скандала. Заслужил, что говорить. А ты спокойно повернулась и ушла. Зато в моей комнате (Тёма ушёл к себе) Мила плюнула мне в лицо, крикнула: «Говнюк!» - и сбежала, как от огня. Да, я  угодил в дерьмо. А ты оказалась на высоте. Даже после всего этого,  рубашки прислала мне. Спасибо!               
- Не стоит. Ты отблагодарил меня сполна, изменяя мне со своей несъедобной «рыбой». Ну и вкус у тебя!
- Не красавица, да. Но с лица не пить. А вообще, конечно, это не мой вкус. Но я не выбирал. Меня выбрали. 
И далее он развернул передо мной свою детективно-психологическую драму.
Перед самым отъездом в Одессу настроение у него было, само собой, препоганое. Он кругом потерпел фиаско: не одолел красотку; возможно, утратил  обожание обеих девиц; нарвался на жену; сплоховал перед другом. Впору лезть в петлю, а не катить на курорт.
Но поезд тронулся, повёз. Тут откатывается дверь в купе, и на пороге стоит… Лера?! Он вскочил. Она бросилась ему на шею, не обращая внимания на двух пассажиров-старичков. Те, недоумённо поглядывая, протиснулись мимо, вышли в коридор. Лера осыпала Влада поцелуями: в щёки, в лоб, в шею. Когда впилась в губы, он дрогнул – ответил тем же, воспалившись от неё страстью и благодарный за то, что она не бросила его, поверженного.
Как очутилась она в поезде, удалившемся от  перрона? Законно. У неё был билет. В это же купе. Тоже на нижнюю полку,  как у Влада. Его прощание с семьёй и другом, она переждала в дальнем конце коридора, высунув голову в окно. Откуда билет у неё? Оказывается, раздобыла её мать вместе со вторым билетом – для Влада. Про кассиршу на вокзале и свои улыбки он соврал мне.
А было так.
Когда однажды на берегу пруда он мечтательно воскликнул: «Эх, на море бы сейчас! Да не достать билета на поезд, не снять комнату – сезон!» - Лера откликнулась: «Помогу!» Он не обратил на это внимания.
А она тайком  развернула бурную деятельность. Насела на мать: нужны два билета и комната для двоих в  Одессе (там жила и сдавала своё жилье самая близкая подруга матери со студенческих времён). «Для кого?» - мать естественно спросила. «Для меня и будущего любовника», - услышала неестественный ответ дочери-малолетки.  Мать пришла в ужас: «Неужели задумала окрутить того постороннего, немолодого, женатого мужика с пруда?» Но, опомнившись,  подумала: у девочки-дурнушки появился редкий шанс устроить свою судьбу, выйти замуж. Да не за какого-нибудь студентишку с неизвестным будущим – за… почти писателя. А как же его жена? С ней он разведётся, боясь тюрьмы за совращение малолетней.
И тут же мать рьяно приступила к делу. Достала через секретаршу своего мужа бронь на два билета для дочери и её «подруги». По телефону уговорила свою подругу, одесситку,  сдать Лерочке с «женихом» собственную комнату на месяц, переселившись в сарайку.
Мать всё уладила.
- Лера преподнесла мне сюрприз: билет на поезд  и одесский адрес. А в вагоне второй – самоё  себя, как курортную спутницу, - похвастался своей победой.
Я криво улыбнулась. Он понял, почему.
- Да, не блещет красотой. Не беда. Зато юная, - укусил меня, - по уши влюблённая, бесшабашно готовая на всё.
«Он, эгоист, даже в любви любит, прежде всего,  себя», - отметила я не впервой.
Месяц в Одессе (расписал передо мной)  он провёл, как в раю. Море, солнце, девичья страсть, словно вода, прорвавшая дамбу, заодно  вернувшая молодость ему.
- Девчушка обожает меня, глядит мне в рот, спешит исполнить любую мою прихоть, - закончил он.
    Я не сказала ему ни слова. Но про себя сделала вывод:
   «Она заменила меня. Я ведь уже не гляжу ему в рот.  Не возвеличиваю.  Я стала лишней».
             И решила:
           «Развод! Жить с ним дальше…  лишней,  втроём - унизительно. Развод!»
    Словно гора свалилась с моих плеч. Я заснула в ту ночь сразу, спокойно. И даже сон приснился мне, как в былые времена. Я опять лечу-плыву в небе,  плавно рассекаю воздух руками излюбленным стилем брасс, наслаждаюсь полётом-заплывом. Мне легко. Я вольная, я сильная, уверенная в себе.



                НЕКИЕ  СОМНЕНИЯ

 
         Утром я сказала Владу:
  - Развод. Надо разводиться.
          Сказала спокойно, как о чём-то обыденном, вроде того, что «будет дождь – прихватим зонт». Видно, мой тон сбил его с толку. Он подумал, что, на самом деле, разводиться с ним не стану, а грозное словцо бросила всего лишь для острастки, дальше буду в крик обличать, стыдить, может, в морду врежу. Разрядившись, начну понуждать его: «Одумайся! Как ты посмел изменить мне?»
       На удивление ему, ни скандала, ни уговоров не последовало.
       Он вздохнул с облегчением.
       Я ждала одного: его согласия на развод.
Но вместо этого Влад пустился в долгие теоретические рассуждения о двух видах любви, в стиле  своего «трактата».
          Добравшись, наконец, до наших конкретных сегодняшних отношений, он вдруг заявил:
        - Я влюбился в Леру, - признался чуть не с вызовом, готовый защищать своё новое чувство.
        Однако я не напала на него – безразлично пожала плечами. Он обрадовался.
        - Но тебя я продолжаю любить, по-родственному, - поспешил добавить. -  Эта любовь крепче на разрыв, чем влюблённость. За двенадцать лет, даже с половиной, мы с тобой словно срослись,
       Я молчала, уйдя в себя:
       «Да, была, была та долгая, счастливейшая пора, когда были мы слитны в едином целом. Но в последнее время  наши общие узы лопались, одна за другой. Раз за разом я с горечью обнаруживала у тебя  нелестные качества. Я уже стала сомневаться, что ты - самый умный, самый благородный, самый честный и безукоризненно нравственный человек. Эти сомнения ослабляли, истончали мою безотчётную влюблённость, любовь-поклонение. И ещё эти  твои измены. С Фанеркой, Галей, Надей Тан. Возможно, случались и с другими. Ты наносил мне обиду, причинял боль, бил по достоинству. И хотя потом вилял хвостом, уверял, что я лучше всех, моё чувство к тебе незаметно слабело. Я чуть отдалялась от тебя. Медленно, постепенно расставалась с тобой. В конце концов, моя любовь иссякла. «Рыбёшка» доканала её.  Жить с тобой без любви я не могу!»
