Соло на бэк-вокале. Глава 42

Глафира к ее визиту вызвала группу поддержки. На Витебском вокзале она увидела Ваню и Викусей, и спряталась за ларьком. Ехала в другом вагоне, и вышла из него попозже, чтобы дети уже успели сойти с перрона. Чужая любовь – большое испытание.

-  Ну как вам Викуся? -спросила она у Глафиры, глядя в окно на детей, вот уже пять минут набирающий охапку дров у образцовой поленницы во дворе.

- А что молодец! Ну, что не на бюджет – плохо, но переведется на следующий год, на курс раньше, или так останется. Раз папа платит.

- А что у нее баллов не хватило?

- Да нет, опоздала она на зачисление. Долго думала, надо было в августе все это делать…

- А выбор? Вас не смущает ее выбор?

- А что? выбор, как выбор, не хуже, чем у других.

- Да, нет, ну, просто физика.

- Ой, Ленка, я тебя умоляю! Ты думаешь, я такая обалденная была заучка, когда поступала на физику, и болела этим, и все такое… Нет, конечно. Там стипендия была повыше, хлебные карточки давали. А так я физику и сейчас не понимаю…

- Да ладно!

- А что ты хочешь? Ты когда с физиками говоришь, думаешь, «ничего не понимаю!» - да?

- Да.

-  А я когда с физиками разговариваю, «я ПОНИМАЮ, что ничего не понимаю» - и Глафира жизнеутверждающе улыбнулась.

- Да ну вас! Я же к вам как к эксперту.

- Так я, как эксперт и отвечаю. Теория науки, Ленка, это такая опьяняющая тайна - сказала она нарезая салат - А обслуживают все эти сложные вещи вот такие девочки, как наша Вика, как я была: собранно, сдержанно, без любви, без спешки, без эмоций… Без фантазий, между прочим… Что очень полезно в производственной текучке… Ну, что, дети, вы долго еще будете тормозить процесс - крикнула она в форточку.
Вика с Ваней, наконец, насобирали две охапки дров и потопали в их сторону.




ПОТОЛОК.



Наше поколение – первое в России, которое делало карьеру свободно. До нас крестьянам мешали сословные барьеры и нищета, «думающим людям» - косность царского аппарата. Потом думающим людям мешала партийная бюрократия и плановое хозяйство.

А мы были невероятно свободны. Более того, в качестве прощального бонуса от великой страны мы получили неплохое образование с гимнастическими секциями и судомодельными кружками.

И мы первые, кто познал весь ужас этого. Может, мы вообще единственные. Наши родители ближе к старости могли блаженно мечтать, что вот черти кем бы они стали, если бы наверху не сидели полные дятлы, требовавшие для поступления в МГИМО характеристику обкома, клавшие на полку великие фильмы, топившие в волоките гениальные изобретения. Наши дети, вполне возможно, будут к старости блаженно мечтать, что вот черти кем бы они могли стать, если бы у них в детстве были хорошие учителя и судомодельные кружки.

А нам валить не на что. Нам судьба давала шансов сполна. От нас характеристик не требовали. И даже дипломов. Нас не зажимали. Нам давали микрофон, чистый лист – твори! Цель выходила на линию огня – валяй, порази всех меткостью.

И вот сейчас мы оглядываем то, что получили в итоге, и недоумеваем – вот это что, всё, на что я способен? Нет ничего унизительней этого чувства предела своих возможностей. Не узда тебя остановила, а усталость. Вселенная тебе послала больше женщин, чем у тебя оказалось спермы. Бескрайнее небо над головой, движок ревет, но ты больше не поднимаешься. Потолок. Стискиваешь зубы, но голова начинает ныть, буквы формул разбегаются перед мысленным взором, решение ускользает. Тебе не просто дают писать, тебя умоляют написать, страницы нужно чем-то заполнять, но слова исторгаются какие-то плоские. Цель как на ладони, а пули уходят куда-то вбок. Ты тупая, слабая, косорукая свинья. Неимоверно мудры все те, кто не взял тебя или уволил.

Я впервые задумался над этим, когда пытался представить, почему мой друг, вроде бы вполне нормальный человек, очень сильно ударил свою жену. Ну, уходила она, и что? Конец жизни, филфак закрыли? И вдруг понял: именно что конец. Причем бесславный. Не о том мы мечтали в своих юношеских мечтах, что от нас будут женщины уходить. Мы в будущем себя видели во всем блеске могущества. У нас же была свобода.

А если женщина уходит, да еще беззаботной походкой – нет, это не блеск могущества. И замена женщины в этом смысле ничего не поменяет – это всё равно, что менять масло в дырявом баке. Причем тебе уже за сорок, и похоже на то, что в твоей жизни уже ничего радикально не поменяется. Так что «крейсер под моим командованием уже никогда не выйдет в нейтральные воды». С твоего крейсера, дружок, уже бегут женщины. Даже не настаивают на разделе имущества, как бы намекая, что и делить-то особенно нечего. Нет, ты можешь поднапрячься, и добиться, чтобы она осталась. Или даже не подумала уходить. Но ведь ясно же будет, что в астральном-то плане она давно ушла.

