Соло на бэк-вокале. Глава 40

Сентябрь.



«…Окончив речь уверенно и веско, он был немало удивлен, когда
Она, вскочив вдруг, выпалила резко: - Все сам заметит? Чушь и ерунда!
Слегка оторопев от этих слов, он повернулся было для отпора,
Но встретил не наивные озера, а пару злых, отточенных клинков.

- Он сам поймет? Вы так сейчас сказали? А если у него судачья кровь?
А если там, где у людей любовь, здесь лишь проекты, балки и детали?
Он все поймет? А если он плевал, что в чьем-то сердце то огонь, то дрожь?
А если он не человек - чертеж?! Сухой пунктир! Бездушный интеграл?!»
                Э. Асадов.




Начало сентября в Питере мало чем отличается от любого другого начала в любом другом месте.

 С утра голосят динамики в соседних школах о чудесных годах с дружбою, с книгою и тэ-пэ. Тянутся вереницы нарядных девочек и мальчиков, каждый возраст со своим представлением о нарядности.

Младшая школа в белоснежных бантах, колготках и рубашках, с мощными букетами, и мамашами – кажется, еще более нарядными - авторами всех этих излишеств. Средние классы, еще торжественные, но уже без сопровождения и без иллюзий. Старшеклассники – аскетично обозначившие праздник одиноким цветком в хрустящей упаковке, или белой блузкой, покуривающие за школой, убрав цветы за спину.
 
Дальше – все по-питерски. Осенний прозрачный, сухой и ядреный холодок. Счастливый пересменок между дождями. Еще несколько дней бабьего лета - чисто чтобы показать легкие кофточки и загар, и в путь – снова дожди, но уже такие – не оставляющие надежды - все! - дальше плащи и зонтики. Плащи, плащи. И зонтики.

Кое-кто уезжает на юг, но в основном летний сезон закрыли все. Добросовестные дачники копают картошку и плачут, это не картошка, а какой-то конец света! Такое лето! Чего было и ждать? Грибники наелись и устали, бабушки продают астры и яблоки. В деревнях началась клюква. В городах студенческий бум. Студенты получают комнаты, ключи и матрасы, прибивают полочки и расставляют учебники. Учителя обкатывают новые платья и планы уроков.

Каждый раз, погружаясь в сентябрь, наша героиня удивлялась, до чего же органична осень для настоящей жизни. Температура, воздух, длина светового дня, цвет, запах, звук...
 
 «…осень дарит в подарок, словно зубу – пломбир, обожженному сердцу остывающий мир», - что-то такое…Всегда были сомнения по поводу этого «пломбир».
 
Все-таки осень – взрослое время года - жара спала, фантазии улеглись, мысли остыли, можно снова укрыться в строгое платье, в длинную юбку, глухую блузку, чулки, собраться и пережить еще один трудовой год.

 Когда-то, когда она была девушкой, она в это время устраивалась на работу, а увольнялась накануне очередной абитуры - в мае,  как уже где-то говорилось, в  молодости ее не выносили менеджеры по персоналу в силу  очевидной сезонности  ее трудовой активности.

 У нее было много знакомых с такой болезнью, правда, пути миграции у всех были разные: кто-то на весь сезон уходил в горы, и возвращался в жизнь только с первым снегом. Кто-то из года в год штурмовал театральные институты обоих столиц, став там старожилом и проводником для неофитов. Кто-то уезжал к морю и там пристраивался где-то по лайту поработать, чисто на «прожить», чтобы осенью вернуться в родной город – до весны. Кто-то никогда не возвращался в прошлогодний приют и ехал куда-нибудь с новыми знакомыми в неосвоенный Саратов или Екатеринбург. Не так и важно, где пережить зиму, если ты все равно живешь только летом.

А осень после бесприютного и непредсказуемого лета всегда служила убежищем. Все становилось на свои места, обретало перспективы и единицы измерения, как то: названия городов и улиц, номера домов, даты, учебные планы или должностные инструкции, рубли, часы и квадратные метры. Легкомысленность лета была приятна и имела смысл только в контексте сентября. Но и сентябрь был хорош не сам по себе.

 Сентябрь был с одной стороны платой за жар, а с другой – избавлением от него.  Осенью она с удовольствием и с оттяжечкой переваривала лето, как змея, проглотившая слона целиком. И эта возможность осмыслить и пережить снова была едва ли не лучше первоисточника. У этого лета, конечно, были нюансы, но они только подчеркивали правило.

 Поэтому она любила осень за защищенность, отстраненность, созерцательность и рефлексию.  За наполненность, пищу для мозга, и души, иногда и для сердца. За тишину. За пустынные пляжи, теплые одежды, закрытые тела. И даже отсутствие событий осенью воспринималось как благо, в отличие от всегда страждущего лета.

