Глава 63. Е Ф К

В блоковедении о Евгении Книпович говорили, что это "последняя современница близкая поэту". Действительно, погружаясь в жизнь поэта, с благодарностью, узнаешь об этой молодой девушке, скрасившей последние годы жизни поэта.

В революционные годы (1918-1921 гг.) в доме Блока появляется Евгения Федоровна Книпович, которую на полях своих ежедневников поэт обозначает инициалами Е.Ф.К. О ней не так много пишут исследователи жизни поэта, так как они отталкиваются от блоковской поэзии, а об Е.Ф.К. он стихов не писал. Совсем не потому, что она была этого недостойна, а просто в последние годы жизни Блок "оглох", он уже не слышал музыки поэзии и виршей не слагал. 

19-летняя Женя Книпович в декабре 1917 года послала Блоку по почте свои стихи, чтобы узнать его мнение о своем творчестве. Стихи были еще «дооктябрьские», и в ответном письме Блок сказал: «Я мог бы сделать Вам довольно много технических замечаний относительно Ваших стихов, которые пока — ничьи, но могли бы стать Вашими при известных условиях...
Оттого ли, что Вы так любите искусство, Вы очень замкнулись — лица не видно, голоса не слышно. По стихам и по письму мне кажется, что Вас не коснулись события… Не думайте, что я Вас призываю думать о политике. Я Вас призываю к потрясению, к прозрению, к удивлению, с которого начинается поэзия, так же и философия».

Евгения в ответном письме о «незатронутости» событиями отозвалась довольно сердито. Вскоре от Блока пришло коротенькое письмо: «Простите, если я Вас не понял. Я не хотел Вам причинить неприятность. Переписываться теперь трудно, если хотите — зайдите просто, позвонив по телефону, чтобы застать меня дома». Так и произошла их первая встреча и трехчасовой разговор, но говорили они не о поэзии, а о революции, жизни, культуре.

Затем встречи и переписка продолжались. По воспоминаниям Книпович, самой большой любовью Блока среди великих реалистов Франции оказался Флобер. Возможно в этом он следовал вкусам своего отца. Он даже переводил в свое время «Юлиана Милостивого». А роман «L’Education sentimentale» по его настоянию на заседании редколлегии «Всемирной литературы» стал называться «Воспитание чувств». Запомнилась Книпович и ненависть Блока — исступленная, какая-то физическая — к буржуазии. Об этом писали и многие другие его современники. Как раз в это время Блок готовился к написанию статьи "Интеллигенция и революция" и поэмы "Двенадцать".

Постепенно Евгения стала замечать сложность и неоднозначность личности Блока. "Скоро я стала интуитивно ощущать и существование дремлющего «второстепенного» — отголосков всего того, что выходило на поверхность в самые глухие годы реакции. «Баюкающая» привлекательность мыслей о самоубийстве, двойники, многие, которые живут в нем... Я тогда... определила это как существование двух Блоков, и этот второй сковывал меня в общении, потому что «второстепенного» хватало и у меня самой".

27 марта 1918 года, во время их очередной встречи, «второстепенное» вышло на поверхность: неверие в себя, груз прошлого, ощущаемый через образ одного стихотворения Ибсена («труп в трюме», который не даст кораблю дойти до цели), и, тогда Блок задал прямой вопрос: «Как вы думаете — выкручусь я?»

Девушка растерялась и не знала, что ответить. Впоследствии она казнилась, что обманула оказанное ей Блоком доверие, и это привело к отчуждению, и к тому, что она на три летних месяца уехала из Петрограда.

Но в начале осени в письме она попыталась ответить на вопрос, заданный Блоком в том мартовском разговоре.
"У меня такое чувство, — писала она 1 сентября 1918 года, — точно я стою под висящей лавиной. И не об этом ли говорил Ибсен в «Когда мы, мертвые, пробуждаемся»? Неужели нельзя встретить солнце и не быть погребенной под снегом?.. Теперь я понимаю, почему Вы говорили, что стихи о Прекрасной Даме лучшее, что Вы написали. Тогда с Вами был тот луч солнца, за которым Рубек шел на гору и который Вы потеряли в красивом сне, в хмельной радости мира, — в Нечаянной радости, которую Вы сейчас ненавидите за это. Верно ли я поняла? И верно ли я поняла «Двенадцать» как залог того, что из своего мира Вы вырветесь в мир большой? Потому что знать то, что Вы знаете, и не выкрутиться — это невозможно. Вы знаете много, скажите, есть ли спасенье, дойдет ли солнечный луч? Не пророчества я жду от Вас и не откровения, но сейчас я не верю Вашим словам о том, что Вы не выкрутитесь, как не можете им верить и Вы».