      - Всё! Развод! – я прервала  свои мысли и его разглагольствования. - Развод!
         - Ну, что ты спешишь? Нельзя так, наскоком. Зачеркнуть столько лет общей жизни! – осудил меня. – Пережди. Моя влюблённость когда-нибудь пройдёт.
         - Интересно, знаешь ли, когда? Долго ли велишь  мне ждать? И, кстати, в каком качестве? Загонишь в угол фальшивого «треугольника»?
         - Напротив, я предлагаю тебе не фальшивую, а  честную, открытую жизнь. Семьи иногда попадают в  такой треугольник: физиология. Муж, влюбившись в другую женщину или просто загуляв, спит с ней параллельно с женой. Но обычно скрывает это - тайком бегает на сторону. Я предлагаю тебе открытость, честность. И, пожалуйста, не спеши, не дави на меня. Моя любовная вспышка угаснет, и у нас с тобой опять всё будет, как прежде.
  «Нет, уже никогда не будет, я знаю. «Вспышка» – не главное. Она не основная причина развода, а последний, решительный повод к нему, импульс», - возразила ему мысленно.
 Но перед ним не стала разворачивать всех аргументов. Зачем вытряхивать собственную душу. А его корить перечнем пороков и постыдных поступков? Он будет, конечно, оправдываться, возмущаться, я – возражать. Получится склока. Я всегда избегала ссор. У нас их не было. Тем более нельзя завершать скандалом нашу общую  насыщенную жизнь. В ней было  одоление бед, вызванных антисемитизмом. Мы держались вместе, душа с душой. Нельзя осквернять память об этом. На двоих у нас было много прекрасного, яркого, возвышенного. Зачем зачёркивать это? Главное, в той нашей жизни появился сын - ни с чем не сравнимая  ценность. И тут меня стукнуло:
  «Хороша! Эгоистка! Всё о себе пекусь, о своем достоинстве. А о сыне забыла. Каково будет ему, если оставлю его без отца? Необходимо продумать, всё тщательно оценить».   
  - Ладно, на какое-то время отложим наш разговор, - сказала Владу.
   Он, успокоенный, улыбнулся. И тут же укатил из дома.  Видно, к ней.
   Ну и чёрт с ним!
    Меня озаботила будущая судьба сына, если разведёмся с отцом. Начала взвешивать, что получал ребёнок от него, что потеряет? Готовил ли его стать мужчиной, как положено отцу? Увы, нет.
   Не прививал ребёнку мужских навыков. Не учил вбивать гвозди, вкручивать шурупы, пилить, строгать. Сам не умел. Я покупала сыну разные конструкторы, детские инструменты и в игре кое-как приобщала  к рукодельным азам.
  Старался ли отец сделать нашего сына физически развитым, сильным?  Нет. Я следила за тем, чтобы сын делал утреннюю зарядку, когда бывал дома, не в детском саду. Я научила его кататься на лыжах и ездить на велосипеде – не отец, лыжник-велогонщик. Я играла с нашим сыном в пинг-понг, в волейбол, даже пинала по футбольному мячу. Я - не отец. Он либо отсутствовал дома, был занят  спортивной карьерой. Либо, позже - литературной работой. Не отвлекался на исполнение отцовских обязанностей.
    Старался ли он сделать ребёнка способным постоять за себя , защититься от нападения более сильного?  Учил ли его  боксерским приёмам, просто как сдавать сдачи, драться. И для этого не находилось времени у отца.
    Читал ли книжки малышу? Крайне редко.  Выбирала книги, покупала, читала их  ему в основном я.
   Правда, отцу приходилось удовлетворять «почемучкины» запросы ребёнка.  Вот это, пожалуй, единственное его  вложение в воспитание сына. Бесспорно, лепта существенная, как выяснилось много лет спустя, за что мы с тобой, сынуля,  должны быть благодарны ему. Ну, так что? Своими знаниями отец мог бы делиться и после развода -  при ваших встречах. Я ни в коем случае не собиралась запрещать их, как поступали многие  разведёнки.
   Итак, разложив всё по полочкам, я пришла к выводу, что сын ничего не потеряет, если я расстанусь с его отцом.
  «Всё! Развод!» - я поставила точку в тот день.
       Вечером уехала к Марине.
       Узнав мою новость, она  призналась:
- Я знала, что решишься. Ты сильная. И правильно сделала, что проявила инициативу. Ты, - подчеркнула, - оставляешь его, а не он - тебя. Быть брошенной морально тяжелее. 
  - Но он категорически против развода.
    Марина удивилась. И призналась, что утаила от меня ещё одно признание Влада. Боялась, что я буду страдать. Тогда в Одессе у калитки он сказал Марине, что возможно, ему придётся жениться на Лерке. Она несовершеннолетняя. Её родители пригрозят ему судом за развращение малолетки.  Но почему он разоткровенничался  с Мариной, она не понимала.
    Я разъяснила ей. Он знал, что Марина вернётся из Одессы раньше него и, конечно, сообщит страшную новость мне, своей подруге.  Я впаду в рёв, стоны, проклятия, как положено у женщин. При Марине, или когда она уйдёт. Но он-то сам будет избавлен от этих первых неприятных сцен. Отплакавшись, я стану обдумывать, как поступить. Он, конечно, был убеждён, что я, любящая, сердобольная дурочка, забыв о себе, кинусь спасать его от решётки - при малейшей такой угрозе сама подам на развод. А до той поры буду надеяться: может, обойдётся без тюрьмы. Обошлось-таки: ей стукнуло восемнадцать.   
   - А почему до этого дня не шевельнулись веркины предки, не  прищемили ему хвост?
   - Вот это мне совсем не интересно, как он там выкручивался перед ними, - отмахнулась я. - Его забота. 
   -  Но почему он теперь стал цепляться за тебя? Это-то,  любопытно?