И валить, напоминаю, не на кого. Тут действительно и ударишь, и завоешь.

Мой знакомый выл и пил две недели. А потом решил, что виноват Путин. Вот черти кем бы мы стали, если бы наверху не сидели полные дятлы.
                (Л.К. 2008)




- Ну, как вы там устроились?

- Да как, Ваня в одном месте живет, я в другом. Хотела вообще дома жить, а потом передумала…

- Почему?

Ваня хрюкнул, и сунул в рот, пол котлеты:

- Меня ее соседки любят и оставляют ночевать.

- Дурак! - сказала Вика, не очень-то обиженно - просто там у всех какие-то приятели, у кого ночуют, у кого – так, мы не выделяемся.

- Ну, а вообще, как вам учеба?

- Да еще не понятно - сказал Ваня - как в школе, только уроки длиннее.

- А то, что Вика, ну, что вы вместе учитесь - задала-таки ЛЛ вопрос, который они обсуждали с девочкой.

-  А что, нормально, будет нам рассчетки делать, она, знаете, как считает!

- Да? -  ЛЛ с Глафирой другими глазами посмотрели на Вику.

- Да, я всегда хорошо считала, вы не знали? Я же говорила, я усидчивая, меня цифры, столбики даже успокаивают, как вязание.

ЛЛ с Глафирой снова переглянулись:

- Надо за это выпить - вдруг сказала Глафира. И ЛЛ достала бутылку вина, «Каберне» прочитала Глафира - мы такое уже пили однажды…

- Ну, это был неудачный заход.

- Ванечка, давай достанем бокалы, - сказала Глафира, и сердце ЛЛ кольнуло утратой. На минуту она даже выключилась из общего разговора.

- Лен-на-а! ну, ты где там?

- А да-да-да…

-  Давайте выпьем… Дети, за вас. Вам успехов в учебе.

Они все хлебнули по глотку и перешли к прекрасным Глафириным котлетам:

- М-м-м, кусно! -  сказала Вика, - вы меня научите такие котлеты? А то Ванька мене все время какими-то плюшками кормит.

- А че? Я люблю… У меня мамка вообще не стряпает…

- Вот! чему должна научиться жена в первую очередь! – важно подняла палец Глафира. И Вика с опаской покосилась на Ваню - Ну, а что нового на ниве образования? - перевела разговор Глафира.

- У меня Лена Маркова переписала Онегина - ответила ЛЛ.

- Да? Маркова?  -  спросил Ваня.

- Да? «Онегина»? -  спросила Глафира.

- И как?

- Ну, у нее Татьяна современная такая… девушка, полюбила Онегина, потом его потеряла, вышла замуж, сделала головокружительную карьеру, а потом снова нашла. И он потом к ней пришел, а она уже в разводе и слишком высоко для него. И он страдает. Она до него снисходит, и они женятся. Хеппи енд. Примерно так.
- И что в стихах?

- Да, в стихах! Представляете! И это самое удивительное! Там много неудачного, и неудачные именно куски, явно слепленные под Онегина, но есть несколько строф, вы знаете, Глафира, прямо очень хорошо, очень достойно! Сильно, легко, игриво, и рифмы такие удачные, просто прекрасно! – ЛЛ засмеялась и полезла в портфель за бумажками.

 Пока она копалась, Глафира добавила Викусе салатику, а Ване котлетку.

- Вот… найду сейчас… ага… вот:


А мне, Онегин, пафос этот,
Угрюмый, монотонный быт,
Мои успехи в вихре света,
Мой дом, мой офис, мой рапид,
В один момент сменить я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот лоск, гламур и джаз
На летний зной и поздний час,
Свое нелепое признанье
И сквер, где были мы с тобой,
Неразведенные судьбой…
На наше первое свиданье,
Под окнами знакомый свист,
И монитора белый лист.


- Надо же, как… - сказала Глафира - И что это хорошо?

- Да! Просто прекрасно! особенно вот это «и монитора белый лист». Я третий день не могу прийти в себя от этого «Под окнами знакомый свист и монитора белый лист…»  Молодец! Представляете? Учу девочку три года, и не знала, что такое у меня чудо.

- А ты не с самого начала?

- Не, я у этих только с девятого, и только литературу.

- Но самое удивительное во всей этой истории, знаете что, Глафира Андреевна, что я читала ее версию, и понимала, что Я сама попыталась переписать Онегина…  А он упрямо не переписывается. Счастливый конец или не получается, или получается, а потом все равно заваливается в несчастливый. Что ты будешь делать!

- А почему у тебя дети все время редактируют классику.

