Глава 1. Билет пропадает

Ира стояла перед дверью Никиной квартиры и смотрела на щель между дверью и косяком так внимательно, будто там можно было прочитать постановление о её дальнейшей жизни.
Дверь была приоткрыта.
Это, конечно, могло означать что угодно. Например, что Ника вышла выбросить мусор и сейчас вернётся. Или что у неё снова заело замок, как в прошлом месяце. Или в квартире случилось что-то ужасное — скажем, лопнул сифон под раковиной, а Ника, как человек решительный, вступила с ним в неравный бой.
Но Ира почему-то сразу подумала не про сифон.
После последнего экзамена она чувствовала себя человеком почти взрослым и почти свободным. Мир вокруг должен был стать светлым, широким и обязательно с хорошей погодой. В крайнем случае — с мороженым за двадцать копеек.
Но Никина приоткрытая дверь  в эту праздничную картину не вписывалась.
«Позвонить бы», — подумала Ира.
И тут же другой, куда более вредный внутренний голос сказал:
«Ага. Позвони. Чтобы все сразу поняли, что ты пришла. Нет уж, тихонько. На цыпочках. Интересно же».
Ира вздохнула и, чувствуя себя одновременно разведчиком, преступником и дурой, осторожно вошла в квартиру.
В коридоре было тихо. Так тихо, что собственные босоножки показались ей сапогами пограничника. Она прошла дальше, стараясь не задеть ни стенку, ни коврик, ни собственную совесть.
Из комнаты доносились приглушённые звуки телевизора. Там кто-то любил кого-то под музыку, страдал красиво и, судя по голосам, собирался страдать ещё долго — до самого конца фильма.
Ира остановилась у двери в комнату.
Сначала она увидела экран телевизора. Потом — край дивана. Потом — Нику. А потом Валеру.
Они лежали рядом, обнявшись, и смотрели тот самый фильм про любовь, который ещё пять минут назад мог бы показаться Ире трогательным.
Теперь он выглядел как издевательство кинематографа над отдельно взятой девушкой.
Валера, конечно, имел полное право лежать где угодно. Конституция, насколько Ира помнила, этого не запрещала.
Но почему именно у Ники? Почему в обнимку? И почему так уютно, будто им выдали это счастье по талонам, а Иру в списки не внесли?
Ира почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось и оборвалось.  А уже потом, через секунду,  обиделось сразу на весь человеческий род.
Она не стала устраивать сцену. Не потому, что была выше этого. Просто горло перехватило так, что из неё всё равно не вышло бы ничего убедительного.
Разве что писк.
А писк в таких случаях выглядит несолидно.
Ира тихо отступила, так же осторожно вышла из квартиры и прикрыла дверь. Снаружи всё было по-прежнему: лестничная клетка, облупленная краска, запах чужого ужина и мокрой тряпки.
Только жизнь почему-то успела стать совсем другой.
Она выскочила из сталинской пятиэтажки, прошла наискосок через двор, мимо гаражей и голубятни.
Голуби на крыше делали вид, что всё это их не касается. Впрочем, голуби вообще редко принимают участие в личной жизни граждан, если только речь не идёт о хлебе.
Ира быстро пошла в парк, который находился недалеко от дома. Там, убедившись, что поблизости никого нет, она наконец перестала держаться и расплакалась.
Слёзы текли по щекам, нос предательски шмыгал, а сердце болело так, будто его не разбили, а поставили в очередь за колбасой и забыли забрать.

Она спустилась к реке по тропинке между деревьями. Уже стемнело. От воды тянуло сыростью, и Ира немного замёрзла. Настроение было такое, что хоть садись на пенёк и пиши жалобу в небесную канцелярию.
Наверху вдруг заиграла музыка.
Ира подняла голову.
«Дискотека началась, — подумала она. — Им там наверху хорошо и весело. А я тут сижу у реки  и изображаю невесть что».
Она вытерла лицо ладонью и постаралась привести себя в порядок. Получилось не очень, но в сумерках можно было надеяться на лучшее.
«Пойду поднимусь, — решила Ира. — Может, потанцую, и настроение станет хоть немного приличнее. Валерка туда точно не придёт. Он такие тусовки не любит. Он по вечерам книжки читает».
Последняя мысль оказалась особенно обидной.
Читал, значит. Книжки. У Ники на диване.