В ответ на это она получила от Блока замечательное письмо, что он тоже часто думал о ней в эти месяцы и что ничего для них не потеряно, и они снова будут что-то «делать вместе». Вот тут-то, очевидно по его рекомендации, она и стала заведующей группой архивных разысканий Репертуарной секции Тео Наркомпроса, получивши двух «подчиненных», которые оба были старше нее. И кроме того, она была «вовлечена» в работу по Гейне и для народной серии «Всемирной литературы», а после праздника первой годовщины Октября должна была по требованию Блока написать статью о «Мистерии–буфф» Маяковского к ее первой постановке.

Далее она вспоминает: "Я не помню точно когда, но, очевидно, еще в конце 1918 года, Блок сказал мне: «Я хочу вас познакомить с моей мамой, и потому, что мама — это я, и потому, что она живет в том же доме, и у нее тепло, и там мы можем хорошо встречаться и говорить вдвоем и втроем»". В 1919–1921 годах они виделись настолько часто, что переписки между ними быть не могло.

И вскоре мать Блока попросила, чтобы Женя не звала ее по имени–отчеству, а называла бабушкой. И часто из верхней квартиры, где жил Блок с женой, он спускался в квартиру матери, тогда по воспоминаниям Е.Ф.К.: "мы с ним, как благонравные дети, садились рядом на маленький диванчик, и топили печку, и сидели у печки, и шли долгие разговоры. А когда Блок колол лучину для самовара или растопку для печки, яростно ворча на недостаточно сухие поленья, я должна была ассистировать, сидя рядом на табуретке. Разговоры шли и о прошлом, и о сегодняшнем дне, о литературе и о людях, о друзьях юности — Андрее Белом и Сергее Соловьеве, неистощимом на выдумки авторе оперы «Подкидыш», где он единолично исполнял все партии — мужские и женские".

Несмотря на всю доброжелательность рассказов, вывод Блока о друзьях юности был однозначен: «Мы с мамой — искони здоровые; они — искони больные». Много было говорено и о современной литературе, Блок научил ее понимать и любить творчество Андрея Белого, особенно его прозу. Не только «Петербург», но и «Серебряного голубя», которого она раньше не знала.

Оба они — и мать и сын — высоко ценили Розанова за тот дух глубины и пытливости в исследовании человеческого сознания и подсознания, который живет в «Уединенном» и «Опавших листьях». Но, отдавая должное таланту Розанова, Блок все-таки ощущал его как глубоко чужого. И не только из-за духа «Нового времени» и личных выпадов против самого Блока. По-видимому, это ощущение чуждости было взаимным. По словам А. Белого, Розанов так определял внешность Блока: "Античная маска, за которой прячется лицо колдуна из «Страшной мести».

Иногда Блок брал обеих — Александру Андреевну и Евгению — «наверх», в свою квартиру. Великий книголюб, он «хвастался» редкими и любимыми книгами, показывал альбом по имени «Всякая всячина», где по его плану были вклеены фотографии, картинки, рисунки. «Экспозиция» в альбоме не была постоянной — она менялась.

Евгении хорошо запомнился их разговор 31 июля 1919 года, когда Блок ей показывал «Всякую всячину». «Блок стоял, нагнувшись, за моим креслом, показывая мне свою «Всякую всячину». И действительно «всякая всячина» — тут и Стриндберг, и немецкая пестрая лубочная картинка..., затем портреты друзей, рисунки Анненкова, Чехонина, Добужинского — подаренные;.. «мазня» (по выражению Блока) Городецкого, Гоголь в гробу и т. д. и, наконец, целая страница портретов отца. Дойдя до этого, я вся сжалась — весь ужас страшного мира глянул на меня из этих глаз, и вместе с тем похож на Блока. У него были (по словам Александры Андреевны) зеленые глаза, сросшиеся брови, очень черные, бледное лицо, непомерно яркие губы. «Похож он на Сашу?» — спросила Александра Андреевна. «Да… есть».