- Да это мы с вами, Глафира Андреевна, вон с легкой руки Вики с Ваней завели такую моду. И я прекрасно понимаю, что это не единственный способ, обращения с классикой. У меня есть знакомый… был знакомый, который так крутил классикой, что… я даже попытаюсь сейчас найти. Ване должно понравиться… Так это все по-мужски жестко, я бы даже сказала.

- Да? – Ваня заинтересованно заглянул в ее листочки.

- Не… это не здесь… - и ЛЛ выбралась из бумажек и забралась в планшет.



О ВТОРЫХ.



Мировая литература посвящена тем, кто пришел Первым. О Вторых поминают редко.

Читатель охотно берет истории борьбы и победы; истории неудач и поражений не нужны никому - сами можем кучу рассказать, зачем нам еще и чужие.

Тристан, безропотно уступивший свою Изольду - дикое Средневековье. Кроме того, Толстой сделал мешковатого и ранимого Пьера Безухова героем своего романа. Он одерживает победу, поскольку в финале Наташа Ростова достается ему. Но это - победа терпения, а это сомнительная победа. Точно так же можно сказать, будто во всех битвах побеждают вороны и грифы.

В "Войне и мире" очки вообще присуждаются не "по правилам". "Первым" - во всех смыслах - был ведь Куракин. У Мопассана быть бы ему главным героем, но в пространстве Толстого он сугубо проходная фигура. Литавры гремят графу Андрею. А ему, если разобраться, досталось вернуть на путь добродетели разочарованную и униженную московскую барыню, у коей было слишком много друзей: честь и удовольствие второсортные.

А там и Безухов "дождался" - ему счастье принесли французские ядра. Но и получил вместо цветущей девы уставшую от жизни вдову, явно недовольную собой и, соответственно, тем, кто рядом с ней. Стоит ей набраться сил и уверенности - только её и видели.

Пытаясь опровергнуть циничную правду этого мира, великий роман лишь по-своему подтверждает её: справедливости нет, каждому - своё. Отпущенный по водам хлеб не возвращается, наград не бывает. Если хочешь брать - надо брать и уж точно не давать. Цветы удовольствия срывают веселые и безответственные. Им всё дозволено, ибо жизнь строга только к порядочным и честным.

Сентиментальные добряки обречены утешать и помогать. Утешаемые видят в них лишь отражение своего горя-слабости и потому от души ненавидят, мечтая сбежать при первой же возможности.

Любят других - безразличных и жестких. Это даже не "естественный отбор". Просто ни для каких других отношений с миром те не приспособлены - с них глупо что-то требовать, чего-то от них ждать. Их остается только любить, презирая и жалея остальных. Для этого есть основания: есть мнение, что заботливым и добрым вынужден быть тот, у кого не достало силы быть безразличным и жестким.

Однако даже заботливым хочется любви. Так же и умных подчас терзают животные страсти. Но, раз они не согласились полностью жить в мире инстинктов, им отказано и в малом. Тех и других природа наказывает за внутреннюю противоречивость. Проявляя заботу, глупо надеяться на любовь; если демонстрируешь ум, не жди, что к тебе воспылают страстью.

В конечном счете, виноваты социальные стандарты, навязывающие в принципе разным людям одинаковые критерии успеха и счастья. Это ось, относительно которой и оказываются одни первыми, а остальные - остальными.

Ночь выносит приговоры, перед которыми бессильны любые теории: одни пасутся среди лилий, другие бредут под дождём. Причем мир хранят и движут вперед именно вторые. Как без них, ведь они загоняют дичь, которую едят другие, они обеспечивают чужой успех. Конечно, лидеры умеют бесстрашно бросаться в темноту - но чего стоит этот порыв, если их с хвоста не прикроют другие?

В этом мудрость природы: на ответственных участках стоят надежные люди, умеющие делать дело. Их обносят наградами, потому что праздничные пиры сбивают с рабочего ритма. Идиотам и пустозвонам уготованы начальственные кабинеты и постели наложниц, где они не смогут принести вреда прогрессу и народному хозяйству. Всё это несправедливо, но мудро.

У вторых есть важная награда: им позволено бродить и размышлять о сути жизни. Судьбою обречены именно лидеры и победители. Они должны, они вынуждены лезть вверх, рваться вперед, не имея даже права подумать, нужна ли им эта победа. Судьба не дала им права выйти из боя, отказаться от победы. Не примешь повышение по службе - ноги переломаешь.

У сильного есть все права, кроме одного - отказаться от силы. (Л.К.)


- Да… грустноватый финал. Я как-то сама не ожидала…
- А че, мне понравилось… Бросьте ссылочку.
- Да, хорошо… Я-то хотела привести пример, как обращается с классикой зрелый автор. Не школьник, которому за это поставят пять или кол. Поэтому он вынужден фильтровать. Но это не значит, что я разделяю позицию автора, и тем более приглашаю вас так смотреть на вещи.
- Ваша ЛЛ включила училку, все дети… Заканчиваем ужин…вы дежурные по посуде… А мы пойдем баню топить.