По вечерам молодёжь со всех районов собиралась в городском парке. Кто-то приходил пешком, кто-то добирался на автобусе до станции, а дальше шёл к танцевальной веранде.
Веранда открывалась в девять. Желающие покупали билет за рубль и танцевали внутри. Снаружи, вокруг металлической решётки, толпились те, у кого рубля не было, и те, кто считал, что настоящая жизнь всё равно происходит не внутри, а около входа.
Из-за решётки веранду называли «клеткой». Название было, в общем, точное: внутри молодёжь прыгала под музыку, снаружи молодёжь наблюдала и комментировала.
Разница между ними составляла один рубль.
Ира поднялась по дорожке и уже хотела поискать кого-нибудь из своих, как вдруг около фонтанчика увидела Светку — подругу детства.
— Светка! — обрадовалась Ира так, будто встретила не подругу, а спасательную шлюпку.
Света обернулась, прищурилась и сразу всё поняла. У нее был редкий талант: она могла по одному лицу определить и несчастную любовь, и двойку по физике, и то, что человек ел на обед.
— Ирка, ты что здесь делаешь? И почему глаза красные? Плакала, что ли?
Ира сначала хотела сказать «нет», но лицо у неё было такое, что отрицать очевидное было бы оскорблением для науки. Поэтому она вздохнула и всё рассказала.
Света слушала, всё больше мрачнея. Потом упёрла руки в бока.
— Да что ж это такое? Где ты только таких уродов находишь? Их что, специально около вашего дома выдают?
Ира промолчала. На защиту Валеры становиться не хотелось, а ругаться сил уже не было.
— Зачем тебе такой козёл? — продолжала Света. — Слушай... а ты не хочешь в Алушту поехать?
Ира моргнула.
— Куда?
— В Алушту. На море. У нас как раз билет пропадает. Томка позже едет. Поехали. Хватит киснуть. Море, знаешь, от всяких Валерок хорошо помогает. Солёная вода, солнце, и вообще там люди загорелые.
— В Алушту… — повторила Ира.
Это слово прозвучало так неправдоподобно, будто Света предложила не поездку, а немедленное переселение на Луну. Ещё утром у Иры были экзамены, Валера и довольно ясное будущее. Теперь будущего не было, Валера оказался сомнительным, зато появилась Алушта.
— А поехали, — вдруг сказала Ира.
Света довольно кивнула, будто именно такого решения и ожидала от здравомыслящего человека.
— Вот и правильно. А то сидишь тут у реки, как русалка без профсоюза.
— А жить мы где будем?
— В палатке. У меня двухместная. Хочешь — со мной ночуй, хочешь свою бери.
— Я с тобой, — быстро сказала Ира. — А ещё что надо?
— На чём лежать будешь, возьми. В идеале — матрас надувной. Или спальник. Или одеяло какое-нибудь, которое не жалко, если оно увидит настоящую курортную жизнь.
— А ещё?
— Консервы, макароны, чай, сахар. Сигареты.
— Я не курю.
— Тогда водку.
— Водку? — удивилась Ира.
— Да. В Алуште водка ценится. Это практически валюта. Где-то доллары, где-то марки, а у нас — водка.
— Свет, может, лучше вина взять?
— Ир, что есть, то и бери. Не до гастрономических капризов. Завтра в восемь утра на станции. Не опаздывай!