   - «Любовь не картошка – не выбросишь в окошко». Помнишь? Ты же читала его «трактат». Он любил  меня. Скорей всего, любил себя в этой любви.
     Ему льстило, что я очарована им, возвела в кумиры. Его устраивало, что я покорна, терпелива, исправно обслуживала его, ограждала от разных невзгод и  неприятностей. «Брала всю подлянку жизни на себя», - как говорит о таких жёнах одна моя знакомая. За двенадцать лет Влад привык к такой удобной жизни. И вдруг лишиться всего одним махом? Для него такая потеря была бы, конечно, не проста.
    - А тебе легко осознать, наконец, кем ты была для него, на самом деле? Представляю, каково тебе сейчас, моя бедная подружка, - она обняла меня.
   - Сейчас мне… нормально, - улыбнулась я. - Даже стало легче: я приняла решение. Покончу с обманом.
- Ты жалеешь, что жила с Владом столько лет?
     - Нет, не жалею. Большую часть времени я была по-настоящему счастлива. И это мое достояние. Оно останется в моей душе навсегда. 
     - Не понимаю. Он эксплоатировал твою любовь, обманывал тебя, обижал, а ты… «достояние».
    - Я говорю о собственном чувстве. Я любила его искренне, горячо, самозабвенно. И главное, у меня есть сын от него – моё бесценное богатство.
    - Но о сыне-то ты подумала?  Ну, хорошо, ты отболела Владом - простилась с божеством. Увидела, что он обычный человек. Кроме достоинств, у него есть и недостатки. Так продолжай жить с ним. Просто не спускай ему промахов, помогай ему чистить свой моральный облик. И живи с ним дальше. Ради сына.
        - Забавно, мне вспомнилась строка: «Скребницей чистил он коня». Снаружи чистил. Но изнутри-то, из души коросты не выдрать. Нет, Мариша, дальше жить с Владом не могу. Он в моих глазах теперь другой человек. Абсолютно другой. Такого я не знала, не могла полюбить. Всё! Развод. Черта. Конец.
         Это я, сынуля, решила подвести черту. Но твой отец разводиться даже и не думал. Уклонялся от неприятного разговора, отмахивался: «Некогда, потом, потом!», - и убегал. Вообще старался не попадаться мне на глаза. Сочинительство забросил. Большую часть времени проводил где-то на стороне, конечно, с «рыбёшкой». Я не имела возможности поговорить с ним, убедить его, чтобы подал в суд заявление на  развод.
     Ты, Тёма, наверное, прочитав эти строки, воскликнешь:
      «Ну и шут с ним! Подала бы  сама это заявление».
       Всё было не так просто. В те времена  советская власть стояла, как говорилось, на страже советской семьи. Утверждалось, что семья - это ячейка советского общества. Она у нас крепкая, образцово-показательная, пример  для всего мира, как сам социализм, «впервые построенный в СССР». Поэтому развод осуждался, как аморальное действо, ему препятствовали, чиня разные преграды.
       Прежде всего, человека принуждали выставить напоказ своё намерение развестись с супругом – дать объявление об этом в газете.  Помнится, по субботам печатался целый подвал газеты из таких объявлений. Каждое было всего в два предложения, набранных мелким шрифтом.
       Для некоторых «любознательных» читателей этот газетный подвал был «вкусным» чтивом, заменял нынешнюю жёлтую прессу. Они выискивали фамилии знаменитостей  и своих знакомых, обсуждали, осуждали, перебирая разные догадки, смаковали возможные чужие нелады, срывы, трагедии, обман и виляние. Было мало приятного попасть  «на зубок» к таким читателям. Я представляла себе, как мои соседи по дому, мои сокурсники, учителя и ученики в ШРМ, друзья, приятели, да и люди, случайно соприкасавшиеся со мной, заахают:
       «Ну и штучка эта Динка! Оказывается, развратница: мужа бросает, видно, уходит к другому, даже  ребёнка ей не жалко: лишает отца».
       Если б муж собрался уйти к другой женщине, он бы и подал на развод, а жена еще стала бы отвоёвывать его у соперницы в парткоме, профкоме, сопротивляться в суде. А уж общественность старалась бы  публично выяснять причины его неверности, трясти их белье, разоблачать изменника, требовать от него сохранить семью.
    Я, конечно, не хотела незаслуженно стать мишенью ядовитых стрел.
       К тому же публикации объявления о разводе приходилось ждать полгода и дольше: печатались они в  единственной газете, «Вечерней Москве», и всего-то  раз в неделю. Предполагалось, что за полгода общественность заставит наглеца одуматься – он не пойдет на развод.
     Томиться ещё полгода я была уже не в силах. А  будущий тесть Влада, босс журналистики, мог ликвидировать этот долгий срок одним телефонным звонком.

               

                НАЖИМ


     Шли день за днём… неделя за неделей. Я ловила Влада, убеждала, что нам надо развестись, настаивала, торопила. Он уклонялся, волынил. Надеялся вообще  «замотать» проблему. Думал, постепенно я смирюсь, приноровлюсь к  новой жизни «треугольником» и, в конце концов, откажусь от самой мысли о разводе. Он привык к тому, что я покладистая, привык иметь власть надо мной. И не думал, что это кончилось – я стала другой.
  Как-то, всё-таки улучив возможность, я опять пристала к Владу: 
 - Подай, наконец, на развод. 
 - Тебе надо, ты и подавай, - отрезал, как всегда. – Мне он не нужен.
  - Ошибаешься, нам обоим нужен. Мы уже не супруги… не спим…
     - Вот тут ты ошибаешься. Мы всё ещё супруги: ты готовишь мне еду, стираешь бельё, обслуживаешь меня, у нас, говоря официально, «общее хозяйство».
    - Но спишь ты с другой женщиной, любишь её. Вот к ней и уйди. Пусть она ведёт твое хозяйство.
   В ответ он опять завёл свою бодягу по «трактату»:
   - Тебя я тоже  люблю, по-родственному… двенадцать с половиной лет…
     - Но я уже  не люблю тебя.
       - Не верю. От обиды так говоришь. Подожди, потерпи, - попросил чуть ли не ласково. - Всё вернётся у нас в прежнюю колею.
    - Не вернётся, я знаю, - невольно в моём голосе  скользнула горечь.
    Пока он не заметил её, я продолжала подчёркнуто-холодно:
       - Не обо мне речь - о тебе. Ты должен жениться на той, которую полюбил. Не мучай её, - захлопотала о сопернице.