В то время Женя Книпович не была связана с литературной средой и не испытывала никакого желания в нее входить. И Блок свою юную подругу ото всех изолировал, он хранил ее только для себя. "Сейчас я сказала бы, что он «ограждал» меня от моих ровесников,.. особенно от тех, отношения с которыми могли стать неповерхностными. Против внешних или же «светских» встреч, редких при моем образе жизни, он — не возражал". Исключение было сделано для женатого Алексея Михайловича Ремизова. С ним Блок ее познакомил сам и затем спокойно и с удовольствием расспрашивал об их встречах.   

"С Ремизовым у меня образовался род дружбы, хотя мы и разные по возрасту и по складу. Я, очевидно, ему чем-то нужна, и он мне также. Так и сидим вдвоем у печки... Но и дружба с Ремизовыми все-таки находилась «под контролем». Когда (где-то в начале 1920 года) Серафима Павловна... предложила поселиться нам вместе, что облегчило бы мой быт, «добро» со стороны Блока я на это не получила".
«Ох, ревнивище, ревнивище», — качала головой Серафима Павловна.

В первую встречу Жени с матерью Блока в мае 1918 года они не «поглянулись» друг другу. Женя восприняла ее как нервную старушку, она же решила, что «барышня с папиросой — это очередное Сашенькино донжуанство».

Но впоследствии их очень частое личное общение привело к тесной дружбе. Жене теперь нравилась мать Блока: "В этой старой женщине — больной, маленькой, хрупкой — жила какая-то «внеличная» сила. В ней не было ничего «дамского», как в Анне Ивановне Поповой (вдове Д. И. Менделеева, матери Любови Дмитриевны), ни профессорски–светского, как в Александре Дмитриевне Бугаевой — матери Андрея Белого... В ней ощущалось что-то старинное, дворянское — от 40–х годов, а может быть, и от 30–х, — высокая, наследственная культура, романтизм, изящная насмешливость тех женщин, с которыми дружили Пушкин, Гоголь, Тютчев, Баратынский. Но ней было то, о чем Блок говорит в «Возмездии»:

Так было и с моей семьей:
В ней старина еще дышала
И жить по–новому мешала,
Вознаграждая тишиной
И благородством запоздалым
(Не так в нем вовсе толку мало,
Как думать принято теперь…
И нигилизм здесь был беззлобен,
И дух естественных наук
(Властей ввергающий в испуг)
Здесь был религии подобен...
И заколдован был сей круг:
Свои словечки и привычки,
Над всем чужим — всегда кавычки,
И даже иногда — испуг…

Отношения молодой подруги Блока с его женой Любовью Дмитриевной складывались по–разному. Поначалу приняла она ее появление хорошо и просто, быстро «признала» нового члена семейства. Хохоча, она рассказывала Александре Андреевне о той сцене, которую ей устроила Л.А. Дельмас при встрече на рынке, требуя объяснения, «почему эта девочка заняла такое место в вашем доме?». Но постепенно и у нее возникло недовольство, появилось ощущение, что «девочка» получает «не по чину», что Блок слишком близко сошелся с ней, что он, любитель одиноких странствований, слишком часто делает Женю спутницей и товарищем в загородных прогулках. Существование этого «подтекста» стало ощущаться очень явственно, хотя и без мещанских «выпадов». И особенно все это обострилось к ранней весне 1921 года.