 Но сентябрь не был осенью собственно, это была такая увертюра, особенно на питерской почве. Потому что сама опера под названием «Осень» приходилась на октябрь - пору кленов. Питерские клены – это нереальное зрелище! А сентябрь был еще - так – соль с перцем – полуседой. Желтизны пополам с зеленью, серо-бурый. Такое неустойчивое состояние между буржуа и аристократом.  И хорош собой, и румян, и девушки оборачиваются, а породы, как будто не хватает, и костюмчик подкачал, или просто в возраст не вошел, или рукава коротковаты, или шляпа просится другая. То ли чего-то не хватает, то ли лишнее.

И она чувствовала себя в этом сентябре в таком же состояние. Неустойчивости. С одной стороны, это было удивительное, возникшее на руинах, чувство приближения к Надежде. Оно возникло занозой, примерно в области грудной клетки, расцветало, давало листочки, и грозило попортить диафрагму.

 С другой стороны, с костюмчиком был ровно такой же абзац, как у Питера. А в устойчивом состояние она с безнадежной регулярностью превращалась в собачку с маленькой бородкой. И этому сильно способствовал ее виртуальный роман, к которому она вернулась, как только появился допуск.
События лета внесли существенные коррективы в сложившиеся отношения, по крайней мере, с ее стороны. Она мало писала, больше слушала, и подозрительность ее росла день ото дня.
 
С той третьей стороны превращения были просто синхронными, и герой плавно менял человеческий облик на волчий, и где-то в промежуточном состояние тоже сильно смахивал на дворового пса. Все эти полу-пелевинские ассоциации можно было бы отбросить, если бы…
 если бы от этого ТАК не зависело душевное здоровье одного из участников. Каким-то звериным чутьем партнер нащупал больное место собачки, и давил на него жестким мохнатым носом. Он раздражался от непонимания и перемены в ней, а она не знала, как объяснить. И они изводили друг друга капризами и непрощением. Было ли это и вправду непрощением или игрой, но она реально обнаруживала у себя бородку, начинала подкашливать по-собачьи и при ходьбе ставить ноги иксиком.
Дело в том, что она много чего вспомнила, из своей забытой жизни, кроме основных событий.  (ЛЛ)




 
                *     *     *


               


Например, камин. Как уже говорилось прежде, это не был камин в прямом смысле этого слова. Это была такая большая ниша с каскадом полок разной высоты и ширины, очень стильная. В центре ее, в том месте, где должен был быть камин, стояла тумба под панель. Вообще, это и была ниша под панель. Но поскольку никто в их семье не фанател от телевизора, тумбу вынесли в коридор, где она оказалась крайне уместна. А на ее место прилепили маленький коврик, который он специально привез из Барселоны, где увидел просто случайно. Коврик был гобеленовый и изображал очаг. Получилось очень стильно. Все как в сказке: очаг папы Карло, нарисованный на холсте.
Полки же вокруг заполнялись, и довольно быстро. Они выставляли туда всякие штуки, которые привозили из отпуска, или других каких-то поездок, или покупали по случаю, или при нужде, или необходимости. Например, там стояли три вазы толстого стекла разной высоты, греческое блюдо из майолики, чайный сервиз костяного стаффордширского фарфора, которым он очень дорожил. Каменные носорог и бегемот, очень тонкой резьбы, которых она сразу невзлюбила. Потом у них там стояли бокалы, фужеры, рюмки, и прочее стекло для пьянства. Еще миллион всяких безделушек, которые копились со скоростью света, при их общей к ним нелюбви.



                *     *     *

               