       «Пусть, пусть убирается к ней. Лишь бы мне не видеть его, постылого, чужого, обидчика».
        - Не терзай её. Она юная, почти ребёнок, нечаянно угодила в фальшивую ситуацию. Это для неё душевная  травма. Ты должен…
        - Нет, ничего не должен! – прервал он меня. – Ты напрасно жалеешь её, зря обвиняешь меня. Она знала, что у неё впереди.  Больше того, сама продуманно организовала на деле эту ситуацию.
        Он готов был поплакаться мне в жилетку: вот влип! По привычке, наверное, подумал, что я стану сочувствовать ему, отстану от него с разводом - смирюсь с «временным треугольником».
     Но я не сдалась. Продолжала наседать на него, зайдя с другого бока:
     - Ты зря упираешься.  В новой семье  тебе будет лучше. Избавишься от постоянных упрёков своего отца. Тесть предложит тебе прекрасную работу. В любой газете, в любом журнале -  по твоему выбору.
     - Мне не нужна его «доброта». Я не хочу быть журналистом. Я - писатель.
     «С единственной книгой, пока не изданной», - теперь и я подумала с ехидством, как его отец.
      - Литературное творчество – вот моё призвание.  А что касается упрёков в тунеядстве, я получал бы их и в веркиной семье. Её отец тоже причисляет меня к нахлебникам,  презирает и не будет хлопотать обо мне, чтобы не пачкаться об меня, еврея. Он махровый антисемит.
      «Какой ужас! Антисемит!» - невольно моё сердце сжалось, сочувственно, как прежде.
    Я даже успела укорить себя: 
   «Толкаешь его во вражью среду.  Отступись! Не будь эгоисткой, пощади человека!»
       - Хочешь, чтобы мне опять  «повезло» с тестем, - со злостью сказал Влад.
    А я одумалась:
       «Молодые могут ведь жить отдельно. И у Влада не будет никаких отношений с новым тестем, как случилось и с моим отцом.  Он не узнает враждебности и унижения».
      Я сказала ему об этом и уточнила: обе родительские семьи выделят молодожёнам по комнате, вы  объедините их в отдельную квартиру. И нас с Тёмой Старик наделит положенными квадратными метрами.
       - Вот те раз, распорядилась! Забыла, что отец купил квартиру за собственные деньги. Гонишь оттуда  стариков. Разоряешь их гнездо. Не стыдно?
        - Нет, не стыдно. Этот писательский кооперативный дом уже давно передан государству - юридически ничем не отличается от обычного жилья.  Мы с сыном, как и ты, имеем право на свою часть площади. Да, увы, старикам придётся поменять большую квартиру на меньшую, переехать в другой дом и, может, в другой район.  Согласна, им это будет нелегко. Мне жаль. Но я не виновата. Ты завёл любовницу, не я – любовника. Из-за тебя возникнут для них сложности с разменом и переездом.
       - Но мне не нужен развод! – он махнул рукой с  раздражением и умчался из дому. 
    Через несколько дней я опять подступилась  к нему с разводом.
    Он укорил меня:
       - О ребёнке подумай. Ему всего шесть лет. Ещё расти и расти. А ты готова обречь его на безотцовщину.
     - Не я, а ты. Это ты уходишь к другой женщине.    
        - Не ухожу, не хочу, не выталкивай меня из семьи. Хотя бы потерпи до тёминого десятилетия, когда, по закону, можно будет спросить, с кем он хочет жить: с папой или мамой.
      - Ты же не откажешься от ребёнка после развода? Будешь встречаться с ним?
 -  Что я, подонок какой-нибудь? – оскорбился. – Не откажусь, конечно. Но пойми, ему в сто раз важнее жить вместе с отцом, чем иногда видеть его на свидании.    
  Пока мы с Владом так тягались месяцами, его «рыбка-лоцман» настойчиво прокладывала для них путь к ЗАГСу. Ежедневно напоминала мне о себе - звонила Владу в то же самое время, когда старик был на прогулке. Я уже не снимала трубку. Влад к заветной минуте  уходил в кабинет отца и подолгу беседовал с «рыбёшкой». Конечно, это раздражало меня.
Как-то наглая девица попробовала подольститься к Старику. Позвонила в такой час, когда тот был дома. Он разорался на неё, покрыл матюком, по-матросски. Мне было слышно через его открытую дверь – я проходила мимо. Я была довольна. Сам он не сказал мне об этом звонке. И вообще было не понятно, знают ли  старики, что конкретно происходит между их сыном и его девицей.  Я не впутывала их в это. Влад, наверное, тем более помалкивал, боясь громов-молний отца. Тот, конечно, был бы на моей стороне. Он часто повторял Федору Гладкову на прогулках: «У меня нет сына, ты знаешь, зато есть дочь».   
   Однажды «рыбёшка»» наметила новый курс.
    Как-то в бассейне я, войдя в воду, обомлела, увидев её и Влада. Они, держась за канат, любезничали друг с другом и бесстыдно лобызались.
   Какая наглость! Опять она лезет мне на глаза!  Ну и стерва!
   Вечером я не утерпела – завидев Влада, на ходу выговорила ему.
   Он отпирался:
- Мы не подгадывали под твой сеанс, просто захотели поплавать. И пришли. Не запретишь!
Вместо ответа я почему-то брякнула:
- Ну и плавает твоя «рыбёшка»! Суетливо барахтается, даже по-собачьи не умеет.
- Не сравнить с тобой, верно. Но, дай срок, научу её какому-нибудь спортивному стилю. Может, твоему любимому брассу – ухмыльнулся.
А пока что Лерка сумела взять верх надо мной: вынудила меня бросить бассейн.  Она распорядилась мною, лишив меня  радости, которую я получала несколько лет.   
Но этого ей было мало. Как-то она вновь устроила прощание с Владом в метро на Новокузнецкой – мне напоказ. Опять вызывающе обнималась-слюнявилась с ним. Я собрала всю свою волю в кулак – прошла мимо молча.
Дома долго смывала гнев и обиду под горячим душем.
Злилась:
«Мерзкая девка, кричит: он мой, мой! Втягивает меня в тяжбу за мужика. Господи! Да нужен он мне?! Бери его, подавись! А он-то… угодил под каблук девчонки. Дрянь, надо мной измывается: гляди, я с ней, привыкай, терпи. Нет, не дождешься!»