Женя часто посещала театр с Блоком. В начале 1919 года в театре состоялось ее знакомство с Корнеем Ивановичем Чуковским, перешедшее в дружеские отношения, «разрешенные» ей Блоком. Познакомил их сам Блок на каком-то из спектаклей Большого драматического театра и усадил Чуковского на свое место рядом со ней, а сам ушел в другой конец ряда и оттуда все поглядывал — идет у них разговор или нет.Когда Женя Книпович видела их вдвоем — Блока и Чуковского, то ее поражала их контрастность: Блок был «статичен», а Чуковский — весь в движении. Как-то в озорную минуту Книпович ему сказала, что он похож на вербную игрушку — крокодила из дощечек, его держат за хвост, а он извивается и гнется во все стороны. Что касается «статичности» Блока, то, по мнению Книпович, она была особой. В ней не было ничего «каменного», «застывшего». Это была величавая статика динамичной силы, скрытая за таким спокойствием, какое свойственно, например, портретам людей Возрождения. Известно, что Вячеслав Иванов написал в своем послании Блоку:

Я видел: мрамор Праксителя
Дыханьем вакховым ожил,

Блок с Женей часто выезжали за город. Первый раз они поехали в Стрельну вместе и бродили по парку и сидели на ступеньках лестницы и почти не разговаривали — от какой-то блаженной лени и отрешенности от всего «городского». Добираться до Стрельны можно было либо на поезде, либо на трамвае, который шел от Нарвских ворот, очень долго, дребезжа и раскачиваясь. Потом они уже приезжали туда порознь и встречались после купанья на условленном месте («у грота с колодцем») и бродили по дорожкам и сидели в траве все с тем же ощущением блаженной отрешенности.

Летом 1920 года Блок стал носить очень красивый аметистовый перстень своего отца. Как-то в Стрельне Женя захотела рассмотреть перстень поближе. Блок снял его с пальца и вдруг сказал: «Поносите его, хорошо? А потом я его опять возьму». Женя согласилась. Было это 17 августа 1920 года, за год до смерти поэта. Перстень, перекочевавший на ее руку, естественно, вызвал большое оживление и толки в кругу знакомых.

А осенью 1920 года кончились летние прогулки в Стрельне, и Женя вернула в конце сентября перстень его законному владельцу, получив взамен красную розу. Она приступила к своим обязанностям во Всемирной литературе. Началась работа над статьями о Гейне, о Пушкине, возобновились походы с Блоком в театр, и встречи с людьми и на людях.

И постепенно, очень постепенно у Блока - в жизни, отношениях, быту проступали черты внутреннего неблагополучия, тревоги, раздражения, нависала какая-то еще неясная угроза. К Евгении Блок был в ту пору неизменно добр и ласков, но шутки и смех становились все реже и реже. А вопросы и размышления его о том, где, в чем живет то, что родилось в Октябре, становились все настойчивее.

Травля, развязанная против Блока «главными интеллигентами» (его выражение), стихла в пределах страны, перекинувшись за рубеж. Но Блок потерял литературную среду, в которой он черпал новые идеи и мысли, ее теперь не было. Оставались рядом лишь Андрей Белый, который был погружен в свою антропософию, да Иванов–Разумник, который находился в плену левоэсеровской революционности. 

Блок был великим и страстным книголюбом, и в марте 1921 года Евгения, желая как-то его развлечь, подарила ему первое издание «Горя от ума» из библиотеки своего деда. В книгу были вклеены листы тонкой пожелтевшей бумаги, где выцветшими чернилами было вписано все выброшенное из текста цензурой. Блок любовно, как живое существо, взял книгу: «Спасибо, я рад, я, может, еще смогу потом и больше обрадоваться. Но сейчас — для меня есть только то, что с собой в могилу».

Затем с 1 по 11 мая 1921 г. была поездка Блока в Москву — страшная поездка, по мнению Жени, которая подорвала последние силы поэта и его волю к жизни. Он очень изменился, даже внешне, после этой поездки.

В конце мая Женя вынуждена была уехать в Москву, к матери, похоронившей только что сына — ее младшего брата. Командировку (что тогда было не просто) выхлопотал ей Блок. Она даже не успела проститься с ним, уезжая. Вернулась она в конце июня, Блок уже слег, а Александра Андреевна, по настоянию жены Блока, уехала в Лугу, к своей младшей сестре — Марии Андреевне. О последних неделях жизни Блока Е.Ф.К. написала большое письмо Корнею Ивановичу Чуковскому, который в это время был в деревне.