Домой Ира подошла уже в состоянии решимости. По свету в окнах спальни и кухни она поняла: родители ещё не спят.
«Наверное, мама читает, — подумала Ира. — А папа курит или пишет. Или делает вид, что пишет, а сам курит».
Она разулась в коридоре и прошла в спальню.
— Мам, я еду в Алушту.
Мама оторвалась от книги.
— Куда?
— На море.
— С Валерой?
— Нет.
Мама посмотрела внимательнее.
— А с кем?
— Со Светой. Мы случайно встретились, она предложила… В общем, билет пропадает.
Словосочетание «билет пропадает» в советской семье обладало почти магической силой. Пропасть могло всё что угодно: билет, заказ, место в очереди, путёвка, дефицитная икра. Но если что-то пропадало, этим надо было срочно пользоваться.
— Ну хорошо, со Светой, — осторожно сказала мама. — А там ещё кто-то будет?
— Ты не знаешь. Там студенческий лагерь. Мам, не спрашивай меня больше ни о чём. Я очень прошу.

Из кухни вышел папа. Вид у него был такой, будто он уже слышал достаточно, чтобы понять: дочь уезжает, подробности опасны, лучше заняться рюкзаком.
— Пап, а где твой рюкзак?
— В кладовке, — ответил он. — Только надо будет вытряхнуть. Там, может, ещё с прошлого похода какая-нибудь геология лежит.
— Я еду в Алушту.
— Я слышал.
— А где вы там будете жить? — спросила мама.
— В домиках, — соврала Ира.
Соврала неуверенно, но с надеждой, что слово «домики» прозвучит достаточно мирно. Палатка, костёр и водка для дезинфекции в эту минуту могли сильно испортить переговоры.
— Но мне всё равно нужны консервы, макароны какие-нибудь, подстилка, чтобы загорать.
Мама вздохнула:
— Ох, девушки шьют да поют, а матери порют да плачут… На чём поедешь?
— На поезде.
— А билет откуда?
— Мам, я же говорю: билет пропадает. Там долго объяснять. У меня к вам с папой одна просьба. Не говорите Валерке, где я. Если придёт.
Родители переглянулись. В этом взгляде было всё: тревога, понимание и осторожное родительское желание немедленно найти Валерку и объяснить ему основы морали.
Мама сказала:
— Хорошо хоть курица в заказе была.
И пошла на кухню доставать из холодильника бройлерного цыплёнка, чтобы запечь его в дорогу.
Курица была большая, важная и явно не подозревала, что станет частью драмы.
Папа достал из кладовки рюкзак и корзинку с запасами. В корзинке хранились сокровища из продовольственных заказов: тушёнка, ветчина, сайра, сардины, кабачковая икра, сгущёнка, лечо.
Всё это выглядело так, будто Ира едет не в Алушту, а открывать филиал гастронома на берегу Чёрного моря.
— Забирай всё, — сказал папа.
— А вы как же?
— Нормально. Мы тут как-нибудь. Макароны у нас ещё есть.
— Пап, не надо столько. Я всё не донесу.
— Если хочешь, я тебя провожу.
— Ладно, спасибо. Завтра разберёмся.

Ира стала собираться. В рюкзак отправились купальник, спортивный костюм, ветровка, пара футболок, бельё и книга. Потому что человек может пережить предательство, дефицит и ночёвку в палатке, но ехать на море без книги всё равно несерьёзно.
Потом она достала старые джинсы, взяла ножницы и решительно обрезала их, сделав шорты. Получилось не совсем как в журнале мод, но довольно смело. Особенно если не смотреть сзади.
Мама дала Ире тридцать рублей. Утром папа добавил ещё десять.
— Пап, спасибо, — сказала Ира и замялась. — Только маме не говори… У тебя… это… случайно водки нет?
Папа медленно посмотрел на неё.
— Водки?
— Ну… там все с собой берут. Для дезинфекции.
Папа молчал несколько секунд. Потом сказал:
— Для дезинфекции, значит.
— Да.
— Ран, царапин и душевных травм?
Ира покраснела.
— Пап…
Он вздохнул, но без злости.
— Ладно. Посмотрим, что у нас там осталось от Нового года. Только учти: дезинфицировать надо с умом.
Ира кивнула так серьёзно, будто только что получила важное медицинское назначение.
За окном уже светлело. Где-то во дворе хлопнула подъездная дверь, загудел ранний автобус, на кухне пахло запечённой курицей.
Впереди была Алушта, море, палатка, Светка и какая-то новая жизнь, в которой Валера пока не числился.
И это, как ни странно, было уже неплохо.