Ему не сказала ни слова. Но про себя решила:
«Я сама должна заняться разводом. Надо действовать!»
           А тут ещё подхлестнул меня телефонный звонок Ирины Ильиничны Эренбург. Она сказала, что к ней, как  к председателю родительского комитета детсада,  обратились несколько родителей с жалобой на моего мужа: он внушает Тёме всякую антисоветчину, а Тёма всё пересказывает ребятам в группе. Родители возмущены тёминым отцом, требуют, чтобы он прекратил умственное растление их  детей, иначе они вынесут поведение Влада Берковского на общее собрание  родителей.    
          Я жутко расстроилась:
«Совсем сдурел! Несмышлёнышу внушает непонятное, непохожее на то, что он слышит кругом. Через него другим детям дурит головы».
    Я с трудом дождалась, когда Влад возвратится домой. Перехватила его у порога.
    Его первая реакция была такой:
- Подумать только, дочь Ильи Эренбурга – оголтело-верноподданная! Не ожидал.
- Не о ней речь - о Тёме. Прошу тебя, не вноси в его душу сумятицу. В детском саду, в книжках, по телевидению, в театре, кино ему говорят: «Это хорошо». А ты твердишь: «Плохо, скверно». Он не знает, кому, чему верить, где истина.
- Буду стараться, чтобы он верил мне, а не лживой пропаганде.
- Не надо, прошу тебя, не запутывай его. Неужели не понимаешь, что он ещё слишком мал, чтобы разбираться в серьёзнейших политических противоречиях? Запутаешь. В школе одноклассники  сочтут его «умником», которых обычно не любят, будут третировать его, дразнить, превратят в изгоя. С учителями у него будут одни конфликты. Когда он повзрослеет, наберётся каких-нибудь жизненных наблюдений и знаний, тогда и приступай к просвещению его. Это никогда не поздно. Вспомни, как вы с Чоком прочищали мои мозги уже в моём студенчестве, за что я искренне благодарна вам. Теперь ты примешься, наверное, за леркину голову. Работы хватит тебе. Тёму до поры оставь в покое. И его товарищей по группе заодно. Подумай, наконец, о своей безопасности. Тебе хочется предстать перед родительским комитетом, а там и перед КГБ, может быть? Уймись!
       - Ладно. Хрен с тобой! Уймусь.
       Я не поверила и заспешила:  разводиться срочно!
Была уверена, что одна я лучше воспитаю сына - без помех, без дёрганий. Спокойно, ровно доведу его до мыслительной зрелости. Тогда и стану подсказывать: посмотри сюда, подумай над этим, сделай вывод и т.д.
Итак, я решила сама подступиться к делу о разводе.  И без промедлений.

               

                РЫВОК


Перво-наперво, срочно нужна публикация в «Вечёрке».  Никуда не денешься - придётся просить  леркиного отца.
      Я позвонила ему на работу. Секретарша спросила:
     - По какому вопросу?
     - По личному.
      То ли в моём тоне ей почудилось что-то опасное для её начальника, то ли просто стало любопытно, что за бабёнка звонит. Она, не мешкая, соединила меня с ним.
   Я представилась, попросила о встрече.
      На несколько секунд он проглотил язык. Ясно, знает обо мне, ждёт скандала.
   Взяв себя в руки, он ответил подчёркнуто деликатно:
  - Пожалуйста. Когда вам удобно?
  - Сегодня в четыре, – бухнула.
     И тут же подумала: «Откажет: слишком быстро, на этот час запланированы другие дела».
     Но он согласился. Видно, даже если и в самом деле занят, всё сдвинет, лишь бы поскорей избавиться от встречи со мной.   
    Когда  в четыре я вошла в его приёмную, секретарша -  молоденькая, небольшого росточка - кинула на меня опытный, оценивающий взгляд и без промедления впустила меня к начальнику. Наверное, имела на то указание.
    Дорофеев оказался еще меньше ростом, чем я ожидала, по словам Влада.  Начальник  еле виднелся из-за внушительного письменного стола. Голова вся какая-то белёсая. Волосёнки бесцветные, жидкие. Бровей и ресниц как будто бы нет. Глаза пустые. Моль. Дочь в него.
     При виде меня, он резво вскочил, выпятил грудь, горделиво запрокинул голову, стараясь выглядеть повыше, позначительней. Вроде, по привычке, хочет понравиться даме.  «Мышиный жеребчик», - вспомнила я.
  Он  заспешил навстречу мне, протянул руку для пожатия.
    «Я, может, откажусь, - ухмыльнулась про себя, представив, как его рука нелепо повиснет в воздухе. – Да, ладно», - еле пожала его ладонь, вздрогнув: она была  потная, дрожала  противно. Фу!      
    Он подошел к журнальному столику, предупредительно отодвинул для меня кресло, сам сел напротив. Заговорил торопливо, как-то заискивающе:
     - Я только вчера узнал…
     «Сомневаюсь, - подумала. - Небось, давно громишь дома свою шалаву-дочку: связалась с женатым, тунеядцем, с жидом! Требуешь порвать с ним. Костеришь и её мать-заступницу». 
     - Я сочувствую вам, поверьте,  - продолжал он изображать проникновенность. - Случилось такое несчастье. 
 -  Никакого несчастья нет,  - возразила ему спокойно.
    Он пропустил мимо мои слова. Приложил руку к своей хилой груди, как для клятвы, и торжественно произнёс:
 - Обещаю: я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы склеить вашу семью.
 «Ишь, боится, что пойду в его партком».
 - Склеить?! За этим я никогда  не пришла бы к вам! – ухмыльнулась.
         А какая надобность привела меня к нему, забыла сказать. Вместо этого выпалила:
     - Они любят друг друга. Пусть поженятся.
     Словно милостиво разрешила, даже велела.
     Он одурело уставился на меня.
       Не дав ему опомниться, я повторила:
      - Да, они должны быть вместе. Будут счастливы.
      Придя в себя, он изрёк:
       - Я не верю в счастье, построенное на несчастье другого. Извините меня за мою взбалмошную дочь.
      - Несчастье? Повторяю: его нет для меня, - небрежно взмахнула рукой, поднялась.   
      - Прощайте!  - бросила. 
    И ушла.
