Клад. Часть 3 Глава 8

Глава 8

(Черновик)
-------------

**
     Холод и ночь поглотили в себе не только "Чудище", но и тех кто светом души своей пытался ей
противостоять. В чистых и благих намерениях, кто спасти кто отыскать. Пытаясь разогнать тучи
которые ей были сродни от тех запутанных дорог, что переплетали в человеческих отношениях, и в их
душах буквально всё. От взгляда брошенного со спины, до рук к груди лицо в слезах прижавших. Не в
холод устремлённые глаза, а накинутый платок сиротинку где-то у скирды под дождем согревающий.
Разыгравшись где-то раскаченными ветками в самой гуще сада.. Парка, переходящего в лес, который
когда-то целовал глаза днём увитый скользящими золотыми лучами, вселяя радость и веселье, как
бегущие парубки и девчата к вечерней зорьке, в ночь на Ивана Купала к реке, остались позади где-
нибудь в уплывшем и быть может не найденом венке. Сейчас мокрыми продрогшими стволами были
обращены в размазанную картинку, по которой будто прошелся старый дворник и смёл все краски и все
листья, оставив только ломанные линии, которые схватившись друг за дружку не знают, как укрыться и
как согрется. Замесь дождика уже вытерал и стряхивал капли со лба мокрый пролетающий снег, чем-то
схожий на дальнего родственника, который пришел глянуть, что осталось ему в наследство от той
златоглавой Осени, что закутавшись в свой уже драный платок сидела на берегу, плащущего ставка, теми
кто ронял в него свои живые слёзы. Да, быть может мы видим мир по другому. Не так как видит он себя.
Мы видим его радость и боль, под этими перекошенными ветвями, именно тогда когда нет красоты, ибо
её восполнить в слове проще. Нам же упасть на землю, сказав, тебя мы любим голую и босую, нищую и
голодную, ту какая ты есть. Ни приезжие а проезжающие обращают свои глаза минуя твою боль, за все
столетия, никто тебя не поймёт, а кромя того кто до безумной боли любит тебя. Будет и голодать с тобой,
и умирать с тобой, в своей груди обнимая твоё Русское сердце.
     А в чём-то золото, в чём? Да в бескорыстии своём. Да в той рубахе последней отданной. Да в руке
старухе протянутой, в тех слезах той старухой реки выплаканные, за отцов да за детей своих. Богатство
коего все так желают, быть может и искать не надо, потому как оно в делах твоих. Кому это понять как
не земле твоей и тому кто за тысячу вёрст поступает так-же? отдающий а не мимо проходящий. Пройти
мимо любви своей не смогут, никто не сможет. Да и не проходил никогда Русский человек, мимо любви
своей, сколь-бы не стоял у вещего камня на развилке, всяка дорога к любви и к Богу приведёт.
     Так ли оно? Опомнись, ты ведь не двести и не триста лет назад живёшь! Сейчас время другое! А что,
стала меньше она быть любимой? Думаю нет. Ни земля ни человек Русский живущий на ней, ни любим
ни верен не стал меньше. Потому как и нет другой любви для него, не выстраданной с теми, кто из покон
веку поднимал глаза к этому небу. Ибо всё это золото чрез него даётся. Чем больше любишь ты его, тем
больше и Бога в тебе.
     Время потихоничку уносило на крыльях минуты и мгновения, когда Танюшенька возвращалась домой.
Да, можно и так сказать. Алёнка в своём сердце укутавшая свой цветок, в дрожащих руках согревая
подобие молитвы более ничего не хотела, только-бы не обранить его, не оставить где-нибудь под дождем
или камнем. Не лишиться того, что обрела спустя столько потерянных лет, терзаемая сдавленной болью,
всё ещё не могла осознать, что всё это происходит в заправду. Столь короток был рубеж мгновения
которое перешагнуло через черту в десять лет. Оглянувшись назад? Нет, она не хотела поворачиваться
назад, ибо тогда потеряла бы то что уже никогда бы не обрела, а именно свою душу.   
     После встречи ей стало как-то много легче, как после исповеди, будто тебе отпущены все грехи, и
теперь можно грешить дальше. Нет. Как оберегая цветок неба своего, так и не давала сбросить те оковы
которыми она скрутила то, что отражается и выплясывает беснуясь с острыми зубкаии за спиной. Не
давая пагубе ни малейшего шанса ни слабинки. Всё же сила была в ней, именно это и чувствовала всегда
Танюша. Не пролив слёзы покаявшись, а покаявшись слезами этими душу утереть. Да так, чтоб до бела.
Чтоб ни одного коготочка не осталось. Чтоб не прельститься на прощение, мол "Я чиста". На слабость,
которую в миг разорвут прихоти. Над которой в миг рассмеются похоти. А гордыня плюнет на неё, и
скажет "Ты вообще чья?"
     Это был всего лишь свет в пол шага, но первый и самый трудный. Теперь удержать своё небо,
защитить от поборников своего греха, без молитвы душу тяжко. Непристанной молитвы сила, удержит
чашу, а искушение разобьет, как стекло о камни. Закрытые глаза сделают тебя зрячими, а говение