У нее опять были одиннадцатые и десятые. И ее - теперь уже седьмой. С тех пор как она работала в школе, ей с удовольствием сливали старшие классы. В общем понятно. Часов мало, подготовок много, ответственность большая, ЕГЭ, куда проще вести три параллели малышни по русскому. Она не возражала. Во-первых, не выносила эту самую малышню. А во-вторых, не понимала, как там вести литературу. Вот и сейчас ее седьмой ставил ее в тупик.
Она мучительно переживала их пятый и шестой.  Эту необходимость корявого чтения вслух. Изучение теоретических вопросов - такое же буквенное и точечное. Хотя, конечно, успехи некоторых в аналитике приятно согревали ее профессиональное самолюбие. Дети со- и противопоставляли темы, сюжеты, образы, важно отмечали своеобразие композиции, позицию автора. Но литературы там близко не было.
Она без особого энтузиазма обновляла планы уроков и на седьмой класс. Литературы не было и там. Чистая методика с педагогикой. Если в пятом и шестом произведения были просто выдернутыми из исторического контекста перлами, то в седьмом они как бы должны были согласовываться с уроками истории, на которых следовало выстраивать эти исторический и социальный контексты, дабы ученик воспринимал сложную жизнь искусства слова от древности до современности.
Если в пятом и шестом теория литературы ограничивалась тупо схемами: род, жанр, сочинение–план, то в седьмом сравнения становились потоньше, сравнивались уже герои между собой и произведения между собой. Рекомендовали даже стилизации, но такое впечатление, что те, кто рекомендовал, никогда сами не преподавали в седьмом.
При этом ее очень трогал выбор произведений. А если выбор был не очень, то трактовка не оставляла сомнений – литература ВОСПИТЫВАЛА. Тарас Бульба становился положительным героем, лагерь бандитов и разбойников-запорожцев – оплотом боевого товарищества, образцом патриотизма. Уж если былины – то крестьяне – образец трудо- и миролюбия. Уж если летопись, то, конечно, правдолюбец-монах.
Пословицы – блестящие образцы народного афоризма. Если Ломоносов, то будущее русской науки. Если Пушкин, то «Полтава», «Медный   всадник».  «Песнь о вещем Олеге». Разумеется, летописные источники. И умный волхв, поучающий бестолкового Олега, а Бориса - Пимен в «Борисе Годунове». Даже Лермонтов - фольклорист.  И «Песня про купца Калашникова» об историческом прошлом Руси, и человеческом достоинстве.
 Из спесивого Тургенева взято мастерство в изображении пейзажа, да стихотворение   в   прозе «Русский язык», где он действительно хорош!   Из Некрасова – «Трубецкая» и величие духа русских женщин, отправившихся вслед за осужденными мужьями в Сибирь. Из грустного Чехова - многогранность комического в его рассказах.  Из глумливых Бернса и Зощенко выбрали перлы о справедливости и честности, о смешном и грустном. Из высокомерного Байрона - Гимн герою, павшему в борьбе за свободу Родины.
 Короче – лучшее.
Это было так деликатно. Вызывало столько уважения. Что хотелось самой сесть за парту и сложить руки, как надо. За этой тенденциозностью стояла такая интеллигентная женщина начала 20 века, дворянка, вероятнее всего, в скромном темном платье в пол, с хорошей осанкой и дикцией. И проблематика не выходила за рамки этого прекрасного образа:
Труд, как содержание человеческой жизни… идеи доброты, взаимопонимания, жизни для других… Своеобразие языка прозы Платонова - незаметный герой с большим сердцем…. Осознание необходимости сострадания и уважения к человеку. Неповторимость и ценность каждой человеческой личности… Два взгляда на мир: безразличие, бессердечие мещанина и гуманизм, доброта, сострадание героя Маяковского…Вера в творческие силы народа в «Старухе Изергиль» Любовь и ненависть… «В прекрасном и яростном мире»… Картины природы Пастернака, преображенные поэтическим зрением.
Героизм, патриотизм, самоотверженность, трудности и радости грозных лет войны. Народность, традиции. Сила духа…  Внутренняя, духовная красота человека. Протест против равнодушия, бездуховности, безразличного отношения к окружающим людям, природе… Осознание огромной роли прекрасного в душе человека... Взаимосвязь природы и человека… Размышления поэта о неразделимости судьбы человека и народа… О зрелости возраста (Гамзатова), зрелости общества, дружеского расположения к окружающим людям разных национальностей. Лирические размышления о жизни, быстро текущем времени.

При том, что единой картины не было. В каком-то смысле ей было даже интересно, как в таком квантовом пространстве может зародиться общее представление о литературе. Пока она не осознала, что в этом возрасте вопрос о национальной литературе, да и вообще о литературе не стоит. Поэтому она и не любила малышню. Такое в целом импульсное представление о культуре, «понахватанное». Да и национального вопроса для подростка не существует в мононациональной-то среде! Это если бы он жил, где-нибудь в Германии. Или в Америке. Или на Северном Кавказе. А потом выпал… Выпал…