    За дверью вздохнула с облегченьем: рывок сделан. Развод будет.
     Я представила, что теперь завертится там у них. «Всё смешалось в доме Облонских». Наверное, Влада призовут. «Ах, ты, лгун! - накинутся. - Врал, будто жена не даёт тебе развода!» Но тут же станут радоваться: она не против. И уже девка прыгает до потолка. Мать довольна. А отец в душевном раздрыге: слава богу, обошлось без заморочки, дочка будет пристроена, но будущий зятьёк-то…
      Вечером Влад желчно кольнул меня:
      - Ну, добилась своего!?
    - Да! - ответила ему тоном, подводящим желанную черту.



                ПО-РАЗНОМУ

Публикация  о разводе Влада со мной появилось в газете  уже в ближайшую субботу. Вот это скорость! Причем, оно было помещено не в «Вечёрке», а в «Ленинском знамени», газете Московской области. В столице она не была в ходу.  У нас в доме никто не узнал о нашем разводе, а то набежали бы в суд чьи-то писательские жены, или домработницы, а потом по всем этажам смаковались бы досужие подробности судебного разбирательства. Ловко всё устроил отец Лерки, ловко! Для себя он, конечно, старался. Однако и мне повезло.
 Дочке его было плевать на чьё-то там мнение.  Она, ещё будучи малолеткой, однажды поставила цель: заполучить Влада в мужья. Чётко продумала, как продвигаться к этому, и шагала твёрдо, по прямой, без отклонений и всяких там дурацких угрызений совести, что разбивает чужую семью. И сумела-таки вплотную приблизиться к своей цели. Теперь она трепетала, наверное, в ожидании близкого торжества. 
        А вот избранник её впал в растерянность. Ещё бы! Кончалась у него привычная, отлаженная  семейная жизнь с женой  послушной, непритязательной, преданной и терпеливой. Впереди замаячили неприятности: упрёки родителей из-за квартиры, дрязги с разделом её, возня с переездом. И полный мрак ждал его:  опасность угодить под пяту тестя-антисемита с его  презрением и ненавистью. Тот погонит на службу, а если сам устроит, то, куда он сочтёт нужным. Сплошные кошмары, наверное,  виделись Владу.
       И я, представь себе, Тёмочка, нисколько не сочувствовала ему, по привычке.  Но и  злорадства не испытала: получай!  Мстительность вообще чужда мне, ты знаешь, Тёма. Я оказалась совершенно безразличной к трудным проблемам Влада, что  означало: окончательно отрезала его от себя, он стал для меня посторонним человеком.
     А он вдруг вздумал хорохориться передо мной:
     - Я больше никогда не женюсь.
    Дескать, увернётся от «пяты тестя».
   - Вот те раз! Как не женишься? Ты же любишь её?
     - Люблю, - подтвердил, как неоспоримый факт. - Однако я убедился, что брак напрочь убивает всякую любовь, - огорошил. -  Быт, обыденность, всё одно и то же изо дня в день, ничто не будоражит кровь, не встряхивает, не радует, не манит. Серость, - выдохнул уныло. 
      «Ах, быт задушил твою любовь ко мне! Давно ли? Сколько же лет ты жил со мной, не испытывая ко мне ни радостей, ни открытий, ни нежности, ни тепла, а мои объятия и поцелуи, мою отзывчивость и преданность принимал снисходительно, может, с трудом и даже с неприязнью? Сколько лет из двенадцати ты фальшивил со мной?» - я не спросила, зажала в себе.
    Спокойно продолжила выяснять:
       - А что твоя теория о двух видах любви? Отрекаешься от неё? Супружескую любовь ты возвышал, считал её могущественней. «Она сближает  супругов так тесно, что превращает их почти в  родственников. Она куда крепче на разрыв, чем влюблённость», - цитировала из его «трактата». –  На практике у тебя, оказалось, что супружеская любовь слаба, паутинка - рвётся? И вообще она не любовь: серый быт неминуемо сжирает её?   
    - Да, так, -  пожал плечами.
       - Значит, твоя теория - пшик, - подытожила. - Она служила тебе, пока надо было запудривать мозги двум бабам. Жене: «Не бойся - не уйду». Девчонке: «Не надейся - не приду». Но когда, «заигравшись» в любовь с ней, ты перебрал через край, влюбился, эту теорию пришлось отшвырнуть. Сочинил новую, адресованную исключительно девчонке: «Любовь едина и бывает только до брака». Конкретно: «Тебе, детка, дорога наша любовь? Так давай не будем уничтожать её свадьбой!» Ну, а жене никакая теория не понадобилась: она сама, добровольно расстаётся с супружеством. Теоретик! – усмехнулась я.
   Он молчал.
   - А девчонке ты  изложил свою новую теорию: «Брак – убийца любви»?
   - Да. И представь себе, Лера приняла её, - сказал с вызовом.
   - Теорию, - подчеркнула, - приняла. - А на самом-то деле согласна ли она, что по-прежнему у вас будут только свиданья? Жить и дальше будете под разными крышами, каждый с собственными родителями,  на отцовских харчах? Она согласна с этим?
   - Да. 
   - На словах. Ты самоуверен и слеп, - усмехнулась. – В душе она мечтает стать женой, как всякая влюблённая женщина. Так что, голубчик, получишь развод, и, как миленький, потопаешь в ЗАГС - вступать в новый брак. Быть бычку на верёвочке.
  - Нет, не быть,  –  сердито отфыркнулся.
  - Всё сложится именно так! Скоро вспомнишь мои слова.
   О том, что мы разводимся, я пока не написала своему отцу в Прагу, где он по-прежнему  жил и работал.
   Но родителям Влада, конечно, пришлось сообщить.
   Свекровь набросилась на меня:
   - Могла бы потерпеть. Мальчик перебесится – всё вернулось бы на круги своя. А ты гонишь нас из гнезда, - упрекнула словами сына.
   Но я чувствовала, что она вполне готова перебраться в другое жилье, лишь бы расстаться с постылой невесткой. Ох, не любила она меня! Не знаю, почему? Разве что из ревности к своему сыну и к мужу, не знаю.