смирит. Последнее слово будет всегда первым. А сила, приумножится слезами. Сколь духом крепок
должен быть человек, чтоб незащищённого себя из ямы длинною в бездну вытаскивать? Пусть хоть
десять Ангелов тебя поднимут на крыльях, будешь слаб, не совладаешь. Колыхнёшся, это-тоже что
обрушились горы. Возроптаешь, то считай что на угли усадил себя. Сколь всего в человеке слабости?
От колючего слова на языке застрявшего. То, что сам себе говоришь "нельзя", но делаешь улыбаючись.
     Она потихоничку пошла в домик к Олесе, сказав Танюшеньке что хочет побыть одна, а утром вернётся
к себе домой. Где за последние месяцы она и была-то всего пару раз. Танюшенька целовала её лицо, и
шептала, "Я знаю, как дороги эти минуты сейчас для тебя. А Алёнушка. Сердечко тебе подскажет как
быть. Я же буду всегда с тобой. Ничего не бойся миленькая."
     Алёнка обнимая Танюшу не переставала шептать, "Прости меня!"
     Снег с дождём перемешались со слезами, блестели таяли и умирали. Лишь-бы остаться на их лицах.
Двух сестричек подружек, которые были похожи только тем, что были неописуемы в своей красоте. Как
два Ангела, но разных, живущих в одном теле.
     Тонкие брови, качающиеся ресницы. Губы последняя надежда, последняя мысль или строка.. Кисть
Художника, который и умирая не смог бы закрыть глаза, оставляя это совершенство. Тонкие пальцы,
встревоженный снег, линия лиц, спрятанный дождь, плечи, уставший голос, бёдра плачущие кувшинки
в пруду, взгляд, падающие листья. Умирая помнить только то к чему ты не прикоснёшься, ибо это всё
ради чего ты готов будешь прожить ещё миг, чтоб унести с собой, и там на небесах, говорить что ты уже
был в раю, и видел плащущих Ангелов.
     Плетёная корзина оставленная у порога, ленточка подвязанная на дереве, талая вода не бегущая а
ложащаяся, камень придавленный в земле, распустившийся цветок за окном, обеденное солнце,
доигравшая мелодия, уснувшая птица на ветке, не продетая нитка в иголке, хмурый туман, не
затопленная печь, праведный или последний, уходящий или поникший, хрустящая корка, догоревший
луч солнца, привыкший или утомлённый, плетень проважающий журавлей, выбитая колея на дороге,
тишина прижемающая траву на поляне, ухоженный обрывом откос, увязанная кладь, плачущая в
полночь свеча, бьющий ставень февральский и крик ночной птицы..
     Да, наверное так мы видим мир, и это позволяет нам дышать. Лучше страдать всю жизнь, но только
чтоб не коснуться сей вершины в трёх мазках достигнув подлинной красоты. И кто её видит? как
слепой и незрячий. Кто слышит её? но как будто оставался во сне. Почувствовал, дождём умывшись,
Испил, как будто жил уже. Вот так чередуются холодные ночи, открытая книга последний абзац, через
запах твоих ладоней прочтённая, будто плачет навзрыд слепая душа. А сердце всё так-же готово прыгать
в огонь. Ах как много троп не исхоженных, отделяющих свинец от золота, по которым молча идём. Молча
ждём, молча вскидываем руки в молитве, холодны и немощны, не ищем зовём. Как остаться с этой
болью кепучей до самого донышка, чтобы верить что вместе умрём. Но есть тот, кто укрывает наши
головы у койки скрипучей, кто последним тебя обнимал, слышал голос с колен твой зовущий; "Ангел мой,
для тебя, я дышал."
     Посторонись угрюмый мир! Мы только эту ночь опишем, среди тех, кто остался один.
     Петя же обезумевший от того, что не может найти Танечку, искал уже не в саду а далеко в глубоком
лесу, в который невольно забрёл, в порыве своего сокрушенного сердца.
     Деревья слились как изорванные тучи. Чёрное небо перемешало холод и мокрый снег. Бугры
пролысины в кустах, как мрачные хижины, будто прятали лесных жителей в потьмах. Крики филина,
косматые ветки, будто пляшет кто-то за холодной спиной. Бьются немощь и всполох в силок угодившие,
прижемая к земле то всхлипы то вой. Что-то прячет душа, под корягами буреломами, под угольями
чёрными, и размытой тропой. Заблудившись средь песен и далёкими криками, будто стынет с отчаянием
боль. С полымя да и в прорубь, а потом ещё раз, да крещёной водой. Эка вздрогнет вся, да откинется,
после крикнет, "Неужто живой?" Так и сунется сквозь крамешные заросли, что взрастали заплетая твой
сад. Было золото под ногами, стали вороны, и ещё, тот кто Богу был рад. Хворостинка тонюсенька, да
схватившись за край, слёзы льются с очей жгучие, и улыбка хоть сразу же в рай. "Ты ведь Ангел я знаю,
я видел тебя!" когда камнем валялся помяная Отца, Сына, и святаго Духа, под крестом, изодравши все
ноги, принял то, от чего задрожала душа, и не смел ни глаза вскинуть к небу ни вымолвить слова, только
руки к лицу прижемал.
***

27. 05. 2026г

Продолжение следует;

(Глава опубликована не полностью)