 
                *     *     *




В эту знаменательную ссору она смела с полки в первую очередь все безделушки.
- Знаешь что, благодетель хренов, не надо делать вид, что это я во всем виновата! Я так устала оправдываться! Сколько можно!
- Слушай, я такого не говорил… Из меня-то монстра не лепи!.. Но в нашем бюджете – серьезная брешь! С этим-то можно было бы и согласиться! Или мне и это нужно держать в себе, дабы не поранить твою нежную организацию? Жизнь это конечно не порушит… Но, твою ж мать, как это некстати! твои проблемы омрачают существование – ты знаешь?
-  Ты мою жизнь точно так же разрушил! Если не покруче!  Белый, пушистый! И как только у меня появятся деньги, я от тебя уйду!
- Уж не угрожаешь ли ты мне? – и он, наконец, посмотрел на нее из-под очков.
- Нет, не угрожаю. Ставлю в известность, - она нервно ходила из стороны в сторону…
- Ну, так чего же ждать, может ты сейчас, соберешься и уйдешь? - он отодвинул мышь и откинулся на спинку стула.
 Она на секунду замешкалась. А потом на пол полетела первая ваза. Самая большая…
- Ты – е…нутая баба! – сказал он и поменял позу на менее вальяжную.
- А ты – самонадеянный индюк! Мы с тобой два года спим в одной постели, а ты так и не осознал степень моего сумасшествия!
- Да уж куда мне! До ваших-то глубин!.. Или высот?
Вторая ваза поменьше последовала за первой и так же не эффектно раскололась на несколько крупных частей.
- Не знаю, глубин ли…, или высот…, но чего-то в тебе реально не хватает. Скромности что ли, или наоборот. Потому что ты все еще не веришь, что я могу от тебя уйти. Знаешь, это бесит!
- Неужели? - он картинно поднял бровь.
Последняя ваза так же бесславно закончила свою жизнь у камина папы Карло:
- Представь себе, блистательный мужчина! – и она демонстративно передвинулась к следующей полке, - некоторые женщины бывают такие дуры, что УХОДЯТ от богатых мужиков. С голой жопой! на мороз! Бездарно недооценивая материальные блага, которые приносят эти самые блистательные мужчины в их жизнь!
- Ну, как умный человек, я все-таки полагаю в собеседнике, по меньшей мере, такой же ум… Какой-никакой трезвый взгляд на ситуацию… И в каком-то смысле благодарность, ты знаешь… Блять, че ты делаешь?!
В это время на пол полетели причиндалы для пьянства… Весь первый ряд
Он едва удержался, но усидел на месте:
- Ты знаешь, сколько это стоит?
- У тебя тут еще английский фарфор, так что не беси меня! – угрожающе прищурила она глаза, и скрестила руки на груди…
- Вот если ты до этого доберешься, я тебя убью, я тебе обещаю! - и он опять уткнулся было в ноутбук.
- Ну, вот, наконец-то ты осознал степень моего безумия! И вот теперь, с этим пониманием ситуации, послушай сумасшедшую женщину! Никто! Никакая тварь, до тебя, меня не покупала!
- Ну, я бы сказал, что гордиться тут нечем!
 Второй ряд стекла полетел на пол. Падало стекло значительно эффектнее, звон, блеск, осколки. Она проследила реакцию и продолжила:
- Ни одна… тварь… не смела… покупать меня за такую дрянь!.. Я беру только любовью, понял! И ты со своим английским фарфором – банкрот! Понял! Ты мне не интересен!
- Зал аплодирует стоя, - он по-режиссерски рассматривал картинку, - ты знаешь, разруха тебе идет!
Ей, наконец, удалось дотянуться до немецких винных бокалов, они разбились с божественным звуком:
- Куда уж нам, бомжам…! Конечно! Твой уровень женщин – проститутки на вокзале!
Теперь уже он смел со стола все, что попалось под руку. Она струхнула, но все же продолжила, с опаской отступая в коридор:
- А ты женись на модели… Они тебе больше нравятся, и они заточены под это… Вам есть чем меняться! А я в этих торгах больше не участвую! -  она быстро надевала сапоги.
- Эту шубу тоже купил я, - сказал он едко, продолжая сидеть за разоренным столом.
- Я пришлю ее тебе по почте, - она быстро застегивалась, нервно следя за его движениями, - не думаешь же ты, что я, действительно, уйду голая на мороз!
- Через пять минут ты вернешься! Может, не надо вот этих пошлых сцен! Постоишь в подъезде и вернешься!
- В этом твоя главная ошибка! - сказала она.
- Ключи!
Она брякнула ключами о тумбу.
- Может, тебе денег дать?.. на такси?..
- Я тебя ненавижу!.. - она вышла в комнату, во всеоружии: нарядная, одетая и готовая в любой момент убежать, - И я к тебе никогда не вернусь! Я вообще уеду из этого ****ского города! И даже не буду ждать, когда появятся деньги! Меня же здесь не держит ничего… Семьи у меня нет! любовника нет! Сын, по-любому, со мной…. А работа. Не работа и была… Раз я до сих пор в содержанках – значит, не работа и была!
Он сделал движение встать… Она пулей метнулась в коридор и захлопнула за собой дверь…


Это было в марте…