    Реакция свёкра была иной:
  - Я этого ждал в любую минуту. Удивлялся, как долго ты, ослепшая от любви, терпишь такого мужа. Прости меня, что мой сын -  подонок. Кляну себя: идиот, зачем его воспитание целиком свалил на мать?! Оправдывался: был по горло занят. Но она от большого ума и от животной любови к дитятку слепила из него, чёрт знает, что: «пуп земли», бездельник, безответственный, наглец, разгильдяй. Прости, - от волнения  голова у него затряслась. – Но знай, ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Помни, ты для меня – дочь, - обнял растроганно.
     Ты, Тёмочка, был в то время на даче с детским садом. И, к счастью, не узнал пока о грядущем разводе.
     Разговор с друзьями о подступившем разводе мы с Владом оба откладывали. Ему было неприятно выслушивать их  разоблачения, укоры,  мне – уговоры: прости его, смирись.
   Но вот промолчать на работе было нельзя: наше судебное  разбирательство совпало с экзаменом, в котором я должна была председательствовать. Нужно было освободиться от этого. Сказала директору школы.
 Юрий Васильевич удивился:
   «Развод? Обычно по женщине заранее видно, если он наступает. А вы…такая выдержка!»
   Секретарь школы Марфа Павловна, узнав о нашем разводе, была потрясена. Она считала Влада Вениаминовича человеком высоко порядочным,  ответственным во всём, даже  видела в нём борца за справедливость. «В отличие от меня, тебе крупно повезло с мужем», – так она говоривала. Её Рома-художник, от которого она, по любви, родила двоих сыновей, не желал оформлять брак с ней, отказывался жить вместе, воспитывать и содержать общих детей - не давал ни единой копейки. Больше того, временами колотил Марфу, оставляя фингал под глазом.  Возможно, даже мазосадахистом был, жестокий к жене, восторженный к себе.
   - Не могу поверить, чтобы Влад Вениаминович… - Марфа Павловна отрицательно качала головой.
Я показала ей повестку в суд.
- Но почему? Не понимаю.
- Полюбил другую.
           - Ну, так что? Встречался бы с ней на стороне. Не верю, не понимаю. Хочу услышать от него самого, почему он, (это он-то!) бросает жену и ребёнка. Образцовый семьянин, и вот те на! Позволь мне придти на ваш суд.
           - Пожалуйста. Разве не знаешь, что слушание в народном суде открыто для всех?
      В те поры развод, Тёмочка, проводили в два этапа: сначала в народном (районном) суде, потом в городском, где он утверждался уже чисто формально.



                РАЗВОД


 Настал  день развода в народном суде. Я проснулась чуть свет.
      «Всё хорошо, хорошо, правильно, что решилась, - подбадривала себя напоследок. – С какой стати посыпать голову пеплом? Мне всего тридцать два. Впереди -  простор»,  - даже замурлыкала модную бодряческую песенку.
      Сделала зарядку, приняла душ, продуманно нарядилась и причеслалась перед зеркалом, позавтракала. К счастью, не наткнулась на Влада. И, не расплескав приподнятого настроения,  слишком загодя отправилась в суд, хотя  он помещался всего через два здания от нашего дома.
Явилась первой. Устроилась в коридоре  возле окна, принялась ждать, глядя во двор.
Вскоре пришла Марфа, как всегда, небрежно  одетая, озабоченная. Много позже появился Влад. Меня обошёл вниманием, Марфе недовольно кивнул, насупился. Она растерялась. А я защебетала – «о том, о сём, но больше  ни о чём».  Шутила, острила, смеялась к месту и не кстати. Этим даже сбила с толку судью, когда та вышла пригласить нас на заседание.  Она неожиданно заступила мне дорогу в зал.
- Пройдут только супруги, - заявила, нарушая правило.
     Очевидно, мрачную, растерянную, невидную Марфу она приняла за жену. А развесёлая, расфуфыренная дамочка привиделась ей разлучницей семьи. Та одним своим видом в зале будет подбадривать мужика: «Держись стойко. Обещал». И тем затруднит ей, судье, выполнить государственную задачу: сохранить «основную ячейку общества».
     Мне пришлось объясниться:
  - Я – жена. Пока, - улыбнулась.
 Судья, удивившись, пропустила меня в зал.
    - А я с её работы, - сказала смущённая Марфа.
      Судья  разрешила ей войти. Наверное, теперь  она подумала, что коллектив прислал своего представителя в подмогу суду.
       В зале никого не было, кроме нас, вошедших, и секретаря. Никаких любопытствующих.
      Судья зачитала заявление Влада о разводе. Спросила у меня, как я отношусь к этому.      
     - Нормально. Это наше общее решение.
      Влад взглянул на меня с недоумением. Ждал разоблачения, как  «распутника».
     Я добавила решительно:
     - Мы уверены, что так будет лучше для нас обоих. 
   - А для ребёнка? Вы забыли о нём, - упрекнула судья.
      - Я и одна сумею воспитать сына. Я педагог, - зачем-то уточнила с важностью.
   - Но я не отказываюсь от воспитания ребёнка, - вставил задетый Влад.
      - Тогда я приступаю к матеральной стороне: - сказала судья, - к  назначению алиментов и  разделу имущества.
   - Алименты не нужны, с разделом имущества мы разберёмся сами, без суда, - категорично заявила я.
    И тем удивила и обрадовала обоих, как судью, так и Влада.
    Я не хотела, чтобы судья принялась выяснять,  каков доход у отца, члена литобъединения «Совписа». Влад мог бы представить  всего лишь справки издательств о своих несущественных гонорарах: сто семьдесят рублей аванса за не  изданную еще книгу в «Совписе» и сотни две рублей за две детские книжки-малышки. Вот и весь его доход втечение двух лет. Нуль для содержания ребёнка. Защищая его интересы, судья будет обязана потребовать от несостоятельного отца поступить куда-нибудь на работу, угрожая обвинением в тунеядстве.
   Я решила оградить  Влада от таких проблем. Злобность и мстительность были чужды мне. И вообще в нашей совместной жизни было и много хорошего, теплого, интересного. Зачем, при расставании, зачеркивать все это и осквернять? Пусть и дальше Влад страется стать писателем. А мы с сыном как-нибудь продержимся на мою учительскую зарплату. Обращаться за денежной помощью к свёкору или к своему отцу, отвергнутому мною, я считала безнравственным. Получка моя  была в 83 рубля. Не густо.  Но меня это не пугало. «Живут же другие люди и на меньшую сумму», - говорила себе.
    - Алименты не нужны, - твёрдо повторила я.
      Судья была рада, что освободилась  от материального разбирательства.  Зачастую оно бывало очень трудным делом, запутанным, склочным, растянутым во времени. Иной непорядочный отец даже скрывался от алиментов -  приходилось разыскивать его силами милиции, чуть не по всей стране.
      - Но вот о причинах развода я всё-таки я должна услышать, - спохватилась судья. - Это требуется записать в протокол, - и повернулась к Владу.
   Но я опередила его ответ:
      - Какое значение имеет причина? Повторяю: мы вдвоём так решили. Мы не маленькие. Имеем право сами распоряжаться своей жизнью.
   Влад взглянул на меня уже с благодарностью.
      - Может, муж изменяет вам? – тогда судья, не унимаясь, припёрла меня к прямому ответу. 
   Меня покоробило:
     «Хочешь, чтобы я сама выставила себя женщиной ненужной, отверженной, брошенной!» 
      - Это наша жизнь, наши отношения. Они никого не касаются, кроме нас двоих, - продолжала я отстаивать свободу личности.  Интуитивно, конечно: в ту пору нам  «за железным занавесом» не дано было знать «Декларацию ООН о правах человека». 
   «Гордячка, упрямая», - скользнуло в глазах судьи.
    Она опять повернулась к Владу.
       - А вы, истец, что скажете? - ей позарез нужна была причина развода. – Вы изменяете жене?
   - Ну… - он замялся и вдруг бухнул: - Она тоже… не ангел.
      В зале Марфа громко вскрикнула, всплеснула руками. Да и я не ждала от него такой наглости.  Но зажала своё возмущение и произнесла таким тоном, словно не о себе - отстранённо:
      - У него есть другая женщина. Он любит её. Они должны быть вместе. Вот причина.
      - Всё ясно… кончаем, -  судья,  довольная, заторопилась. - Дело передаю в городской суд.
      А туда, во вторую, формальную, инстанцию, можно было нам не яваляться.
      Всё! Развод состоялся!
   Из зала Влад выбрался бочком, втянув голову в плечи. 
      В коридоре мы с Марфой немного повременили, чтобы он удалился подальше.
     Я молчала. Потом вдруг выдохнула с облегчением, будто сбросила с себя долго давивший  груз и  вот-вот полечу в стиле брасс, как во сне.
    А Марфа, обычно тихая, зажатая,  бурно вскипела:
     - Как он посмел?! В ответ на твоё благородство  оболгал тебя! Негодяй! Но зачем, почему?
     - Не хотел брать на себя всю моральную ответственность за развал семьи  и к тому же ещё, чтобы не  одному платить все сто рублей за развод – ухмыльнулась я. 
      - Какое ничтожество! А я-то считала его… Да он ничем не лучше моего Ромки. Ты - молодец, развелась. Не то, что я… - сказала с горечью. – Люблю своего гадёныша и ничего не могу поделать с собой, распустёха.
       Я всегда жалела Марфу, добровольно-несчастную. Не могла понять её слепую, безответную, унизительную любовь. Чужая душа – потёмки.      
       А в моей душе после суда поселился покой.  Все неприятности мигом забылись.  Впереди мне  грезилась новая, лучшая пора.  Для меня самой и для и нас с тобой, дорогой сынуля.
       Извини, Тёмочка, прерываю это последнее письмо, чуть-чуть не закончив: звонит телефон… Вдруг что-то нужное?
       … Возвращаюсь к письму. Звонила Маруся. Она знает, что в последние три  месяца по вечерам я пишу письма тебе, сыну. Сейчас я поделилась с ней новостью, что завершила свою исповедь. Маруся обрадовалась вместе со мной и спросила, чем я закончила исповедь.
       - Разводом, - ответила я. - Оказывается, я очень хорошо помню тот рубежный день, хотя с тех прошло уже сорок лет. Помню всё, что говорилось в суде, что было после. Сохранились даже мои  ощущения. Развод не означал для меня катастрофу, как часто бывает с другими жёнами. Я расставалась с Владом постепенно, долго, в несколько приёмов. А формальный развод, суд – это что? Тьфу! Наоборот, он принёс облегчение. На душе у меня стало покойно, легко.   
      Маруся, выслушав меня, удивилась:   
       - Да? А я помню… Ты забыла, как в тот день я пришла к тебе? Мы с тобой еще не были подругами, хотя жили рядом. Всего лишь встречались, когда приводили  своих сыновей в прогулочную группу Любови Романовны. А тут вдруг позвонил мне твой свёкор. Нашёл номер моего телефона в твоей записной книжке. Он был встревожен. Огорошил меня, сказав, что его сын Влад сегодня развелся с женой Диной,  она в отчаянии. А я сейчас один в доме , не знаю, что делать. Придите, пожалуйста. Помогите  успокоить Диночку. Я прибежала. И увидела тебя в жутком состоянии. Ты не видела, не слышала нас – рыдая,  бешено металась по комнате, выла, то билась головой о стену, то каталась по полу, кричала: «Владик… Влад!» Я, сама обливаясь слезами, бегала за тобой, ползала вокруг, пыталась ухватить тебя и успокоить. Вениамин Наумович тряс головой, повторял; «Что делать, что?»  Наконец, нам удалось перетащить  тебя на тахту. Я крепко держала тебя в объятиях, целовала, как самого близкого человека в беде. Свекор гладил тебя по плечу. Ты постепенно успокоилась и вдруг уснула у меня в руках, как провалилась в сон. Я уложила тебя на тахту,  укрыла пледом и ушла. С тех пор мы стали подругами. Однако о том дне, Динуся,  мы никогда не говорили, за все годы нашей  долгой дружбы. Ни разу.
      - Но я не помню того ужаса. Ровным счетом ничего не помню. Слушаю сейчас тебя, напрягаюсь -  хоть тресни, не помню! Что это было?
   - Думаю, любовь, - печально  сказала Маруся.
     Да, наверное, она. Поруганная, задавленная, любовь всё ещё теснилась во мне. И вдруг напоследок вырвалась наружу, как магма из жерла вулкана - бушевала, клокотала, не зная преград. Тот кошмар, нельзя  держать в себе годами: можно свихнуться. Меня спасла охранная амнезия: напрочь  стёрла  тяжкий  стресс из памяти. Спасибо закону природы! Поклон.